Глава 25

Эмилия

Сон не идет. Он бежит от меня, как тень от света. Как только веки смыкаются, перед внутренним взором встают картинки: летящие огни в долине, искаженный болезнью или яростью знакомый герб и его глаза… синие, вертикально-щелевидные, полные древней ярости.

Но хуже всего — тихий, настойчивый вопрос, который сверлит мозг изнутри.

Почему?

Почему отец так легко отказался? Не просто от правосудия, а от меня. От дочери. Даже если он верил в мою вину… разве любовь, разве долг отца не должны были хоть что-то значить? Хоть тень сомнения? А вместо этого — каменное лицо, приговор и взгляд, в котором я была уже не Эмилией, а проблемой, которую нужно устранить.

Я ворочаюсь на огромной, слишком мягкой кровати. Роскошь, которая несколько часов назад казалась спасением, теперь душит.

Слишком тихо. Слишком просторно. Слишком одиноко. После нескольких тщетных попыток заснуть, я поднимаюсь на ноги. Накидываю на ночную рубашку первый попавшийся плащ и выхожу в коридор.

Ночной замок кажется совершенно не таким, как днем. Днем здесь кипит жизнь. Здесь повсюду шаги, голоса, лязг доспехов. Сейчас же гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким свистом ветра в бойницах.

Мои босые шаги эхом отражаются от полированного каменного пола. Они звучат громко, как удары сердца. Я иду без цели, просто чтобы двигаться, чтобы разогнать тяжелые мысли. Коридоры петляют, лестницы ведут то вверх, то вниз, и я почти теряюсь, пока не набредаю на открытую дверь.

Из нее струится тусклый, рассеянный свет, будто от одной-единственной лампы или камина. Он манит теплом в этом каменном холоде. На цыпочках подхожу к двери, заглядываю внутрь.

Это не тронный зал и не личные покои. Это что-то вроде кабинета. Высокие полки до потолка, заставленные не только книгами, но и странными артефактами. Сверкающими кристаллами, причудливыми механизмами, окаменелыми останками существ, которых я не могу опознать.

В центре расположился массивный стол из темного дерева, заваленный картами и свитками. И у огромного, забранного решеткой окна, спиной ко мне, в кресле сидит мужчина. Он неподвижен, смотрит в ночь, в чернильную тьму за стеклом, где изредка мерцают звезды.

— Вам тоже не спится? — тихо говорю я, не в силах удержаться.

Он разворачивается. Медленно. Уильям.

В тусклом свете камина он выглядит иначе. Не монолитом власти, а… человеком. Усталым. Его обычно безупречные черные волосы слегка растрепаны, темный камзол расстегнут. Лицо не выражает ледяную сдержанность, как это бывает всегда. Сейчас на нем отпечаток глубокой усталости.

Под глазами залегли темные круги. В уголках его губ острее проступили морщинки. Но глаза… глаза не изменились. Они все такие же синие, все такие же сосредоточенные и опасные. В них нет сонливости. Только вечное бдение. Такое чувство, будто он никогда по-настоящему не отдыхает. Никогда не выключается.

— Почему ты не спишь? — спрашивает он вместо ответа. Голос тихий, хрипловатый от молчания.

— Не смогла заснуть, — отвечаю я, делая неуверенный шаг внутрь. Комната пахнет старым пергаментом, кожей, дымом и чем-то горьковатым, как полынь. — Можно?

Он слегка кивает. Я прохожу и опускаюсь на низкий диван у камина. Мягкая кожа с легким скрипом принимает мое тело, и я невольно расслабляюсь, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой.

— Ты же лекарь. Можешь создать средство для сна, — замечает он, глядя на огонь.

— Я в этом не нуждаюсь. Просто… то, что мы видели…, — я замолкаю, не зная, как выразить этот клубок отвращения, тоски и растерянности. — Мне тяжело осознавать, что люди, с которыми я жила, с которыми делила кров… могут быть настолько ужасными. Жадными. Готовыми на смерть и убийство ради… ничего.

— Дело не в них, — спокойно, почти отстраненно отвечает он. Не оборачиваясь. — Дело в том, кто отдает приказы. Кто зажигает искру в сухом хворосте.

В его словах нет злости. Только холодная, беспощадная констатация факта. От этого становится еще горше.

— Но почему? — вырывается у меня. — Почему мой отец… зачем ему это? Что он надеялся получить, посылая людей на верную смерть?

Уильям наконец полностью разворачивается, чтобы взглянуть на меня. Его синие глаза в полумгле кажутся бездонными.

— Власть — это не только то, что у тебя есть. Это и то, чего у тебя нет, но хотят другие. Возможно, он хотел спровоцировать меня на что-то. На выход из тени. На ошибку. Или просто хотел показать своим людям, что он “действует”, что он бросает вызов монстру. Я тебе это уже говорил. Других причин я пока не встречал, Эмилия.

Он говорит об этом так просто, что мороз пробирается под кожу. Я смотрю на него, на эту усталую, прекрасную, чудовищную фигуру в кресле, и чувствую не страх, а острую, щемящую жалость. К нему. К себе. Ко всем, кто оказался винтиками в этой бесконечной, бессмысленной игре.

