Глава 4

Эмилия

Дверь захлопывается за моей спиной с глухим, окончательным щелчком тяжелого засова. Звук, от которого сжимается все внутри. Я остаюсь одна.

Комната. Ее комната. Высокая, с узким окном, забранным кованой решеткой. Воздух пахнет пылью, воском и слабым, почти угасшим ароматом цветов. Такое ощущение, что здесь давно никто не живет, что очень странно.

Я делаю шаг, и ноги подкашиваются. Прислоняюсь к холодной каменной стене, скольжу по ней вниз, пока не оказываюсь сидящей на полу. Колени подтянуты к подбородку. Так сижу, не двигаясь, пытаясь просто дышать. Дышать сквозь ком в горле, сквозь чужой ужас и свою собственную, леденящую растерянность.

Что делать? Как вернуться? — вертится в голове навязчивая и бессмысленная мысль.

Последнее, что помню по-настоящему — это ледяной ветер, крик Леры и… и белый-белый свет, поглотивший все. Смерть? Неужели сошла лавина? Из-за нее мы упали в пропасть? Или это все плод моего воображения от пережитого ужаса?

Может, тут сработает тот же принцип? Может, чтобы меня выбросило обратно в мой мир, нужно снова оказаться на грани? Сделать что-то смертельно опасное? Мысль о Горах Смерти, которые ждут меня завтра, уже не кажется чем-то абсурдным и опасным. Она кажется билетом домой.

Но что, если там, в горах, где мы остановились, уже никого нет? Что если лавина накрыла всех, и возвращаться… некуда? Что если мое тело лежит там под тоннами снега и льда, и это… это навсегда?

От этой мысли становится физически плохо. В горле встает тошнотворный ком. Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать картинки, но они лезут сами. Лицо Леры, искаженное ужасом, белый хаос, холод, пронизывающий до костей…

Чтобы отвлечься, я поднимаюсь и начинаю медленно осматриваться. Полки, заставленные склянками и сушеными травами. Стол, заваленный свитками пергамента и странными инструментами. То ли хирургическими, то ли алхимическими. И в углу большое, в потускневшей серебряной раме, зеркало.

Подхожу к нему, почти не дыша. И вижу ее.

Это совсем не я.

В отражении девушка лет двадцати, может, чуть больше. Бледная, слишком бледная кожа, будто она редко видела солнце. Светлые, почти белые волосы, заплетенные в тяжелую, но уже растрепанную косу, спадающую на плечо. Высокие скулы, тонкий нос, губы, сжатые в узкую, упрямую линию. И глаза… Большие, голубые глаза, цвета утреннего неба. Сейчас в них читается моя паника, мое смятение. Но в их глубине, в форме разреза, в темных кругах под ними, читается что-то другое. Усталая мудрость. Грусть. Одиночество.

Я подношу руку к зеркалу, касаюсь холодного стекла там, где должно быть мое лицо.

— Кто ты? — шепчу я беззвучно. — И куда ты делась? Почему я оказалась на твоем месте?

Меня отвлекает тихий, почти призрачный стук в дверь. Не громкий и настойчивый, а осторожный, словно кто-то за дверью боится, что его услышат. Потом щелчок замка, скрип петли.

Ко мне в комнату входит та самая женщина. Та, что плакала в углу зала. В ее руках деревянный поднос. На нем миска с чем-то парящим, кусок хлеба и кружка.

— Покушай, милое дитя, — говорит она тихо. Ее голос мягкий, с хрипотцой, как у того, кто давно привык говорить шепотом. Она ставит поднос на стол, избегая моего взгляда. — Со вчерашнего дня у тебя и крошки во рту не было. Наверное, ты изголодалась совсем.

Со вчерашнего дня? Меня тут… голодом морят? Или Эмилия просто забыла поесть? От этой простой, бытовой жестокости снова подкатывает тошнота.

— Ты же так долго работала над этим средством… Днем и ночью не выпускала из рук травы, да коренья… и все зря, — продолжает она, вытирая руки о передник. В ее глазах всё та же глубокая, безысходная жалость.

— Как же зря? — вырывается у меня. Мне становится жаль эту уставшую, печальную женщину. — Оно же помогло! Тот мужчина… он выздоровел! Разве спасение жизни может быть “зря”?

Она наконец поднимает на меня глаза. В них бездонная печаль и… знание. Она определенно что-то знает. Или догадывается о том, что Моргана обманом забрала мое творение. Хотя могу ли и я сама знать об этом наверняка? Может, все эти воспоминания ложные?

— Но ведь не вам суждено получить за это заслуги, дитя мое, — говорит она тихо и отворачивается, поправляя уже и так безупречно стоящую миску.

Я вижу, что она знает. Знает все. И это знание съедает ее изнутри.

