Глава 7

Эмилия

Утро приходит не с рассветом, а со звуками за окном. Гул голосов, бряцание упряжи, топот копыт по брусчатке. Я открываю глаза. В щель между ставнями пробивается серый, безрадостный свет, а за дверью слышится лязг доспехов моих стражников.

Я оглядываюсь по сторонам. Это не мой мир. Все еще не мой. И я понятия не имею, как вернуться. Но очень надеюсь, что в Горах я смогу найти ответы на свои вопросы.

Встаю, подхожу к окну. Внизу, в просторном дворе, уже ждет карета. Не королевский экипаж, а что-то тяжелое, закрытое, из темного дерева, больше похожее на тюремный фургон. Вокруг стоят стражники в латах, человек десять. Стоят неподвижно, лица скрыты под забралами, но в их позах читается ожидание. Они ждут меня. Ту, кто чуть не убила зять самого короля, но при этом оставила его калекой.

Сердце сжимается, коротко и болезненно, как от неожиданного укола. Но это не страх. Не сейчас. Это горечь. Обида на всю эту нелепую, жестокую машину, которая раскатала мою жизнь в лепешку. Но под этой обидой, твердым фундаментом, лежит холодная уверенность. Я пройду через это. Какими бы ни были эти горы, я не сломаюсь. Я не из тех, кто ломается. Трудности меня не пугают, они лишь дают точку опоры, чтобы оттолкнуться.

Одеваюсь быстро. Простое темное платье из грубой шерсти, что нашла в сундуке. Волосы автоматически заплетаю в тугую, практичную косу. Делаю все на автомате, сосредоточившись на дыхании.

Вдох выдох. Вдох выдох.

В дверь стучат, и она тут же открывается. Ко мне заходят два стражника.

— Госпожа, прошу вас на выход. Ваш отец ждет.

Накидываю на плечи старенькую шубку, которую смогла отыскать в шкафу. Скорее всего, она очень старая. От нее пахнет пылью и чем-то едким, но мне все равно. В горах не бывает тепло, и я это знаю не понаслышке.

Кивнув, тянусь к узелку, что оставила Агата. Один из стражников резко шагает вперед, перекрывая путь.

— Ничего с собой брать нельзя. По приказу короля, — его голос безличен, как скрип железа. Я замираю, глядя на сверток с травами и мазями. На единственную ниточку заботы в этом безумии. Руки сами сжимаются в кулаки. Это уже не просто жестоко. Это мелко. Унизительно. Лишить последнего запаса, последней иллюзии помощи.

Гнев, горячий и ясный, вспыхивает во мне, но я лишь глубже вдыхаю и разжимаю пальцы. Спорить бессмысленно. Это их театр, и мне отвели роль покорной жертвы. Я не стану играть ее до конца.

— Хорошо, — говорю я тихо и иду к двери, не оглядываясь на стол.

Спускаюсь по винтовой лестнице, шаг за шагом. Каждый звук моих шагов эхом отражается в каменной трубе. Внизу, в высоких дверях главного входа, стоит толпа. Не вся знать, но достаточно, чтобы я начала чувствовать себя скованно. Слуги, горожане, допущенные за крепостные стены. Они все здесь,чтобы поглазеть на мой позор.

Их лица выражают целое море эмоций. Кто-то смотрит с откровенным осуждением, шепчется с соседом. Кто-то с мрачным любопытством. А кое-где, редкими островками, мелькает что-то другое. Сожаление, растерянная жалость. Я ловлю эти взгляды, как глоток воздуха.

У самых дверей, отделенная от толпы пространством, стоит моя семья. Точнее те, кого я таковыми считала, но сильно ошиблась.

Отец в парадном темно-синем плаще. Его лицо непроницаемое. Оно не выдает ни единой эмоции. Ни тени сомнения, только ледяная, отстраненная решимость.

Рядом Моргана. Она вся в светло-серебристом одеянии, как будто собралась на праздник. Ее рука лежит на сгибе локтя Роберта, но держится она за него скорее для вида, демонстрируя собственную лояльность и пострадавшую невинность.

А на ее лице… там цветет неприкрытый триумф. Легкая, едва сдерживаемая улыбка играет на ее губах, а глаза сияют, как у кошки, получившей не только сметану, но и целый погреб с мышками. Она ликует. И всем своим видом говорит: “Смотрите! Я победительница!”.

Роберт стоит, опустив глаза. Его здоровая рука засунута за пояс, а та, что висит плетью, скрыта складками плаща. Он выглядит не участником, а манекеном в этой постановке.

Медленно прохожу вперед, чувствуя, как сотни глаз впиваются в спину. Останавливаюсь перед отцом. Он смотрит куда-то мне в переносицу, избегая встречи взглядом.

— Отец, — говорю я четко, так, чтобы слышали только мы.

Он лишь слегка кивает. Жест, полный формальности и пустоты.

— Дорога далекая. Не задерживай стражу.

Больше ничего. Ни последнего напутствия. Ни даже взгляда. Он отворачивается, давая знак страже. Ко мне подходят, берут под локти, ведут к карете. Дверца уже открыта, но внутри темнота.

Я вступаю на лестницу и тут происходит неожиданное. Роберт вдруг срывается с места. Он отшатывается от Морганы, та делает движение, чтобы удержать его, но он быстрее. Он подбегает к карете, хватает мою руку, которой я уже схватилась за стенку. Его пальцы холодные и влажные.

— Эмилия…, — его голос срывается на шепот, полный настоящей животной паники. Он вглядывается в мое лицо, ища в нем что-то знакомое. — Я не хотел такого исхода. Клянусь. Надеюсь… надеюсь ты не держишь на меня зла?

Я смотрю на него, в его широко открытые, полные смятения глаза. И жду. Жду, что память подкинет что-то. Теплоту, нежность, обиду. Но внутри лишь глухая, пустая стена. Ничего. Для меня он незнакомец, держащий меня за руку в самый неподходящий момент. Растерянность сковывает. Что ему ответить? Что он для нее значил?

Качаю головой, не в силах найти слова. Мой взгляд, наверное, пустой и чужой, потому что в его глазах паника сменяется болезненным недоумением.

— Роберт! — резко зовет Моргана, и в ее голосе звучит сталь.

Он вздрагивает, выпускает мою руку, как обжегшись, и отступает. Его лицо снова становится маской стыда и покорности.

Меня вталкивают в карету. Дверца захлопывается, ключ поворачивается в замке с громким щелчком, отрезая свет. Я падаю на жесткую скамью.

Через маленькое зарешеченное окошко вижу, как карета трогается с места, медленно разворачиваясь по двору. Лица в толпе проплывают мимо. Осуждающие, равнодушные, печальные. И внутри меня, поверх моего собственного холодного гнева и решимости, поднимается волна чужой, всепоглощающей боли. Горькое, щемящее сожаление. Не за себя. За нее. За все, что было и что могло бы быть. Это не моя эмоция. Это ее прощание. Ее разбитое сердце бьется в моей груди, наполняя глаза не моими слезами.

Закрываю глаза, прижимаю ладони к лицу и позволяю этим чужим слезам течь, пока карета выезжает из ворот и набирает ход по пустынной утренней дороге.

Когда слезы высыхают, открываю глаза. В полутьме кареты они сухие и ясные. Позади остается сожаление и боль Эмилии. Впереди Горы. И я. Та я, которая держала руку Леры над пропастью, и я должна выяснить, что эти Горы из себя представляют на самом деле.