Он встает. Не резко. Медленно, как будто каждое движение дается с усилием. Подходит к камину, опирается о каменную полку, смотрит в пламя. Его широкая и мощная спина напряжена.

— Тебе лучше вернуться в свои покои, Эмилия, — говорит он, и в его голосе впервые слышится не приказ, а что-то вроде… предостережения. Строгого, но не лишенного заботы.

— А как же мой “рациональный” план лечения спазма мембраны, который ты у меня просил?

— В этом уже нет нужды.

Я вижу, как мышцы на его спине играют под тонкой тканью камзола. Вижу, как он сжимает пальцы на каменном уступе так, что костяшки белеют. Ему тяжело. Тяжело держать себя в руках. Не из-за гнева. Из-за чего-то иного. Из-за усталости, одиночества, что, кажется, витает в этой комнате.

— Почему?

— Потому что ты уже все мне доказала. В ту самую ночь, когда, вопреки всему, смогла спасти драконида. Ты не послушала меня. Ты сделала так, как считала нужным, и это спасло его. Благодаря тебе он жив, и я больше не смею сомневаться в твоих способностях, — спокойно проговаривает он, разворачиваясь ко мне спиной.

И в этот момент во мне просыпается не просто сочувствие. Во мне просыпается желание. Острое, физическое, пугающее своей силой. Желание подойти. Прикоснуться. Обнять эту каменную спину, прижаться к ней, почувствовать живое тепло под тканью, разделить эту тяжесть. Просто чтобы не быть одной. Просто чтобы хоть на миг этот хладнокровный дракон почувствовал что-то человеческое.

Я встаю. Делаю шаг. Потом еще. Он не оборачивается, но я вижу, как его плечи еще больше напрягаются. Он чувствует мое приближение.

— Я… хотела бы вернуться домой. Я скучаю по нему, — тихо говорю я, останавливаясь в шаге от него. Я чувствую исходящее от него тепло. Оно обжигает кожу сквозь тонкий плащ.

Он резко оборачивается, и его взгляд, полный внезапного непонимания и раздражения, пронзает меня.

— Что? После того, что они сделали? После того, как твой отец…

— Ты не понял, — качаю я головой, не отводя глаз. — Я скучаю не по ним. А по дому. По своей комнате. Там есть кое-что… что оставила мне мама. Я хотела бы это забрать.

Он смотрит на меня, будто я говорю на неизвестном языке.

— Почему не взяла сразу?

— Мне запретили. Не дали даже узелок с травами взять, и если бы не стражник, которому я когда-то помогла, то я, возможно, не продержалась бы в твоих горах и пары часов.

— Это глупо, — отрезает он, но в его тоне уже нет прежней твердости. — Возвращаться туда ради безделушки, после того, как тебя отвергли и отправили умирать.

— Это важно для…, — я запинаюсь. Хочу сказать: “для Эмилии”. Но это уже не совсем правда. — Для меня, — заканчиваю я и, кажется, я с каждым днем становлюсь с ней все больше одним целым. Ее память, ее чувства… они становятся моими. И эта вещь — часть ее. Часть меня.

— Это опасно, — говорит он тихо. Его взгляд становится пристальным, изучающим.

— Я знаю. И я пойму, если ты запретишь, — искренне отвечаю я. В голосе слышна вся моя тоска, вся растерянность.

Он долго смотрит на меня. Молчит. Я вижу, как в нем борется раздражение, недоверие, понимание… и странная, едва уловимая мягкость. Он видит, как мне тяжело. Видит, что это не каприз.

— Город давно погружен в сон, — наконец говорит он, отводя взгляд к огню. — Твои покои, скорее всего, нетронуты. Я могу отнести тебя туда. Ненадолго.

Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой. Не только от возможности получить вещь. От возможности увидеть. Увидеть, что осталось. Увидеть, помогло ли мое зелье тем, кто был болен. Проверить свои худшие подозрения.

— Я согласна, — выдыхаю я. — Пусть ненадолго, но я хотела бы забрать то, что важно моему сердцу.

Он поворачивается ко мне, и его лицо снова становится суровым. Опасным. Лицом правителя.

— Это не прогулка, Эмилия. Я не хочу рисковать твоей жизнью и здоровьем. Малейшая опасность, и мы возвращаемся. Ты будешь делать только то, что скажу. Поняла? Ради твоего же блага.

— Я поняла.

Он начинает давать инструкции. Говорит о том, как мы спустимся на одну из дальних башен, как мне нужно будет пройти по внутренним переходам замка, знакомым мне с детства. Он говорит, что сможет меня “оставить” в тени арки, ведущей во внутренний сад, откуда уже видна дверь в мои старые покои.

— Откуда… откуда ты все это знаешь? — вырывается у меня против воли. — Столько подробностей. Деталей. Строение замка отца…

Он на секунду замолкает. Смотрит на меня своими пронзительно-синими глазами.

— Ты просто многого не знаешь, Эмилия. Но всему свое время, — загадочно отвечает он и продолжает. — У тебя будет всего десять минут на то, чтобы забрать свою вещь. Не больше. Потом я уйду, — чуть тише добавляет он и отворачивается.

Я слушаю, киваю, но в душе понимаю, что он лжет. Он не оставит меня. Не бросит одну в замке отца. Но проверять это знание я не хочу.