Глава 21

Эмилия

Я делаю несколько шагов к лестнице. Каждый шаг отдается в висках тяжелым, мерным стуком.

Подчинись. Уйди. Прислушайся. Это разумно. Это безопасно. Логика, мой последний бастион в этом безумном мире, выстраивает железные аргументы.

Он буря, а я тростинка. Он древняя сила, а я случайная гостья в чужом теле. Подчинись.

Но сердце… эта мятежная, непредсказуемая мышца, внезапно пропускает удар. Не от испуга, нет. От какого-то внутреннего толчка, глубокого и необъяснимого. Я останавливаюсь на самом краю каменной площадки, там, где камень обрывается в черную пустоту.

Ветер, свистящий между зубцами башни, треплет мои волосы, забирается под плащ и леденит кожу, но я уже почти не чувствую этого холода. Все внутри меня горит. Я прислушиваюсь к этому пожару.

К хаосу чувств. К липкому страху, еще не отступившему после его ночного вторжения. К колючей, неудобной благодарности за то, что он показал мне эту угрозу, а не просто приказал спрятаться. И к чему-то еще… жгучему, настойчивому, влекущему. Странной, непреодолимой потребности не бежать от эпицентра шторма, а остаться в нем.

Рядом с ним. Не как испуганная мышь, не как пассивный свидетель, а как… что-то большее. В знак чего? Неведомой солидарности? Доверия, выстраданного в лазарете? Или просто ненасытного, опасного любопытства, которое оказалось сильнее инстинкта самосохранения?

Я медленно разворачиваюсь, преодолевая сопротивление собственного страха. Он стоит спиной ко мне, у самого края парапета, неподвижный, как статуя. Его темный силуэт, мощный и незыблемый, вырезан на фоне трепещущих огней внизу, как печать абсолютной власти на пергаменте ночи.

— Позволь мне отправиться с тобой, — слова рождаются сами, выскакивая из горла, прежде чем разум успевает их схватить.

Тишина после них оглушительная. Я сама не верю, что произнесла это вслух. Рука рефлекторно взлетает ко рту, зажимая его, глаза расширяются от ужаса перед собственной дерзостью. Что я наделала?

Он оборачивается. Не быстро, а смертельно медленно. Ветер отбрасывает прядь черных, как смоль, волос на его высокий лоб. И его взгляд… это уже не просто ледяная сдержанность. Это глубина арктического разлома, под тонким льдом которого бурлит и клокочет раскаленная магма холодной ярости. Этот взгляд не видит ничего вокруг. Он прожигает насквозь.

— Что? — один-единственный вопрос, высеченный из гранита. Но в нем океан неверия, презрения к моей наглости и безраздельной власти, привыкшей к немедленному повиновению.

Во рту пересыхает. Но что-то внутри, вопреки всему, затвердевает. Какая-то струна натягивается до предела и не желает лопаться. Я опускаю дрожащую руку, расправляю плечи, чувствуя, как дрожь в коленях не исчезает, но превращается в странную, ясную вибрацию решимости. Это уже не паника. Это готовность к прыжку в пропасть.

— Возьми меня с собой, — повторяю я, и в этот раз мой голос звучит на удивление ровно, гораздо увереннее, чем я ожидала. — Я хочу увидеть все своими глазами. Не со слов. Не с безопасной высоты этой башни. Я хочу понять.

Он смотрит на меня так, будто я только что предложила ему что-то до ужаса нереальное.

— Ты уверена? — его голос опускается еще ниже, становится густым, как деготь, и таким же опасным. — Это не место для твоего просвещения, Эмилия. Там нас ждет грязь, железо, кровь и их страх. Там смерть пахнет по-разному, в зависимости от того, кто умирает. И предательство… оно там пахнет так же, как и в том тронном зале, где тебя оклеветали, но только без парфюма и бархата.

Его слова должны отшвырнуть меня, заставить отступить. Но вместо этого они лишь подливают масло в тот странный внутренний огонь. Мне страшно. Страшно до тошноты, до спазмов в животе. Этот страх древний, животный, он живет в каждой клетке. Но сейчас он не хозяин положения. Я киваю, не в силах оторвать от него взгляд, впиваясь в эти синие, пылающие льдом глубины.

— Уверена.

Он замирает. Секунды тянутся, как часы. Он изучает меня, и я вижу, как в его глазах проносится сомнение, какое-то странное сочувствие, откровенное презрение к той глупости, что заставляет смертную проситься в самое пекло… и там, в самой глубине, вспыхивает и гаснет та самая искра. Искра того же неутолимого любопытства, что зажглась в его глазах в лазарете, когда я спорила с ним о медицине. Интерес к аномалии. К человеку, который не ведет себя предсказуемо.

— Как пожелаешь, — наконец изрекает он, и в его голосе слышится не предостережение, а скорее холодное пророчество. — Но потом не жалей. И, Эмилия…

— Да? — я уже делаю шаг к нему навстречу.

— Не принимай все близко к сердцу. То, что ты увидишь, никого не сможет оставить равнодушным.

— Я хочу увидеть правду, какой бы страшной она ни была, и если ты мне позволишь…, — я запинаюсь, не зная, как обратиться к нему по имени. — Император, — добавляю я. — Я хотела бы увидеть все собственными глазами.

— Уильям, — тихо произносит он. — Для тебя я не Император, а просто Уильям.

— Уильям, — повторяю я, смакуя его имя на губах, и понимая, что уже ничего не будет так, как прежде. Все изменилось.