Глава 28

Уильям

Каменные коридоры давят на плечи. Обычно я их не замечаю, но сегодня каждый блок будто сдвинулся внутрь, сужая пространство до размеров могилы.

Эмилия не понимает. Совсем ничего не понимает.

Она дышит неосторожностью, пропитана ею до самого нутра. Это самоубийственное сострадание скоро сожрет ее. Погубит.

Но ее запах... Проклятье, этот запах. От него сводит скулы, и под кожей начинает плавиться все, что еще держало меня в узде.

Это не просто запах трав и мыла, которым пахнет любой лекарь или травник. Это искра. Та самая “молния”, которая ударила меня в тот день, когда ее нога едва ступила на мою землю. Я помню тот миг. Помню, как она выглядела в тот момент, когда ее хотели схватить. А потом в пещере. Я смотрел на нее и не мог понять, почему мир перестал существовать за пределами ее фигуры.

А потом вспышка. Озарение. Странное чувство в груди, и я осознал, что она моя истинная. Истинная, которой у меня быть не должно. Чистая случайность, злая насмешка судьбы. Если бы не мор, выкашивающий их королевство, если бы не ее сестра, присвоившая себе ее заслуги, я бы никогда ее не встретил. Никогда не узнал бы этой связи. Но нет. Я, как последний глупец, позволил себе проверить, кого занесло на мои земли. Ведомый звериным чутьем, рванул по следу. И я же, позволил ей зажечь во мне то, что должно было вечно спать во тьме.

Теперь это глупое, липкое, абсолютно человеческое чувство, тянет меня к ней не хуже стальной цепи, впившейся в солнечное сплетение. И что самое страшное… я боюсь не за королевство. Не за границы. Я боюсь пустоты в лазарете, где уже привык видеть ее, склонившуюся над книгами или над больными. Я боюсь тишины, которая воцарится в мире, если ее не станет. Этот страх сводит с ума похлеще любого яда.

Возвращаюсь в свои покои. Здесь огромные залы, высокие своды, но мне тесно. До дрожи, до ломоты в костях. Все потому, что здесь нет ее. Я мечусь по этому роскошному капкану, как зверь, загнанный в угол собственными инстинктами.

— Нет! Так не может продолжаться! — вырывается из груди глухим рыком.

Пара движений и одежда летит на пол. Иду в уборную. Мне нужна вода. Ледяная. Такая, чтобы свело мышцы, чтобы она выжгла эту пульсирующую под ней жажду.

Тихий стук в дверь разрывает тишину. Я застываю, перекрывая воду. Набрасываю штаны на мокрое тело, ткань противно липнет к бедрам. Капли воды сбегают по животу, возвращая в реальность, но ни на каплю, не остужая.

Стук повторяется. Он становится настойчивее.

Распахиваю дверь, готовый увидеть кого угодно: стражника, слугу, советника. Кого угодно, только не...

Эмилия.

Она стоит на пороге, и воздух в коридоре словно вспыхивает.

— Уильям, я…, — начинает она и тут же замолкает. Ее взгляд скользит по мне и падает вниз, на мокрую грудь, на сбившиеся штаны. Я вижу, как она тяжело сглатывает. Как нервно теребит пальцы изящных рук. Как жар заливает ее щеки.

— Эмилия? — мой голос, всегда железный, срывается на хрип. — Проходи.

Это неправильно. Так не должно быть. Ей нельзя быть здесь. Нельзя находиться в моих покоях. Но я уже отступаю, впуская ее внутрь. Она делает неуверенный, робкий шаг. Потом второй.

Горло сжимает так, что не вздохнуть. Кровь грохочет в висках горным обвалом. Она здесь. В моей комнате. Захлопываю дверь. Глухой удар заставляет ее вздрогнуть всем телом.

Эмилия оборачивается, испуганно глядя на дверь. На единственный путь к спасению. Затем, скользит взглядом по мне и снова отворачивается.

— Уильям, тебе стоит... одеться, — выдыхает она, и этот хриплый голос режет по нервам наждаком. — Я пришла поговорить, — говорит она в стену, и каждое слово дается ей с трудом.

— О чем? — мой голос обретает привычную твердость, но внутри все дрожит. Вот она. Рядом. И я чувствую каждой клеткой, как ее тело источает то же, что и мое. Тот же голод. — Разве я тебе не все сказал.

— Нет.

