Глава 3

Эмилия

Я стою, сжимая в ладони тот злополучный флакон. Холодное стекло жжет кожу. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Смесь чужого отчаяния и моей собственной, яростной решимости и желания не сдаваться. Я не та, кем они меня считают. И сейчас я должна это доказать. Если не для себя, то для той, чье место заняла.

— Я не виновна, — говорю я, и голос звучит четче, чем я ожидала.

Он не дрожит. В нем слышится та самая внутренняя сталь, которая всегда помогала мне в горах, когда нужно было сделать еще один шаг, уже не веря в свои силы. Но внутри все хрупкое, уязвимое. Я чувствую, как эта девушка, Эмилия, хочет сжаться и плакать от несправедливости, но я не она.

— Это не мое зелье. Кто-то подменил его. Я могу это доказать.

Отец смотрит на меня. В его глазах нет прежней ледяной решимости. Там сейчас что-то другое. Тяжелое, усталое раздражение. Как будто я непослушный ребенок, который снова затеял скандал.

— Доказать? — его голос глухой, без эмоций. — Ты уже все доказала результатом, Эмилия.

— Принесите мою тетрадь! — выпаливаю я, почти не думая. Слова вырываются сами, подсказанные чужим инстинктом. — Синюю, в кожаном переплете. Она в моих покоях. Все мои формулы, все расчеты дозировок там. Вы увидите! В рецепте, который я создала, нет корня чертополоха! Там его просто не могло быть! Роберт выпил не то лекарство.

Я сама в замешательстве от собственной уверенности. Я не видела эту тетрадь. Но я чувствую ее. Чувствую тяжесть в руках, шершавость кожи на обложке, запах чернил и засушенных листьев между страницами. Это ее память, прорывающаяся сквозь туман.

— Она врет! — тут же взвизгивает Моргана, бросаясь вперед. Ее прекрасное лицо искажено гневом, но в движениях нет истерики, только холодный, яростный расчет. — Она просто пытается выгородить себя! Она опозорила наш род, искалечила человека, а теперь ищет оправдания в своих пыльных книжках!

— Мои пыльные книжки уже спасали сотни жизней, когда нас настигали болезни, — вырывается у меня. Я смотрю прямо на нее, и на миг мне кажется, что я вижу не сестру, а соперницу на смертельной дуэли. — Твои же рецепты всегда требовали доработок, Моргана. Моих доработок. Доработок, над которыми именно я карпела днями и ночами, чтобы довести их до идеала. Помнишь эпидемию лихорадки? Твое зелье не помогало. Пришлось исправлять его. Мне. Хотя, тогда ты всем сказала, что это было сделано тобой! Ты лгала. Ты присваивала себе мои заслуги. Всегда!

Я не знаю, откуда берутся эти слова. Они текут, как будто кто-то другой говорит моими устами, вытаскивая наружу старые, горькие обиды.

Моргана бледнеет, но ее глаза загораются еще ярче.

— И что? Это не дает тебе право мнить себя лучше всех. Я лишь попросила тебя мне немного помочь! Думаешь, только ты можешь создавать лекарства? Я работала! Я создала идеальное средство! А ты… ты из-за своей гордыни погубила Роберта! Не смогла смириться с тем, что у кого-то может получиться лучше! Я говорила о том, чтобы начать с моего зелья. Чтобы сперва испробовали его, но даже отец отказался в меня верить! И все из-за тебя!

— Хватит! — отец ударяет кулаком по ручке своего кресла. Звук, как выстрел, эхом отражается от каменных стен. Он выглядит измотанным до предела. — Одного случая с Робертом достаточно. Я не позволю устраивать здесь еще один эксперимент на живом человеке.

— Но, отец! — Моргана настаивает, и в ее голосе слышится не просто обида, а какая-то лихорадочная, хищная решимость. Она не отступит. Она хочет добить. — Ты сам сказал, что тот, кто найдет настоящее лекарство от этой болезни, заслужит особое доверие! Ты обещал наградить этого человека властью! Разве справедливо, что ее ошибка перечеркивает мой успех? Приведи больного! Дай мне доказать! Я же твоя дочь! Твоя кровь, а ты ставишь Эмилию на ступень выше меня!

Отец смотрит то на нее, с горящими от нетерпения глазами, то на меня, с трясущимися руками и флаконом в кулаке. В его взгляде читается мучительная борьба. Он устал от этого спора. Устал от нас. И в этой усталости рождается слабость.

— Привести больного из карантинного барака, — наконец, глухо говорит он одному из стражей. — Того, что на грани.

Наступает тягостное ожидание. Моргана стоит, выпрямившись, как победительница. Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле. Что она задумала?

К нам приводят мужчину. Его поддерживают под руки двое слуг. Он выглядит ужасно. Кожа серо-зеленая, в липком поту, глаза запавшие и полые. Он хрипит на каждом вдохе. И снова удар в память.

Он стоит передо мной. Перед Эмилией. Еще держась на ногах.

— Вы обещали, госпожа, что я увижу, как мои дети вырастут, — его глаза полны слепой, безграничной веры.

— Я найду способ, — говорю я, и в груди сжимается железный обруч ответственности.

Моргана достает из складок платья бутылек. Такой же прозрачный, как мой, но жидкость в нем чуть темнее, с янтарным отливом. Она подходит к больному.

— Отец, ты сам сказал, — ее голос звенит металлической ноткой, — что тот, кто сможет найти лекарство, получит право голоса. Надеюсь, ты сдержишь свое слово.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, Моргана вливает содержимое флакона в рот мужчине, сжимая его челюсти, так чтобы он не выплюнул. В его глазах мелькает дикий, животный испуг. Его взгляд на миг находит меня, словно ища спасения.

