Глава 24

Эмилия

Ветер ревет в ушах. Слезы наворачиваются на глаза, уже не от ветра, а от перегрузки чувств, текут по моим щекам и мгновенно замерзают. Я вцепляюсь в него так, что, кажется, кожа на пальцах навсегда останется в форме его шипов. Я чувствую, как подо мной двигаются могучие пласты мышц, как вздрагивает его тело при особенно мощном взмахе крыльев.

И вдруг острая, узнаваемая боль. Не физическая. Душевная. Среди хаоса знамен, среди грубо сколоченных щитов, я вижу знакомый символ. Герб моего отца. Его люди здесь. Его солдаты, его рыцари, наемники на его службе… все они участвуют в этом безумном набеге.

Мне становится физически плохо. В глазах темнеет, к горлу подкатывает ком. Зачем? Ради чего? Он же не может не знать, что никогда не победит Императора в его же горах, на его земле. Это чистейшее безумие. Это… Это жертвоприношение. Но кого? Своих же людей? И ради чего? Гордость? Политическая игра, правила которой я не понимаю?

Мой отец… он же сам твердил, что никто не возвращается с этих краев, и все равно… он отправил их сюда. Своих солдат на верную гибель.

Или… или все это было ложью? Может, он знал? Знал, что отсюда есть выход? Но тогда…

— Эмилия, держись, — доносится до меня рык Уильяма. Я крепче хватаюсь за его шипы, стараясь отогнать все свои мысли, но они клешнями вцепляются в сознание.

Мы немного снижаемся, но остаемся на высоте. Холодным, всевидящим оком он наблюдает, как его подданные методично, неумолимо зачищают долину, превращая угрозу в дым и пепел. Он проверяет свои границы, но вскоре мы разворачиваемся. Летим обратно, к замку, который теперь виден как монолитная, неприступная черная громада, вросшая в гору.

Он опускается на ту же самую башню с грацией, невероятной для его размеров. Его лапы мягко, как пушинка, касаются бездушного камня, не вызывая даже вибрации. Он пригибается, опуская плечо и шею почти до самой поверхности, создавая пологий спуск.

Я, онемевшая, вся состоящая из дрожи и ошеломления, сползаю по его шее. Мои ноги подкашиваются, едва коснувшись твердого, надежного камня. Я держусь за выступ парапета, чтобы не упасть, мир вокруг плывет.

И снова происходит какая-то странная магия. На этот раз обратная. Его огромная, драконья форма начинает светиться изнутри тем же самым синеватым, холодным светом. Контуры сжимаются, тают, кости с тихим хрустом возвращаются в человеческие пропорции. Чешуя бледнеет, сливается, превращаясь в ткань темного, простого камзола и брюк.

Кожа приобретает привычный оттенок. И самое непостижимое…на нем одежда. Та самая, в которой он был до превращения. Она не рвется, не спадает. Она просто… является его частью, возвращаясь из небытия вместе с человеческим обликом. Он выпрямляется передо мной. Он снова человек. Только дыхание чуть чаще обычного, а в глубине синих глаз все еще пляшут крошечные отблески далекого, уже угасающего пламени.

Он подходит. Не просто близко. Практически вплотную. Я чувствую остаточное тепло, исходящее от его тела. Не жаркое, а глубокое, как от нагретого солнцем камня. И запах дыма, ночного ветра, холодного камня и чего-то неуловимого, древнего.

— Ты удовлетворила свое любопытство? — спрашивает он, и его голос звучит непривычно хрипло.

Я могу только кивнуть. Слова застревают где-то в горле, раздавленные тяжестью увиденного. Глаза застилают не слезы, а какая-то пелена шока. В голове калейдоскоп ужасающих кадров.

— Зачем…, — силюсь я выдавить хоть что-то и замираю.

— Зачем они здесь? — договаривает за меня он. В его глазах нет ни тени сомнения, ни капли жалости. Только усталая, выжженная, тысячелетняя убежденность. — Затем, что им всегда мало. Всего. Власти, чтобы повелевать даже тем, что им не принадлежит. Богатства, чтобы заполнить бездонную пустоту внутри. Они видят нечто запретное, сильное, и их первая, единственная мысль — не “оставить в покое” и не “уважать”. Они думают о том, как бы это завоевать, украсть, сломать, присвоить. Весь мир за пределами моих гор, вся ваша короткая, шумная история строится на этой жажде. Твой отец, — он произносит эти слова без эмоций, как диагноз, — послал их сюда. Не в надежде победить. Он не настолько глуп. В надежде, что в суматохе, в хаосе, его шакалы что-нибудь урвут. Кусок земли, артефакт, секрет. Или что я, разгневанный, совершу ошибку. Выйду из тени. Покажу больше, чем нужно. Он играет в свои бесконечные, мелкие игры, даже когда на кону жизни тех, кем он якобы правит.

Он смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то тяжелое, почти похожее на сочувствие. Но не к ним. Ко мне.

— Теперь ты видишь настоящую цену. Не только моего гнева, который для них — просто стихийное бедствие. Но и их собственной… природы. Их “человечности”, которой ты, кажется, все еще пытаешься найти оправдание.

— Но откуда они… узнали, что я жива? Что ты не убил меня? Мой отец, люди в нашем королевстве… они все как один твердят о том, что еще никто не возвращался с этих земель, — я задаю этот вопрос без малейшей надежды на то, что он на него ответит, но он отвечает.

— То, что слышите вы и что знает твой отец, слишком разнится. Многие его подданные возвращались с моих земель. Я не безжалостный зверь. У меня есть границы разумного, но вот твой отец…

— Что ты хочешь этим сказать? — сердце на мгновение пропускает удар. Нет. Мой отец же не мог так поступать со своим народом? Он бы не стал.

— Эмилия, — он делает еще один шаг ко мне. Мы оказываемся практически вплотную друг к другу, но я не двигаюсь с места. — Порой люди бывают страшнее зверей. Я не знаю, куда твой отец отправляет тех, кто возвращается, но здесь я их больше не видел.

— Но ты же... я видела, как твои подданные... как они расправляются с такими, как я. С теми, кто пришел на твои земли.

— Только с теми, кто виновен и несет в себе угрозу. Я не трогаю тех, кто оказался заложником ситуации. Выбор есть у всех, кто переступает границы моих земель, но не каждый делает его в сторону здравого смысла. Многие надеются нажиться, не думая о том, какова будет цена.

— Получается, что…

— Что уже довольно поздно, Эмилия. Тебе стоит отдохнуть. Я провожу тебя в твои покои.

Я стою перед ним, прислонившись к холодному камню парапета. Все мое тело дрожит от перегрузки, от ужасающей правды, что сейчас вливается в меня, как расплавленный металл, выжигая последние иллюзии.

И с каменной, беспощадной ясностью приходит понимание. Единственный злодей здесь не Уильям. Это мой отец. И если я вернусь, то еще неизвестно, чем это для меня закончится, но… что-то или кто-то, внутри меня требует того, чтобы я вернулась.