Глава 39

Эмилия

Тишина, повисшая после его слов, взрывается новым звуком. Тяжелые шаги. Мерные, медленные, от которых каменный пол, кажется, вибрирует.

Больные притихают на своих койках. Воздух сгущается.

Король Ричард. Он идет к нам. Мой отец. Тот, кто отправил меня умирать в Горы. Сейчас он выглядит не величественным правителем, а сломленным стариком. Лицо серое, осунувшееся, под глазами черные провалы бессонных ночей. Плащ накинут на плечи кое-как, камзол расстегнут, будто ему не хватает воздуха.

Он останавливается в нескольких шагах. Смотрит на меня. В его глазах такая бездна боли и стыда, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Но я не позволяю себе растаять. Не сейчас.

— Эмилия, — его голос срывается, хрипит. — Дочь…

— Не смей, — перебивает Уильям. Он делает шаг вперед, заслоняя меня собой. Его голос звучит низко, с рычащими нотками, от которых у лежащих рядом мурашки бегут по коже. — Не смей называть её так. Ты потерял это право, когда подписал приговор.

Ричард смотрит на него, и в его взгляде узнавание. Он знает, кто перед ним. Может, не понимает до конца, но он чувствует древнюю мощь, скрытую под человеческой оболочкой.

— Я знаю, — глухо говорит он. — Знаю, что не имею права. Но я должен… я должен сказать.

Он поворачивается к больным. К людям, которые смотрят на него. Кто с ненавистью, кто с недоумением, кто с отчаянием.

— Я знаю всё, — голос Ричарда крепнет, в нём появляются нотки былой властности, но сейчас они звучат как похоронный звон. — Знаю, что Моргана подменила лекарство. Знаю, что она плела интриги. И я… я закрывал на это глаза.

По толпе прокатывается ропот. Кто-то кричит: “Знал?!”, кто-то: “Предатель!”.

— Я думал, что сохраняю порядок, — продолжает Ричард, и каждое слово даётся ему с видимым трудом. — Думал, что если признать правду, то королевство рухнет. Что народ не простит слабости. Я выбрал ложь вместо правды. Выбрал ту дочь, которая обещала легкое решение, вместо той, которая действительно могла помочь.

Он смотрит на меня. В его глазах слёзы. Настоящие, мужские, горькие.

— Я отправил тебя умирать, Эмилия. Свою дочь. Лучшее, что было в моей жизни. И я не прошу прощения. Я знаю, что его не заслужить. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я все понял. Слишком поздно, но понял. Ты была права. Во всём.

Уильям слушает, и я чувствую, как напряжены мышцы под его камзолом. Он едва сдерживается. В его глазах ледяная ярость, та самая, от которой дрожат горы.

— Ты всегда был таким, Ричард, — цедит он сквозь зубы. — Тебе никогда не бывает достаточно. Власти, богатства, признания. Ты лицемерно улыбаешься, когда нужно, и жертвуешь самыми близкими, когда это выгодно. Я помню твою жену. Я помню, как ты…

— Уильям, — тихо говорю я, касаясь его руки. Он замирает. Смотрит на меня, и я вижу, как ярость отступает, сменяясь тревогой. — Не надо. Не сейчас.

Он кивает, но его рука ложится на мою талию, притягивая ближе. Защищая.

— Эмилия, — Ричард делает шаг вперёд. — Умоляю… останься здесь. Помоги нам. Ты нужна не только мне, ты нужна всем им, и если ты согласишься, то я готов отдать тебе свою корону. Отдать всю власть.

— Нет.

Одно слово. Тиxoe, но твёрдое. Я смотрю на него и не чувствую ничего. Ни боли, ни злости, ни жалости. Пустота.

— Я вернулась не ради тебя, — говорю я. — И не ради короны. Я вернулась ради них, — я обвожу рукой лазарет, людей на койках, тех, кто смотрит на меня с надеждой. — Ради тех, кто невиновен. И я сделала только то, зачем я пришла. Лекарство работает. Я вылечу свой народ. Я вылечу каждого, кому когда-то давала клятву моя мама. Кому клялась я.

— Но, разве после этого, ты не останешься? — начинает Ричард.

— Она сказала нет, — рычит Уильям. — И сейчас мы уходим. Ей требуется отдых, — он берёт меня за руку. Поворачивается. Смотрит мне прямо в глаза. — Ты убедилась, что лекарство способно излечить. У нас теперь много работы. В замке. Среди тех, кто действительно ждал и не предавал.

Я киваю. Мы делаем шаг к выходу, и в этот момент мир взрывается.

— Нет! Не уходите!

— Сначала спасите нас!

— Эмилия! Госпожа Эмилия!

Толпа бросается вперёд. Люди падают на колени, хватают меня за руки, за платье. Кто-то плачет, кто-то кричит, кто-то тянет за собой худых, бледных, с серыми лицами детей.

— Я помогу, — нервно говорю я. — Всем вам помогу, но мне нужно время. чтобы сделать лекарство, — повторяю я, но они кажется, не слышат меня. Они напуганы.

— Моя дочь! — женщина с ребёнком на руках бросается передо мной, протягивая девочку. — Она умирает! Умоляю, помогите!

— Мой муж!

— Матушка!

— Не бросайте нас!

Я чувствую, как десятки рук тянутся ко мне. Голоса сливаются в один сплошной гул. Кто-то вцепился в мой рукав, кто-то в подол платья. Меня дёргают, тянут, почти валят с ног.

— Назад! — рычит Уильям. Он заслоняет меня собой, отбрасывает чужие руки, но их слишком много. Они напирают, обезумевшие от страха и надежды.

Я вижу, как его глаза начинают светиться. Тот самый синий ледяной свет, который предвещает превращение. Челюсти сжимаются, кожа под глазами темнеет, покрываясь едва заметным узором чешуи.

— Уильям, — шепчу я, сжимая его руку. — Не надо. Ты напугаешь их. Держись.

Он смотрит на меня, и я вижу, каких усилий ему стоит остаться человеком. Воздух вокруг нас вибрирует, но он держится. Ради меня.

— Эмилия! — голос отца пробивается сквозь шум. — Я прикажу страже…

— Не надо, — обрываю я. — Они не виноваты. Они просто хотят жить.

Я поднимаю руки, пытаясь успокоить толпу, но меня дёргают, тянут, кружат. Всё начинает мелькать перед глазами. Лица, руки, крики. Голова идёт кругом. Слишком много. Слишком громко. Слишком больно.

— Уильям…, — выдыхаю я, хватаясь за него как за спасательный круг.

Я чувствую, как его рука обхватывает мою талию, прижимает к себе. Делаю шаг, пытаясь идти, но нога подворачивается. Перед глазами темнеет. Гул толпы отдаляется, становится тише, будто я падаю в глубокий колодец.

— Эмилия!

Последнее, что я слышу — его голос. Полный ужаса, ярости и любви. А потом тишина.