Глава 27

Эмилия

Я выскакиваю на крышу. Холодный ветер безжалостно бьет мне в лицо, смешиваясь с горячими слезами. Уильям все еще стоит там, где оставил меня перед всем этим кошмаром.

Он в своем обличии дракона. Огромный, черный, дышащий паром в ночном воздухе.

Без слов, на автоматизме, я забираюсь на его спину, цепляясь пальцами в знакомые шипы. В одной руке сжимаю мамин медальон так, что металл впивается в ладонь.

— Улетаем, — сухо бросаю я, глотая ком в горле. — Прямо сейчас. Прошу тебя, — слезы все сильнее сжимают горло.

— Эмилия, — его рык звучит, как подземный гул или раскат грома перед бурей.

— Не сейчас, — сквозь зубы отвечаю я. — Пожалуйста, давай поговорим об этом немного позже.

Он взмывает в небо одним мощным толчком. Я прижимаюсь к его чешуе, не в силах смотреть вниз, но потом все же заставляю себя обернуться.

Мой дом. Тот самый замок, где росла Эмилия. Где были солнечные комнаты, запах трав из травницы, тихие разговоры с мамой, чье лицо я так и не могу вспомнить. Он уменьшается, превращаясь в игрушечную крепость, в пятно света среди темных полей. И с каждым метром высоты что-то в моей груди рвется с корнем. Это не я. Это она. Эмилия. Ее душа, привязанная к этим камням, вопит от боли расставания.

И я злюсь на нее. Безумно, иррационально злюсь.

— Прекрати! — взываю я к ее сознанию. — Они предали тебя! Выбросили! Отец предпочел политику, сестра зависть, а ты все еще тоскуешь по этому проклятому дому! Ненавидь их! Откажись! Посмотри, куда мы летим! Там, в горах, нет места предательству. Там холодная, но чистая сила. Там он. Там безопасно.

Но ее сердце, наше общее сердце, не слушает. Оно ноет тупой, старой болью, как незаживающая рана. Я зажмуриваюсь, пытаясь унять эту внутреннюю бурю, но слезы сами текут из моих глаз, высыхая на щеках солеными дорожками.

Замок Уильяма встречает нас глухой, безмолвной тишиной. Мы опускаемся на крышу одной из башен. На ту самую, откуда до моих покоев всего пара тускло освещенных коридоров.

Я спрыгиваю с его мощной спины и устремляюсь вдаль. Прочь от него. От разговора. От этого назойливого гула в ушах.

Я забегаю в свою комнату, закрываю дверь. Прижимаюсь к ней спиной. Тепло от камина кажется фальшивым. Я не могу долго стоять на месте. Отталкиваюсь от двери, и начинаю ходить по комнате из стороны в сторону.

— Я должна что-то сделать. Должна помочь. Должна спасти невинных, — шепчу я в пустоту комнаты.

Дверь открывается. Уильям замирает на пороге. Я оборачиваюсь и на одном дыхании говорю ему все, что накопилось.

— Они умирают. Все. И лекарство Морганы… мое лекарство не помогает. Оно только усыпляет болезнь, а потом она возвращается и убивает. Его нужно срочно доработать. Изменить формулу. Добавить другую концентрацию трав. Мой отец… он в панике. Он не знает, что делать. Он просил…, — я не договариваю, понимая абсурдность своих слов.

Уильям слушает, не двигаясь. Его лицо все так же не выражает ни единой эмоции, но в синих глазах я читаю не сочувствие, а холодную, аналитическую оценку.

— И? — произносит он наконец. — Что изменилось, Эмилия? Они сделали свой выбор.

— Это не их выбор! — взрываюсь я. — Те люди в лазарете не выбирали, меня предавать! Они просто болеют! Они доверяли нам… мне! Я не могу просто позволить им умереть!

— Ты можешь, — его голос ровный, спокойный. — Это и есть сила. Умение позволить случиться тому, что должно случиться. Твое желание бежать туда и спасать тех, кто отрекся от тебя — не добродетель. Это слабость. Сентиментальность, которую используют такие, как твоя сестра.

— Это не слабость! Это долг! — кричу я, подступая ближе к нему. — Я целитель! Моя мама была целителем, травницей! Я клялась маме, народу, что буду помогать!

— Ты давала клятву своему народу, и он растоптал ее! — его голос впервые повышается, в нем звучит резкая металлическая нота. — Ты думаешь, если ты вернешься с чудодейственным снадобьем, то они падут перед тобой на колени? Нет. Они снова найдут способ использовать тебя, обвинить, отобрать дело всей твоей жизни и избавиться от тебя, когда все будет сделано!

Мы стоим нос к носу. От него исходит такой жар, что мою кожу начинает покалывать. Воздух трещит от напряжения. Я вся дрожу от гнева и обиды.

— Так что, по-твоему, я должна сидеть здесь и смотреть, как гибнут сотни невинных, потому что их король — подлец, а моя сестра беспринципная?!

— Да! — гремит он, и в его глазах вспыхивает ярость, но за ней я впервые вижу что-то иное. Не холодный расчет, а… отчаянное раздражение. — Потому что это единственный разумный выход! Потому что это опасно! Потому что в этот раз они не остановятся на изгнании, Эмилия! Они просто убьют тебя, чтобы скрыть правду и присвоить твои труды себе! Как ты этого не понимаешь?!

— А как ты не понимаешь, что я не могу так жить?! — я почти кричу, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Зная, что могла помочь, но не помогла?!

Он смотрит на меня, его челюсти напряжены до хруста. Внезапно, словно срываясь с цепи, он выкрикивает слова, от которых у меня перехватывает дыхание.

— Потому что я боюсь тебя потерять! Как ты этого не понимаешь?!

Тишина.

Она оглушает громче любого крика. Его слова висят в воздухе, раскаленные и невероятные. Он дышит тяжело, словно только что пробежал милю, а его глаза, такие ясные и опасные, смотрят на меня с обнаженной, сырой яростью, в которой нет ничего, кроме страха. Страха за меня.

Все мои аргументы, вся моральная правота мгновенно испаряются. Я просто стою и смотрю на него. На этого древнего, могучего дракона, который только что признался в человеческой, почти детской слабости. Он боится. Не за свой трон, не за политику. Он боится за меня.

У меня не находится слов. Только тихий, сдавленный выдох. Гнев тает, оставляя после себя странную, щемящую пустоту и… тепло. Опасное, сбивающее с толку тепло.

Он первым отводит взгляд, резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что с полок звонко падают несколько склянок.

Я остаюсь одна, прижимая к груди мамин медальон и все еще слыша эхо его голоса: “Я боюсь тебя потерять”.