Глава 8

Эмилия

Карета плывет по дороге, подпрыгивая на каждой колдобине. Каждый толчок отдается в висках, в костях, в онемевшем сердце. Я сижу спиной к лошадям, и мне виден лишь узкий клочок дороги, уползающий из-под колес назад. В прошлое.

Обида. Она не утихает. Она лежит внутри горячим, плотным камнем. Это не детская обида на отнятую игрушку. Это взрослая, горькая ярость от несправедливости, которая соткана так искусно, что все в нее поверили.

Меня не просто обвинили. Меня вычеркнули. Стерли с той доски, где пишут имена достойных. И я смотрю в окно, на мелькающие сосны и скалы, и мысль отбивает четкий, стальной ритм:

Если выживу. Если выживу, я вернусь. И всем докажу. Не ей, не отцу. Всем. Всему этому королевству, которое так легко поверило в удобную ложь.

Потому что правда неудобна. Она не упакована в красивый флакон и не представлена с сияющей улыбкой. Она вонючая, как корень чертополоха, и горькая, как его вытяжка. Но она правда. И она принадлежит мне. Вернее, ей. Но сейчас мы одно целое. И я не позволю им уничтожить ее. Я помогу ей. Себе. Нам.

Из-за спины, сквозь тонкую стенку кареты и грохот колес, доносятся обрывки разговоров стражников, едущих верхом у самых дверей. Голоса глухие, но слова различимы.

— Жаль ее, честное слово. Руки у нее золотые. Сколько людей она исцелила? Мне кажется, нет ни одного, в чьей семье не случалось бы горя, из которого она помогала бы выбраться.

Сердце замирает на миг. Не все. Не все там были каменными истуканами.

— Золотые-то, золотые, да мозги, видать, от этих трав затуманились, — отвечает другой голос, более грубый. — С кем не бывает. Но Роберт-то… его род теперь как шип в горле у короля. Сам понимаешь, что такое он не мог спустить с рук. Сколько бы она ни сделала, но эта серьезная ошибка. И за нее приходится платить.

— Политика политикой, но она ж полгорода от той лихорадки спасла. Наш-то племянник, помнишь? Дышать не мог. Она его на ноги поставила за три дня. И ничего не взяла.

В груди разливается что-то теплое. Значит, я не просто дочь короля. Значит, я действительно помогала. Это знание придает моей обиде новый оттенок. Не только личный, но и профессиональный. У неё отняли не просто имя, а дело.

— И что с того? Пусть одна ошибка, но зато такая! Она перечеркивает сто добрых дел. По закону, плаха. А ей хоть шанс дали. Так что не стоит тут причитать. Пусть радуется, что хоть крошечный, но шанс у нее есть.

— Какой шанс-то? Не смеши! В Горы? Да там или с ума сойдешь, блуждая, или твари загрызут, или… Он тебя найдёт. И тогда смерть покажется милостью. Шанс… тоже мне…, — голос первого стража обрывается, и слышен лишь плеск воды из фляги.

“Он”.

Снова это слово. И снова ледяная волна страха прокатывается по спине. Но страх теперь смешан с любопытством. Что за существо может быть страшнее бесприютных гор и голодных тварей? Что это за существо такое? Неужели и впрямь дракон?

— Не нашлось бы лекарства у сестры, так её бы, может, и простили, — начинает третий, молодой голос. — А так выходит, что одна дочь короля спасает королевство, а другая его позорит. Выбора у короля не было. Казнить, так народ взбунтуется. Простить, так знать, взбунтуется. Отправить в Горы, и те, и другие только головой покивают, да скажут: “Мол, судьба”.

Так вот оно что. Меня не просто оклеветали. Меня сделали разменной монетой в политической игре. Удобный громоотвод для недовольства. Не человек, а проблема, которую решили вывезти подальше и сбросить в первую же пропасть.

— Молчи уж, — рычит второй стражник. — Наше дело довезти. А там её дела. Может, дракону понравится… на закуску., — я слышу их громкий, неприятный смех, а затем молчание.

Оно повисает снова, нарушаемое только стуком копыт и скрипом осей. Я прижимаю лоб к холодной деревянной стенке кареты. Мысли носятся вихрем.

Они даже не знают о подмене. Они верят в ошибку. Значит, Моргана чиста в их глазах. Значит, план был безупречен. А я… я для них уже не госпожа Эмилия. Я та несчастная, которая всё испортила. Преступница. Изгнанница.

Обида превращается в холодную, беспощадную решимость. Хорошо. Пусть так. Я буду той, кем они меня считают. Изгнанницей, у которой нет ничего. У которой отняли всё. Потому что так легче выжить. Так легче не ждать пощады. Так легче помнить, что ты одна против всех.

Но я не одна. Во мне есть ее знания. Смутные, но реальные. Знания о травах, о болезнях. И есть мои острые, как скальпель, знания из другого мира. Знания о том, что такое инфекция на самом деле. О стерильности. О том, что ложь, каким бы красивым флаконом её ни разлили, всегда имеет химический состав, который можно разложить на составляющие. И я это сделаю.

Карета резко вздрагивает и замедляет ход. В окошке вместо леса и дороги появляется серая, нависающая стена. Скала. Мы подъехали к подножию.

— Конец пути, госпожа, — раздаётся голос за дверью. Не грубый, а усталый. Тот самый, первый. — Дальше пешком. Удачи вам. И… простите нас.

Щелчок замка. Дверь открывается, и ко мне врывается резкий, холодный ветер с запахом камня, хвои и чего-то незнакомого, металлического. Я выхожу.

Передо мной не дорога, а тропа. Вернее, намек на тропу, теряющуюся меж огромных валунов. А за ними вздымаются в свинцовое небо те самые Горы. Мрачные, молчаливые, неприступные. Горы Смерти.

Я стою секунду, глядя на них. Обида, разговоры стражей, всё это остаётся там, внизу, вместе с каретой. Здесь начинается другая история.

Я делаю первый шаг навстречу камням и ветру. Шаг в неизвестность. Шаг к правде. И шаг к тому, кто кроется за этими заснеженными верхушками гор.