Глава 18

Эмилия

Минуты кажутся часами. Часы вечностью. Он стоит рядом, как неподвижная каменная глыба, излучающая напряжение. Я сижу на краю грубого стула у кровати, пальцы бессознательно вцепились в край одеяла. Внутри тихая, безумная молитва, обращенная ко всем богам, и к науке, на которую я поставила все.

Пожалуйста. Пусть сработает. Пусть он поправится.

Я наблюдаю за каждым изменением. За каждым вдохом больного. Пот на его лбу, липкий и холодный, начинает подсыхать. Неравномерное, хриплое дыхание выравнивается, становится глубже, реже. Мускульные подергивания стихают. Каждый новый признак, как вспышка света в темноте. Мозг лихорадочно анализирует… снижение температуры — хороший знак, угнетение ЦНС может быть как следствием отравления, так и действием седативных компонентов в моей смеси…

Я верю. Я должна верить, что это выздоровление.

Дыхание совсем стихает, переходя в ровный, глубокий сон. Я почти осмеливаюсь выдохнуть.

— Император. На границе…, — в дверях появляется другой стражник, говорящий тихо, но по нему видно, что это срочно.

Император бросает на меня тяжелый взгляд.

— Оставайся здесь. Следи за его состоянием. Никуда не отходи от него, — он указывает на одну из женщин, похожую на местную медсестру, с кожей, отливающей перламутром. — Ты. С ней. Любая помощь. Приказ. Просьба. Все, что скажет Эмилия, ты обязана выполнить. Даже если она попросит тебя достать лунный цветок в середине зимы.

— Как скажете, — кивает она.

Он уходит, и в комнате становится легче дышать, но напряжение не спадает.

— Принесите небольшой тазик воды и чистый лоскут ткани, — спокойно говорю я женщине.

Она смотрит на меня с недоверием, секунду колеблется, потом, видимо, вспомнив, приказ, кивает и скрывается.

Я смотрю на спящего драконида. Его лицо, прежде искаженное гримасой боли, теперь расслабленно. Цвет кожи выровнялся, ушел тот мертвенно-синеватый оттенок.

— Ты поправишься, — шепчу я, больше для себя. — Я знаю, твой организм сильный. Должен быть сильным.

В ответ лишь тихий скрип кровати под его телом.

— Знаю, знаю, скоро станет легче. Главное, продержись. Я верю, что ты справишься.

Мне приносят воду. Я смачиваю ткань и осторожно обтираю его лицо, шею, руки, смывая следы пота и боли. Ритуальное движение, успокаивающее и меня.

Под моими пальцами кожа теплая, но уже не обжигающая. Он засыпает все глубже, его дыхание становится едва слышным. Мои собственные веки тяжелеют, как свинцовые шторы. Адреналин отступает, оставив после себя пустоту и ватную усталость, которая проникает в каждую кость. Голова клонится.

— Всего минутку, — шепчу я, кладя голову на сложенные на краю кровати руки. Мне нужна одна минутка, чтобы просто не думать.

И проваливаюсь.

Не в черную пустоту, а в сон. В воспоминания.

Я маленькая. В комнате пахнет пылью и сухими травами. Рядом со мной женщина. Ее лицо размыто, как будто я смотрю на нее сквозь запотевшее стекло. Я не вижу черт ее лица, только чувствую тепло, исходящее от нее, и мягкость руки на моих волосах. Перед нами на грубом столе разложены пучки растений.

— Это зверобой, солнышко. Он заживляет раны не только на теле, но и в душе. А это чабрец. Он дает силу и отвагу, когда страшно, — ее голос колыбельная, полная безграничной любви и терпения.

— Мама, а я смогу вылечить всех людей в нашем королевстве?

Размытое лицо склоняется ко мне.

— Всех спасти невозможно, дорогая. Даже высшим силам такое неподвластно, но ты… Твоя главная цель в этой жизни — помочь как можно большему числу людей. Ты должна их спасать. Как бы сложно ни было. Они будут верить в тебя. Так же, как я верю в тебя. Всегда помни это.

Воспоминание тает, как дым, но чувство в груди. Это горячее, щемящее обещание остается, наполняя сон теплом.

— Эмилия!

Голос. Резкий. Громкий. Он врезается в сон. Я вздрагиваю всем телом, сердце замирает, потом бьется с бешеной силой. Голова отрывается от рук.

Я сижу на стуле. Руки на краю кровати. Я уснула. Паника накатывает волной.

— Больной! — выкрикиваю я и тут же вскакиваю.

