Глава 26

Эмилия

Он снова превращается в дракона. На сей раз я уже не так парализована страхом, но трепет и благоговение никуда не делись. Он подхватывает меня, и мы взлетаем. Не так высоко, как в прошлый раз, а практически скользя над скалами, прячась в тени. Пролетая сначала над его землями, потом над землями моего отца, и стоит мне увидеть знакомые места, как все в груди сжимается.

Стягивается тугим спазмом. Это мой дом. Место, откуда меня выгнали с позором. Место, где каждый близкий человек меня предал. Я хочу злиться, но чувства Эмилии сильнее. Она тоскует, страдает, но не из-за места, а из-за того, что больше не может помогать тем людям, которые в этом нуждаются.

Через несколько минут мы приземляемся на плоскую крышу одной из полуразрушенных сторожевых башен. Мгновение, и Уильям снова в человеческом облике. Он указывает на узкую, потайную дверь, ведущую вниз.

— Десять минут, Эмилия. Не больше. Я буду ждать тебя здесь. Если что-то пойдет не так, то кричи. Громко. Я останусь здесь и буду наблюдать за ситуацией, за стражей.

Я киваю и, не теряя ни секунды, проскальзываю в темноту лестницы.

Меня окутывают знакомые запахи. Пыль, сырость, запах старого дерева и… болезни. Замок действительно кажется вымершим. Ни огней в окнах, ни голосов из-за дверей. Только ветер гуляет по пустым коридорам.

Я бегу в свои покои. Сердце колотится уже не от страха, а от лихорадочной спешки. Думаю о времени, о том, что надо успеть. Вот поворот. Вот длинный коридор с гобеленами, теперь покрытыми паутиной. Вот дверь в мои… ее старые покои.

Я толкаю ее. Моя комната не тронута. Беспорядок на столе, разбросанные свитки. Все точно так же, как и было в тот день, когда меня выгнали.

Я сразу направляюсь к узкому резному ларцу у изголовья кровати. Мое тело знает, что делать. Разум помнит, где и что лежит. Я открываю небольшую дверцу у изголовья. Внутри, на бархатной подкладке лежит небольшая серебряная подвеска в виде сплетенных ветвей. Она принадлежала моей маме. Я сжимаю ее в ладони, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Это ее слеза. Эмилии. Чувство благодарности распирает меня изнутри.

— Не сейчас, Эмилия. Сначала вернемся обратно. Нельзя, чтобы нас увидел отец.

Я оглядываюсь, хватаю с полки несколько самых ценных травников и небольшую коробочку с семенами редких растений. Все это запихиваю в заранее приготовленную сумку из мешковины.

Выбегаю из комнаты. Уже направляюсь обратно к Уильяму, как что-то внутри меня сжимается. Оборачиваюсь. Позади меня лазарет. Я должна туда сходить. Проверить. Убедиться, что людям становится легче.

Разум кричит остановиться, но сердце, которое болит за тех несчастных, сильнее.

Я разворачиваюсь и крадусь по коридорам вниз. Шаги кажутся оглушительно громкими в этой тишине. Иду босиком, каменный пол холодит ступни.

Лазарет находится в другом крыле. Я подхожу к тяжелым дубовым дверям и вижу, что из-под них пробивается тусклый свет. Затаив дыхание, я останавливаюсь, прислушиваюсь. Сердце замирает вместе со мной. Я осторожно подкрадываюсь и заглядываю в щель между дверью и косяком.

Внутри, посреди зала, стоят двое. Отец и Моргана.

Отец выглядит ужасно. Он постарел лет на десять. Лицо осунулось, глаза впали, но в них не гнев, а паника. Настоящая, животная паника. Он ходит взад-вперед, сжимая и разжимая кулаки.

Моргана же стоит уверенно. На ее лице не торжество, а высокомерное, ледяное раздражение. Как будто ее отвлекли от чего-то важного.

— Ничего не случится, если умрет еще несколько сотен человек! — слышу я ее резкий и пренебрежительный голос. — Это естественный отбор, отец. Слабые умрут, сильные выживут. А мы сохраним ресурсы.

— Замолчи! — отец оборачивается к ней, и в его голосе такая ярость и отчаяние, что я вздрагиваю. — Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Это не просто чума, пришедшая извне! Это твое “лекарство”! Оно не лечит, оно лишь усыпляет болезнь, а потом она возвращается снова! Уже умерло больше сотни человек! И счет растет с каждым часом! Немедленно найди, как это исправить! Найди формулу, которая будет работать!

— А откуда я ее возьму? — огрызается Моргана. — Эмилия сожгла все мои записи, прежде чем ее изгнали! Я тебе говорила, но ты не слушал!