Я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не схватить, не прижать ее к себе, не вдохнуть этот сводящий с ума аромат ее кожи. Прохожу мимо к шкафу. Достаю рубаху, набрасываю на влажные плечи.

— Повернись, — тихо приказываю я. Она упрямо мотает головой. — Эмилия.

Нехотя, но она оборачивается. Поднимает на меня свои бездонные, чисты глаза, в которых плещется буря. Ее щеки пылают, но она держится.

Сжимаю челюсти до хруста, заставляя себя смотреть только в глаза.

— Уильям, — хрипит она и прокашливается. — Я хочу, чтобы ты понял, что мной движет. Это не просто... прихоть, — ее взгляд снова ныряет к моей груди, но тут же отскакивает к стене. — Это мой долг.

— Твой поступок лишен рассудка, Эмилия. Это не долг. Это прыжок в пропасть с завязанными глазами. Они не простят тебе твоего успеха.

— А ты? — она вскидывает голову, и в ее глазах сверкает гнев. — Ты простишь себе, если позволишь умереть людям, когда можешь помочь? А если бы на твой народ напала эта болезнь, ты бы не стал их спасать?

— Не смей сравнивать меня с ними! — рычу я, и гнев накрывает с головой, заглушая опасную нежность.

— Почему? — она делает шаг вперед. Опасно близко. — Ты сидишь в своей каменной крепости и смотришь, как мой мир горит! Ты говоришь о силе, но настоящая сила не в том, чтобы прятаться! Она в том, чтобы спасать, даже когда это невыгодно! Твоя сила, по итогу, сделает тебя таким же слепым, как мой отец!

Ее слова бьют под дых. Потому что это правда. Потому что страх превратиться в них, в тех, кто правит ложью и страхом, живет во мне столетиями. А она, эта хрупкая безумная девчонка, указывает в него пальцем.

Ярость и притяжение сплавляются в один белый шум. Она видит что-то в моих глазах, делает шаг назад, но уже слишком поздно.

Я не думаю. Я делаю.

Одно движение, и я прижимаю ее к стене у камина. Ладонь упирается в камень у ее виска. Она вздрагивает, глаза расширяются, губы приоткрываются для крика, протеста, мольбы...

Но я не даю этому звуку родиться.

Я накрываю ее губы своим. Впиваюсь с той же яростью, с какой хотел вытрясти из нее этот дурман. Это жест отчаяния, гнева, бессилия и того темного голода, что я душил в себе с момента ее появления. Я жду удара, жду, что она начнет вырываться, царапаться, кусаться.

Но она замирает. На миг. А потом...

Потом отвечает.

Это не нежность. Нет. Это ответный пожар. Ее губы движутся под моими, также жадно и отчаянно. Ее пальцы впиваются в мою рубаху на груди, не отталкивая, а притягивая, цепляясь за меня, будто мы оба стоим на краю бездны. В ее поцелуе чувствуется вся ее ярость, все ее упрямство, вся ее боль. Это не слияние, это битва. Столкновение двух стихий, двух миров, двух одиночеств, нашедших друг друга в узком пространстве между стеной и огнем.

Вкус мяты, меда и чего-то родного взрывается на языке, растекаясь в крови адским пламенем. Я чувствую, как бьется ее пульс под моими пальцами, как дрожит ее тело, прижатое ко мне. Чувствую жар ее кожи сквозь ткань платья. Чувствую, как она тает. Нет, не тает, плавится в этом огне так же, как я.

Шок настигает нас одновременно.

Я отрываюсь так же резко, как набросился. Мы дышим, как после смертельной схватки, лоб в лоб. Ее губы припухли, покраснели, глаза потемнели до черноты, в них плещется тот же ужас и то же потрясение, что разрывают меня изнутри. Воздух между нами трещит, искрит, пахнет грозой.

Я отшатываюсь, отпуская ее. Она выскальзывает из кольца моих рук, будто обжегшись.

— Эмилия…, — хриплю я, все еще чувствуя вкус ее губ на своих.

Но она не слушает. Она отступает. Пятится к двери, спотыкается, едва не падает, хватается за ручку.

— Я... мне нужно... в лазарет, — бормочет она, не глядя на меня. Ее голос срывается, дрожит.

Не говоря больше ни слова, она выскальзывает за дверь, и створка захлопывается, отсекая ее от меня.

Я остаюсь один. Стою у стены, под пляшущими языками пламени и чувствую, как на губах до сих пор горит огонь. Ее огонь. Наш огонь.

И понимаю, что это только начало.