Все замирают.

Сначала ничего. Только его тяжелое, хриплое дыхание. Потом… дыхание меняется. Выравнивается. Свист и хрип исчезают. Цвет лица, этот мертвенный серо-зеленый цвет, отступает, сменяясь слабым, но здоровым румянцем. Он делает глубокий, чистый вдох и выдох. Первый, наверное, за много дней. На его лице появляется выражение невероятного, блаженного облегчения.

Зал ахает.

Моргана отступает, и на ее лице расцветает торжествующая сияющая улыбка.

— Видишь, отец? Я же говорила! Я справилась! Это моя победа! Это я сделала!

Отец смотрит на выздоравливающего на глазах мужчину, и в его глазах что-то меняется. Суровая складка у рта разглаживается. Взгляд, который он бросает на Моргану, полон нового, тяжелого уважения и… облегчения. У него есть решение. Есть тот, кто может спасти королевство. И это не я.

А мое тело действует на автомате. Еще до того, как я осознаю, что делаю, я делаю рывок, выхватываю из ее расслабленной руки пустой флакон и подношу к носу.

Вдох. Глубокий, насыщенный. Такой, чтобы почувствовать каждую нотку аромата, каждую деталь, даже самую крохотную.

И мир рушится.

— Это мое! — вырывается у меня крик, полный такого отчаяния и ярости, что я сама вздрагиваю. — Это я сделала это лекарство! Не то что выпил Роберт, а ЭТО!

Я тычу пальцем во флакон. Запах… он сложный, многослойный: корень солодки, цветы бузины, экстракт сосновой хвои… и та самая, едва уловимая нота, которую я добавила, чтобы “научить” иммунитет справляться с этим недугом. Это моя формула. Формула Эмилии.

— Хватит, Эмилия! — Моргана вырывает флакон обратно, ее лицо искажает презрительная злоба. — Ты всегда отнимала то, что принадлежало мне! Хоть здесь смирись с тем, что ты проиграла! Ошибаться — не преступление. Преступление — не признавать этого.

— Нет, нет, нет, — я качаю головой, шатаясь. В глазах темнеет. Я снова подношу к носу первый флакон с запахом корня чертополоха. Глубокий вдох. — Это ты… Моя формула здесь, в “твоем” лекарстве. А здесь… здесь использовали вытяжку из корня чертополоха, но обработанную иначе. Она приводит не к лечению, а к параличу нервов! Я не могла так ошибиться!

Мои руки трясутся так, что стеклянные флаконы звенят, ударяясь друг о друга.

— Смирись, сестренка, — Моргана говорит уже почти ласково, но в этой ласке холод. — Ты допустила ошибку. Страшную ошибку. И за нее нужно платить. Прими это с достоинством.

— Эмилия, твоя сестра права. Прекрати оправдываться! — отец встает, и его низкий и рычащий голос, наполняет зал. Вся его временная нерешительность исчезает. Передо мной снова стоит правитель, выносящий приговор. — Смирись. В этот раз ты не оправдала доверия. Не только моего, но и всего народа, который верил тебе. Который, рассчитывал на тебя. Прими наказание с честью, которой заслуживает наш род.

— ЭТО НЕ Я! Она меня оклеветала! Она украла мое лекарство!

Мой собственный крик оглушает меня. Голос срывается, дрожит. Мозг лихорадочно мечется, ищет лазейку, слова, факты, которые перевернут все. Но есть только это ужасное, всепоглощающее чувство несправедливости.

— Эмилия! — его голос разрывает тишину не криком, а тихим, страшным шепотом, от которого кровь стынет в жилах. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет больше ни гнева, ни разочарования. Только какая-то глубокая, древняя скорбь. — Посмотри на себя. На кого ты стала похожа. Думаешь, твоя мать гордилась бы тобой, увидев, как ты отказываешься принять реальность? Как ты пятнаешь ее память своим упрямством?

Воздух выбивает из легких. Моя мать. Я ее не помню. В моих воспоминаниях пустота. Но в груди Эмилии, в этой чужой, израненной душе, которую я теперь ношу, поднимается черная, всесокрушающая волна боли.

Это боль потери, боль от того, что ее имя использовали как оружие. Ее сердце рвется на части, и я чувствую, как по моим щекам катятся горячие, непрошеные слезы. Я стираю их тыльной стороной ладони, грубо, ожесточенно.

Из моих губ вырываются слова. Тихие, хриплые, полные чужой, накопленной годами горечи. Я не знаю, что они значат, но говорю их:

— Ты… ты вновь совершаешь одну и ту же ошибку, отец.

Лицо отца меняется мгновенно. Все кровь отливает от его кожи, оставляя мертвенную бледность. Его глаза расширяются в немом, абсолютном ужасе. Как будто он увидел призрака. Как будто я вонзила ему в сердце нож, о котором знали только они двое.

Он отшатывается, хватаясь за спинку кресла, чтобы не упасть. Его взгляд на миг становится совсем пустым, потерянным. Потом он медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямляется. Он больше не смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня.

— Уведите ее, — говорит он, и его голос звучит тихо, бесцветно, как пепел. — Сейчас же. Чтобы я… чтобы я ее больше не видел.

На этот раз руки стражей хватают меня по-настоящему, крепко, не оставляя надежды на сопротивление. Я не дергаюсь. Я просто смотрю на него, на этого сломленного, страшного в своем горе человека. И понимаю, что только что нащупала какую-то тайну. Самую страшную тайну этого дома.

Меня уводят. Но в кулаке, прижатом к груди, я все еще сжимаю тот первый, ядовитый флакон. Единственную улику. И новую, жгучую загадку.

Ошибка. Какую ошибку он совершил?