Глава 33

Уильям

Я вскакиваю с постели в тот же миг, когда за дверью раздается тяжелый топот и глухой удар кулака в камень. После чего дверь в мои покои тут же распахивается. Стражник врывается без стука, без приглашения, а значит, случилось действительно что-то крайне срочное и важное.

— Император! На южных подступах замечено войско. Они вышли из ущелья час назад и движутся к замку. Их не менее пяти сотен.

Кровь стынет в жилах. Пять сотен. Не отряд, не разведка, а целая армия. Но мои мысли в первую секунду не о стратегии, не о картах и не о войсках. Я думаю о ней. О её комнате в восточном крыле. О том, как она спит, поджав колени к животу, и вздрагивает во сне. Она не должна этого видеть. Она не должна узнать об этом.

— Поднимай всех, — рычу я, набрасывая плащ прямо поверх рубахи. — Тревога. Полная боевая готовность. Но без шума. Чтобы в замке ни одна душа не проснулась раньше времени.

— Но это невозможно!

— Я сказал, чтобы ни одна душа в замке не знала о вторжении, — рычу я, и он тут же бледнеет.

— Будет сделано, — его голос срывается.

Я знаю, что это будет дольше, сложнее, но это единственный правильный вариант. Эмилия слишком устала. Слишком слаба. И я не хочу, чтобы хоть кто-то посмел потревожить ее сон.

Стражник исчезает. Я вылетаю в коридор, и мои шаги гулким эхом разносятся под сводами потолков. Внизу уже кипит работа: дракониды в доспехах выстраиваются в отряды, оруженосцы раздают оружие, командиры получают короткие, ёмкие приказы. Я выхожу за ворота первым, врезаясь в густой и холодный предрассветный туман, ощущая от него запах смерти.

Они там. Тёмная масса у подножия гор, медленно ползущая к границе моих земель. К моему дому. Факелы, знамёна, которые я не могу разобрать в этом свете. Пять сотен для меня не угроза. Я могу обратить их в пепел за минуту, если захочу. Но за этим войском всегда стоит нечто большее. Чья-то воля. Чья-то игра.

Я иду вперёд, уверенным шагом, пока мои войска остаются у ворот замка, в ожидании приказа. В нескольких метрах от края границы останавливаюсь, и мой голос, усиленный древней магией, раскатывается по долине, заставляя дрожать воздух.

— Остановитесь! Ни шагу дальше, или вы пожалеете, что родились на свет!

Я слышу, как звуки стихают. Войско замирает. Секунда, другая, и из густого тумана верхом на коне выскакивает всадник. Один. Без доспехов, в простом дорожном плаще. В подвязанной руке он держит белый флаг, трепыхающийся на ветру, как крыло подстреленной птицы.

— Я Роберт, — выкрикивает он. — Роберт из рода Карлианов. Я пришел не воевать.

Роберт из рода Карлианов. Это имя я уже слышал. Это же тот самый... искалеченный жених сестры Эмилии. Она как-то обмолвилась о нём. Сказала, что именно он вызвался испробовать её лекарство, свято веря в его целебные качества, но случилось то, чего никто не ожидал, и он остался калекой.

Я скольжу взглядом по его телу. Одна его рука безжизненно висит, подвязанная старой тканью. Лицо осунулось, глаза запали, под ними залегли темные круги бессонных ночей. Он выглядит как человек, который не спит уже неделю.

— Император, — его голос хриплый, срывающийся. — Я пришёл с миром. Один. Без оружия.

— Ты пришёл с войском за спиной, — мой голос не обещает пощады.

— Войско не для войны. Оно для защиты, если вы решите напасть на меня первым. Я здесь с другими намерениями.

Он спешивается, делает несколько шагов вперед, демонстративно отбрасывая меч в сторону. Здоровой рукой берет белый флаг, держа его перед собой как щит.

— Говори, но только быстро, — бросаю я. — У меня мало времени и терпения. А твои люди на моей земле ведут себя слишком самовольно.

— Я пришел просить у вас помощи, — выдыхает Роберт, и в его голосе звучит такая усталость, что я почти верю. — Я хочу поговорить с Эмилией. Я знаю, что она жива. Я знаю, что она под вашей защитой.

Мышцы моего лица каменеют. Он знает, что она жива? Знает и пришел сюда, чтобы ее вернуть. После того, как его король сам изгнал ее на верную погибель.

— Откуда ты об этом знаешь? С чего ты вообще взял, что она еще жива? — в этих словах вся угроза, на которую я способен.

Роберт сглатывает, но не отводит взгляда.