Я едва сдерживаю рвущийся наружу крик. Это ложь. Чистейшая ложь. Моргана просто не знает, как улучшить мое лекарство. Потому что она не знает всех трав, которые я использовала.

Шаги отца становятся громче. Он подходит ближе к двери. Я отскакиваю в сторону, прижимаясь к холодной стене, за массивной каменной колонной. Он не выходит. Он останавливается прямо у двери, и его голос становится внезапно опустошенным, полным такой беспросветной тоски, что внутри все сжимается.

— Из-за тебя… из-за твоей зависти и твоих интриг я изгнал единственную, кто способен был нас спасти. А ты стоишь здесь и говоришь, что несколько сотен жизней ничего не значат? — доносится до меня предельно четко. Он делает паузу, и в этой тишине слышен его тяжелый, прерывистый вздох. — Найди способ. Немедленно. Иначе… мне придется тебя казнить. Публично. И наш род на этом вымрет. Потому что та, кто мог это исправить…, — его голос срывается. — Потому что ее уже точно не вернуть.

Ко мне приходит осознание. Мое лекарство не помогло полностью излечить наш народ. Значит, то, что я увидела тогда, было лишь временным улучшением. Маска, под которой болезнь продолжала свое дело. Значит, нужно усилить формулу. Улучшить. Использовать другие травы, добавить коренья. Мозг лихорадочно соображает, что и где можно улучшить, чтобы лекарство давало не временный эффект, а излечивало окончательно.

Дверь скрипит. Я вздрагиваю, сильнее вжимаясь в каменную колонну. Отец выходит из лазарета и медленно бредет по коридору, не замечая меня. За ним, бросив презрительный взгляд на его спину, выходит Моргана. Она выглядит скорее озадаченной, чем напуганной.

Как только их шаги затихают, я выхожу из-за колонны и проскальзываю в лазарет.

Картина внутри бьет по нервам. Полутемный зал, полный стонов. Те же симптомы, что и раньше. Лихорадочный блеск в глазах, хриплое дыхание, та же серая кожа. Моя формула лишь отсрочила конец, но не спасла окончательно.

Я крадусь между койками, стараясь не смотреть на лица. Иду к дальнему крылу, к месту, где лежат безнадежные. И там, на последней койке у стены, я вижу его. Того самого мужчину, которому Моргана влила мое лекарство на суде. Он жив. Но его состояние ужасное. Глаза закрыты, губы шепчут что-то несвязное.

Я подхожу, осторожно касаюсь его горячей, потной руки. Он вздрагивает и открывает глаза. Они мутные, полные страдания. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет узнавания. Секунда, и его зрачки сужаются. Он пытается приподняться.

— Ты… Эмилия, — сипит он. — Ты жива…

Я пугаюсь, хочу отпрянуть, но он с неожиданной силой хватает меня за запястье.

— Подожди… не уходи…, — каждое слово дается ему с мукой. — Спаси меня. Ты же… клялась, что поможешь.

Сердце разрывается на части. Я чувствую, как слезы подступают к горлу.

— Разве… разве лекарство Морганы… разве оно не помогло? — тихо шепчу я, уже зная ответ.

Он мотает головой, и в этом движении чувствуется безысходность.

— Нет… Оно обмануло. Сначала стало легче… я думал, что спасен. Потом… все вернулось. Люди умирают один за другим. Это надо исправить… За эти дни… уже больше сотни… Эмилия…

Его рука ослабевает, но он не отпускает. В его глазах мелькает последняя искра надежды. И эта надежда направлена на меня. На ту, кого объявили предательницей и изгнали.

Внутри все бушует. Я должна помочь. Но зачем? Меня изгнали. Пусть сами ищут спасения. Это уже не мое дело. Но, глядя в эти угасающие глаза, чувствуя его хватку на своей руке, я не могу. Не могу так поступить. Это противоречит всему, чем я жила. Это против моих принципов. Против того, что так важно для Эмилии.

Я слышу чьи-то шаги в коридоре. Медсестра, стражник или Моргана. Я не знаю, но не могу больше здесь оставаться.

— Я найду способ, — быстро шепчу я ему, наклоняясь ближе. — Я найду способ тебя спасти. Как и обещала. Клянусь. Но ты… ты не должен говорить, что видел меня. Никому. Понял?

Он не в силах говорить. Он лишь слабо моргает, но я вижу его согласие.

Я вырываю руку, срываюсь с места и бегу прочь из лазарета, из этого зала смерти и предательства. Бегу наверх, к башне, к тому, кто сейчас мое единственное спасение, мое единственное убежище.

Но мое сердце, разорванное на части, остается здесь. Остается у этой койки, рядом с умирающим, которому я поклялась. Остается с новой, страшной правдой. Я должна создать лекарство. Настоящее лекарство, которое сможет их спасти.