Глава 35

Эмилия

Удивлена ли я тому, что мой отец согласился со всеми моими требованиями? Нисколько. Так же, как и Уильям. Сразу после отъезда Ричарда он заверил меня, что не пройдет и дня, как мы получим вести. Так и вышло. Подданные Уильяма с границ принесли весть в тот же день, и вот мы уже направляемся в сторону моего дома. В сторону того места, откуда меня изгнали.

Дорога до замка занимает всего день. Мы едем в закрытой карете. Слишком роскошной, но Уильям лишь усмехается на мои сомнения. Внутри мягкие подушки, тёплые одеяла и даже небольшой запас сухих фруктов, к которым я почти не притрагиваюсь. Аппетита нет.

Уильям сидит напротив, и даже в человеческом облике, даже в простом тёмном камзоле он излучает ту самую древнюю силу, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание. Он почти не говорит, только смотрит на меня. Иногда его рука ложится поверх моей, сжимает пальцы, и этого достаточно, чтобы паника, подступающая к горлу, отступала.

За нами следует небольшая охрана. Пятеро его самых верных драконидов. Они тоже в человеческом облике, но я знаю, что под этой кожей скрывается мощь, способная сравнять с землёй огромный город. Уильям не рискует. Он взял с собой только тех, кто точно не предаст.

Когда карета въезжает в городские ворота, меня охватывает холод, не имеющий ничего общего с погодой.

Это не мой город. Не тот, которым я помню его с детства. Улицы пусты, хотя солнце ещё высоко. Ставни на окнах закрыты, двери заколочены. Воздух спёртый, тяжёлый, пахнет дымом, гарью и чем-то сладковато-гнилостным, от чего к горлу подкатывает тошнота. Запах смерти.

— Боги…, — шепчу я, прижимая ладонь к лицу.

Уильям молча сжимает мою руку. Его пальцы тёплые, сильные. Они мой якорь в этом море ужаса.

Карета останавливается у входа в зал. У того самого, где я впервые очнулась в этом теле, но воспоминания становятся все более смазанными, расплывчатыми.

Я выглядываю из кареты, ищу глазами окна лазарета и прикрываю рот рукой. Сейчас они выглядят ещё мрачнее. Они завешены тканью, у запасного входа стоят носилки, на которых лежит что-то, накрытое грубой мешковиной.

Мы выходим, и ветер доносит запах. Гниль, лекарственные травы, пот, страх и боль. Всё смешалось в один тошнотворный коктейль.

— Госпожа…, — ко мне подбегает женщина в грязном переднике, её глаза красные от слёз. — Госпожа Эмилия? Вы... вы правда вернулись? Они говорили, что вы… что вы…

— Я здесь, — перебиваю я, потому что не могу слушать этот голос, полный недоверия и надежды одновременно. — Мне нужно внутрь. Сейчас.

Уильям выходит следом, и я чувствую, как его присутствие меняет атмосферу. Даже в человеческом облике, даже не произнося ни слова, он заставляет воздух вибрировать.

Мы подходим к дверям замка. Тяжелая дубовая створка, обитая почерневшим металлом, отделяет нас от того ада, что я видела мельком в свой прошлый визит. Уильям не сводит с меня глаз. В его взгляде буря, которую он с трудом сдерживает.

— Пять минут, — говорит он тихо, но в этом тихом голосе сталь. — Если ты не выйдешь через пять минут, я ворвусь. Не спросив разрешения. Не считаясь с последствиями.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается тепло. Странное, нежное, такое неуместное сейчас тепло. Он готов ради меня разнести здесь всё. Ради меня одной.

— Я справлюсь, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствую. — Они ждут помощи. Я им нужна. Они не станут вредить тому, кто пришёл спасать.

Уильям качает головой. В его глазах тень той древней мудрости, которая тяжелее любых гор.

— Порой всё не так, как кажется, Эмилия. Даже если им нужна помощь, это не значит, что они поступят честно. Страх и боль делают с людьми странные вещи. Они могут наброситься на того, кто протягивает руку помощи, просто потому что боятся, что это ловушка.

— Я помню, — тихо говорю я. — Но я не могу не попробовать.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом его рука ложится на мою щеку, большая, тёплая, шершавая. Я прижимаюсь к ней, закрывая глаза на секунду. Вдыхаю его запах дыма, гор, чего-то древнего и надёжного.

— Не доверяй, — шепчет он, касаясь губами моего лба. — Никому. Даже если они будут плакать и умолять. Даже если покажутся беззащитными. Помни: ты здесь не для того, чтобы верить им. Ты здесь, чтобы сделать своё дело и вернуться.

Я киваю, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Глупые, ненужные слёзы. Не время.

— Я вернусь, — обещаю я. — Обязательно вернусь.

Он отпускает меня, и я тут же толкаю тяжёлую дверь.

Я думала, что готова увидеть то, что внутри, но я ошиблась. После моего последнего визита в эти стены все слишком сильно изменилось.

Зал, где когда-то стояли десятки коек, теперь забит до отказа. Люди лежат на полу, на соломенных матрасах, на собственных плащах.

Я прохожу между ними, и каждый шаг даётся с трудом. Молодая женщина с ребёнком на руках. Девочка лет пяти, с серым лицом и запёкшимися губами. Старик, чья грудь ходит ходуном при каждом вздохе, как у выброшенной на берег рыбы. Мужчина в расцвете лет, который смотрит в потолок пустыми глазами и не реагирует, когда я касаюсь его руки.

Сердце разрывается на куски. Я чувствую это физически. Боль в груди, спазмы в горле, слёзы, которые застилают глаза, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Потом. Когда сделаю то, зачем пришла.

Я иду вперед и замечаю детали, от которых сердце сжимается ещё сильнее. Запах. Густой, сладковато-гнилостный, смешанный с травами, которые уже не помогают. Он въедается в одежду, в волосы, в кожу. Стоны. Тихие, сдавленные, похожие на вой раненых зверей. Кто-то бредит, выкрикивает имена. Кто-то молит о смерти. Кто-то просто смотрит в потолок пустыми глазами, и это молчание страшнее любых криков.

Мои руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет. Я здесь не для того, чтобы плакать. Я здесь, чтобы работать.

Я иду между койками, вглядываясь в лица. Он должен быть здесь. Тот самый мужчина, которому Моргана дала первое лекарство на моих глазах. Тот, который потом молил меня о помощи в бреду.

Он в дальнем углу, у самой стены. Лежит на узкой койке, укрытый грязным одеялом. Лицо серое, как пепел, глаза закрыты, дыхание такое слабое, что грудь почти не поднимается. Я подхожу, опускаюсь на колени рядом с ним, касаюсь его руки. Кожа горячая, сухая, как пергамент.

— Ты слышишь меня? — шепчу я. — Я вернулась. Как и обещала.