— Я услышал это случайно. Король думал, что он один в тронном зале, а я… я был в соседней нише. Он разговаривал сам с собой. Молил прощения у портрета ее матери. Говорил, что она жива, что она у драконов, что это единственная надежда. Я… я не поверил сначала. Думал, бред поглощенного отчаянием человека. Но потом проверил. Нашёл следы. Убедился.

— И теперь ты здесь, чтобы вернуть её? — рычу я. — Чтобы она снова смотрела в лица тех, кто её предал, и делала вид, что ее изгнание было законным?

— Нет! — Роберт вскидывает здоровую руку, и в его глазах вспыхивает что-то похожее на отчаяние. — Я здесь, чтобы просить. Умолять. Королевство гибнет, Император. Болезнь, которую Моргана не смогла остановить, пожирает города. Люди мрут сотнями каждый день. Лекарства нет. Моргана бессильна, король в панике, советники разбегаются. Если Эмилия не вернётся и не спасёт нас… не спасёт их… невинных, которые не выбирали предавать её… то через месяц на наших землях будет мёртвая пустыня.

Он падает на колени прямо в грязь, не заботясь о достоинстве, о том, что его видят его же солдаты. Смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах стоят слезы.

— Я знаю, что не имею права просить. Я знаю, что в тот день молчал, когда должен был кричать. Я знаю, что моя трусость сделала меня соучастником. Но если есть хотя бы один шанс… если она сможет… я умру за нее. Я всё отдам. Только пусть она попробует спасти нас.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость. Не на него. На ситуацию. На этот проклятый выбор, который снова встаёт передо мной.

Она захочет пойти. Я знаю. Она будет рваться спасать, даже если эти “невинные” будут смотреть на неё с подозрением, даже если отец снова предаст, даже если Моргана снова вонзит нож в ее изящную спину. Потому что она не может иначе. Потому что её “долг” — не пустой звук, а то, из чего она сделана.

И я не могу скрыть от нее, его появление. Она не простит меня за это.

— Встань, — говорю я Роберту. Голос звучит ровно, но внутри всё клокочет. — Ты войдёшь один. Без стражи. Без войска. И если хоть один из твоих людей сделает шаг к моим стенам, то я сожгу всё войско дотла, не моргнув глазом.

Роберт кивает, поднимается на дрожащих ногах.

— Спасибо, Император. Я не подведу.

— Ты уже подвел, — огрызаюсь я. — Вы все уже подвели. Но выбирать будет она.

Я разворачиваюсь и иду к замку, чувствуя, как его взгляд сверлит мою спину. Я ненавижу это. Ненавижу, что приходится впускать этого человека. Это напоминание о её прошлом, о её боли. Ненавижу, что понимаю, что ей это нужно. Не для отца, не для короны. Для себя. Чтобы снова посмотреть в глаза своему страху и своей вине, которой нет, и сделать выбор.

В её покоях ещё темно, но я знаю, что она уже не спит. Я чувствую ее. С тех пор, как наши губы слились в сладком поцелуе. Теперь её присутствие отзывается во мне даже сквозь каменные стены.

Стучу. Тишина. Потом шорох ткани, шаги. Дверь приоткрывается, и она смотрит на меня заспанными, но уже встревоженными глазами.

— Что случилось? — голос хриплый, напряженный. — Почему я видела в окно войска?

— Внизу гость, — говорю я, и каждое слово дается с трудом. — Роберт. С войском.

Она замирает. В её глазах проносится буря удивления, страха, надежды и снова страха. И где-то в глубине та самая решимость, которую я так ненавижу и так уважаю.

— Я должна поговорить с ним, — тихо говорит она.

— Я знаю, — киваю я. — Поэтому я и пришёл. Но помни, Эмилия. Если ты решишь идти, то я не отпущу тебя одну. И если они посмеют тронуть тебя хоть пальцем…, — я замолкаю, не в силах закончить.

Она смотрит на меня очень долго. Потом её рука ложится на мою, сжимает пальцы.

— Ты пойдешь со мной. Если я решу идти. То мы пойдем вместе.

Я сжимаю челюсти, чувствуя, как внутри немного отпускает. Она не отвергает мою помощь. Она соглашается на то, чтобы я ей помог.

— Идем, — говорю я. — Он ждет внизу. И, Эмилия… что бы ты ни решила, я приму. Даже если это будет самое безумное решение в твоей жизни.

Она улыбается. Слабо, но по-настоящему.

— Ты уже знаешь, каким оно будет.

Я знаю. И от этого знания внутри странная смесь страха, гордости и чего-то такого тёплого, что я не позволял себе чувствовать тысячу лет.