Больной лежит на кровати… смотрит на меня. Его глаза странного, янтарного цвета, открыты и ясны. Уголки его губ поднимаются в слабой, но явной усмешке.

— Ты… цел?! — выкрикиваю я хриплым, спросонья голосом.

— Благодаря вам. Спасибо, — говорит он, и его голос, хоть и слабый, но звучит твердо.

Облегчение, острое и головокружительное, смывает всю усталость. Он жив. Он говорит. Он благодарит. Но мой взгляд мечется по комнате, ища того, кто звал меня по имени.

Женщины-медсестры нет. Вокруг никого. Но я уверена. Это был его голос. Император. Я ни с кем не спутаю его низкий, властный, прорезавший сон голос. Но его здесь нет. Тогда как такое возможно?

— Госпожа!

Дверь открывается. В комнату входит стражник в доспехах, но не тот, что был раньше.

— Эмилия, прошу, следуйте за мной.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Но больной. Он только пришел в себя. Ему требуется уход и осмотр. Я должна…

— Не переживайте. За ним присмотрят. Это требование Императора.

Я киваю, бросаю последний взгляд на больного, быстро даю ему рекомендации на ближайшие часы…покой, только вода, наблюдение. Он кивает, еще раз благодарит. И я иду за стражником.

Опять эти бесконечные, петляющие каменные коридоры. Мы поднимаемся выше, воздух становится еще холоднее и суше. Пока мы не останавливаемся перед массивной дверью из темного, почти черного дерева.

— Дальше сами. Прошу прощения, — говорит стражник, отступает и растворяется в тени коридора.

Я стою перед дверью. Что теперь? Наказание? Допрос? Делаю глубокий вдох и осторожно стучу.

— Войдите, — раздается из-за двери тот самый голос. Это точно был он. Но как я смогла его услышать?

Толкаю тяжелое полотно вперед. Оно поддается с удивительной легкостью.

Он замер у огромного, узкого окна, за которым бушует ночь, и видны лишь очертания далеких горных пиков.

Он стоит спиной ко мне. Высокий, мощный, его плечи, кажется, держат тяжесть всего этого замка, всего его мира. Силуэт в полумгле зала, освещенного лишь голубоватым светом кристаллов, невероятно притягателен в своей силе, своей абсолютной одинокой власти. Что-то в груди сжимается. Не страх, а что-то щемящее, почти стыдливое. Я тут же гоню прочь эти мысли. Не сейчас. Не с ним.

Он поворачивается.

И я замираю. Его глаза. Обычные, холодные, синие человеческие глаза сейчас… меняются. Зрачки сужаются, вытягиваясь в тонкие вертикальные щели, как у кошки. Или как у дракона. Он смотрит на меня сквозь эту узкую щель, и, кажется, видит не только меня, но и все, что было в той комнате: мой страх, мою наглость, мой сон у постели больного.

— Ты спасла его, — говорит он. Голос ровный, без интонации.

Я киваю. Слов нет. Горло пересохло.

— Ты действовала как правитель. Взяла на себя ответственность. За жизнь. За решение. За последствия. Несмотря на то, что я усомнился в тебе. Позволил своим эмоциям взять верх над разумом. Ты настояла и сделала так, как посчитала нужным. И я за это тебя уважаю, — он делает паузу, и его зрачки медленно возвращаются к обычной круглой форме. — Запомни то, что ты сделала. Это было…достойно такой, как ты.

Я ждала всего. Гнева. Осуждения за нарушение табу. Указания на мою “ересь”. Но в его голосе… нет этого. Там звучит сухое, сдержанное уважение.

Он подходит к столу, берет оттуда небольшой предмет и протягивает мне. Это простой ключ из темного металла.

— С этого дня у тебя будет личная комната. На этаже выше. Там есть окно. И книги, которые могут тебе пригодиться. Тебе больше не нужно ночевать в лазарете.

Я смотрю на ключ, лежащий на его ладони, потом поднимаю на него глаза. Это не наказание. Это… благодарность. Признание. Шаг вперед. От трофея к чему-то, что имеет право на личное пространство.

Осторожно, как бы боясь, что он передумает, беру ключ. Он холодный и тяжелее, чем кажется.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Сегодня отдохни. Не возвращайся в лазарет. Выспись, как следует, — мягко говорит он, отворачиваясь обратно к окну, к своей ночи и своим горам.

Я выхожу, сжимая в ладони холодный металл. В груди странная смесь из остатков паники, головокружительного облегчения и где-то глубоко, очень осторожно, теплящийся уголек чего-то нового.

Надежды? Признания? Или просто осознания, что в этой игре со смертью и властью я сделала свой первый, очень рискованный, но правильный ход.