— Прошу, — говорю я, и голос звучит тише, слабее, чем хотелось бы. Почти как у той, чье лицо я видела в зеркале. — Скажите мне… вы верите мне? Верите, что это я создала то лекарство?

Женщина замирает. Потом медленно оборачивается. На ее изможденном, испещренном морщинами лице появляется что-то вроде улыбки. Горькой, но бесконечно нежной улыбки.

— Конечно, верю. Как не верить, когда ты с самого младенчества на моих руках. Когда твоя мать, светлая ей память, сама лично доверила мне тебя и свои знания.

Моя мать? Опять она.

Сердце сжимается при одном только ее упоминании.

— Моя мать… обучала меня? — осторожно спрашиваю я.

Женщина смотрит на меня пристально, ее глаза вдруг округляются от какого-то внезапного подозрения.

— Ты… не помнишь?

Ловлю себя на том, что внутри все сжимается. Опасность. Надо соврать. Улыбаюсь, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

— Конечно, помню. Просто… голова идет кругом от последних событий. Все как в тумане.

Кажется, она соглашается с моей версией или просто не хочет бередить мою рану. Она кивает, и в ее взгляде снова появляется та же бесконечная жалость.

— Кушай, дитя мое. Пока не остыло. Тебе нужны силы.

Я сажусь перед подносом. В миске густая похлебка с кусками корнеплодов и ячменем, пахнет дымком и тимьяном. Хлеб грубый, темный, но свежий. И как только запах доходит до меня, живот предательски и громко урчит.

Я начинаю есть сначала осторожно, потом почти жадно. Еда простая, но она кажется невероятно вкусной. Может, от голода, а может, от того, что это первый знак простой человеческой доброты в этом кошмаре.

Пока я ем, женщина… Агата, это имя всплывает само собой. Она тихо рассказывает. Ее голос, монотонный и убаюкивающий, словно стирает границы времени.

— Помнишь, ты была совсем крошкой, а уже тянулась к ее травникам? Она сажала тебя рядом, на этот самый стул, — Агата указывает на массивный дубовый табурет у камина. — Давала тебе в руки сухие листья и учила: “Это шалфей, он лечит горло. А это мята, она успокаивает и дарит сон”. А ты такая серьезная, вникала, будто тебе не пять лет, а все двадцать пять. Вы столько времени проводили вместе с ней, изучая травы и их свойства, — она вдруг улыбается, но ее улыбка быстро меркнет.

Я замечаю это, а еще я обращаю внимание на то, что она не говорит про Моргану. Ни слова. Как будто второй дочери никогда и не существовало в тех солнечных, травяных воспоминаниях. Хочется спросить, но я не решаюсь. Не сейчас.

— Она за тебя душу бы отдала, — шепчет Агата, и в ее глазах стоят слезы. — И я… я обещала ей. Что буду беречь тебя как зеницу ока, но я не справилась. Не уберегла. Прости меня, дитя мое.

Я доедаю похлебку, чувствуя, как по телу разливается сонная теплота. Но мысли уже проясняются.

— Агата… не вини себя. Лучше расскажи, что будет завтра? В тех горах?

Лицо женщины становится суровым, решительным. Она подходит ближе, опускается на корточки рядом со мной, чтобы быть на одном уровне, и берет мои руки в свои.

— Послушай меня, Эмилия. Там… там не просто сурово. Там и вправду смертельно опасно. Но я… я подготовлю для тебя кое-что. Травы, мази, которые смогут помочь. Кое-какую еду в дорогу спрячу. Одежду потеплее.

— Но вас же накажут, если узнают! — вырывается у меня. Мысль о том, что эта добрая, хрупкая женщина может пострадать из-за меня, ужасает.

Она качает головой, и в ее взгляде вдруг вспыхивает стальная решимость, которой я никак не могла ожидать.

— Это мой долг. Мой долг перед твоей матерью. Я поклялась оберегать тебя, и я сделаю это. Даже если это будет последнее, что я сделаю в этих стенах.

Она говорит это так просто, так безапелляционно, что у меня перехватывает дыхание. Это не пустые слова утешения. Это готовность идти до конца.

И я понимаю. Все намного серьезнее, чем я думала. Это не просто семейная склока, не просто несправедливое обвинение. Здесь замешано что-то большее. Старая клятва. Память о мертвой матери. И Горы, в которые отправляют на верную погибель.

Агата встает, берет пустой поднос.

— Отдыхай. Постарайся уснуть. Ночью, когда все уснут, я вернусь.

Она уходит, и замок снова щелкает. Но на этот раз звук не кажется таким окончательным. Потому что в этой каменной темнице у меня появился союзник. Один-единственный, но настоящий.

Я смотрю на свои утонченные, с легкими шрамами от порезов и ожогов руки. Руки Эмилии. И впервые с момента пробуждения задаюсь вопросом не “как вернуться”, а “что здесь произошло”? И почему я, а точнее, она должна за это заплатить.