Глава 17

Приняв полученное приглашение, я направился к автомобилю, когда из него показался высокий седеющий мужчина с аристократической осанкой. Тонкие черты лица и мягкий взгляд совсем не соответствовали суровости ситуации. Впалые щеки подчёркивали высокие скулы, придавая лицу утомлённый, но благородный вид. Мелкие морщинки вокруг серых внимательных глаз говорили о привычке хмуриться.

Несмотря на строгий тёмно-синий костюм с едва заметной вышивкой на лацканах, в его сдержанных движениях проглядывала некоторая нерешительность — он постоянно касался перстня на безымянном пальце, словно искал в нем опору.

По описанию, я узнал графа Белозёрова. Его тревожный взгляд метался между замороженной женой и перепачканной дочерью.

— Папа! — Полина, до этого стоявшая рядом со мной, бросилась к нему, на секунду забыв о матери.

Белозёров неловко, но крепко обнял дочь, гладя её по волосам. В его глазах читалась смесь облегчения и боли.

— Я так боялся за тебя, — прошептал он, затем поднял взгляд на разгромленный отряд наёмников и разрушения в Угрюме. — Господи, что она натворила…

— Пойдёмте, — пригласил я графа с дочерью, — полагаю, вам стоит присутствовать при этом разговоре. В конце концов, он касается члена вашей семьи.

Вскоре мы сели в автомобиль, где нас уже ждал мужчина в качественном, но неброском сером костюме. Я сразу узнал князя Оболенского, хотя он явно стремился привлекать как можно меньше внимания.

Но и без формальных атрибутов власти в нём чувствовалась сила и уверенность человека, привыкшего повелевать.

— Боярин, — кивнул он мне, удобнее располагаясь на заднем сиденье. — Мне докладывали о ваших успехах, но, признаться, я не ожидал увидеть… такого, — его глаза охватили масштабные следы сражения за автомобильным окном, покрытым снаружи зеркальной тонировкой.

Я обозначил символический полупоклон в приветствии:

— День добрый, ваше Сиятельство. Необычно видеть вас так далеко от Сергиева Посада.

— Инкогнито, — тихо поправил он. — Формально я здесь неофициально. Это не мои владения.

Понятно. Дипломатия — древняя игра, в которой формальности имеют решающее значение. Я собирался уже уточнить, как именно он здесь оказался, но Германн Белозёров заговорил, всё ещё держа дочь за руку:

— Я сам вызвал князя, — признался он с нотками стыда в голосе. — Когда Полина сказала мне, что Лида наняла иностранную ратную компанию, я понял, что ситуация вышла из-под контроля. Ведь фактически это означает боевые действия между княжествами… Я уже не мог справиться с происходящим.

Логично, нападение польских наёмников, пусть даже нанятых частным лицом, но фактически, остающегося родственницей князя Оболенского, на территорию Владимирского княжества — это не просто семейная ссора. Если бы эти Крылатые гусары уничтожили наш острог, князь Веретинский имел бы полное право потребовать с Оболенского компенсацию или даже использовать эту ситуацию, как предлог, чтобы объявить войну Сергиеву Посаду.

— Крайне неприятная история… потенциально катастрофическая, — подтвердил Матвей Филатович, поймав растерянный взгляд Германна. — Значительная часть состояния семьи Белозёровых ушла на счета Крылатых гусар, а те, — он равнодушно покосился сквозь окно на сваленные в кучу тела и горящие автомобили, — им уже воспользоваться не сумеют…

В этот момент графиня Лидия, вмороженная в лёд, разразилась пронзительным истеричным хохотом.

— Вы ничего не понимаете! — кричала она, дёргаясь в своей ледяной тюрьме. — Он демон! Настоящий демон! Родился из мёртвого чрева! Пожирает наши души! Смотрите, как он зачаровал мою дочь!

Её глаза, налитые кровью, лихорадочно вращались в орбитах. Губы были искривлены в гримасе, напоминающей одновременно улыбку и оскал. На подбородке выступила пена.

Оболенский поморщился, прикрыв лицо платком, супруг её побледнел, а Полина отвернулась, закрывая лицо руками и заплакала.

— Как давно это началось? — тихо спросил я, глядя на графиню, теперь бормотавшую что-то себе под нос.

— Полтора года назад, — ответил Белозёров. — Головные боли, перепады настроения… Я не придавал этому значения. Думал, просто нервы. После вашей… вашего знакомства с моей дочерью ситуация обострилась.

Как он элегантно выразился.

Матвей Филатович приоткрыл окно и прошептал приказ Трофимову, который понятливо кивнул, подошёл к Лидии, и сделал инъекцию ей в шею. Через несколько секунд истеричные крики стихли, сменившись бессвязным бормотанием.

— У меня есть предложение, — заговорил Оболенский, когда убедился, что графиня успокоилась. — Очевидно, что графиня Белозёрова невменяема. В таком состоянии она не может отвечать за свои действия. Предлагаю взять её под княжескую опеку и отправить на принудительное лечение в специальное учреждение.

Германн кивнул:

— Я готов компенсировать все финансовые потери, причинённые действиями моей жены, — его взгляд был прикован к обездвиженной Лидии. — Я не мог её остановить… но я отвечаю за её действия как глава семьи.

Из тебя глава семьи, как из осла — полководец.

Возможно, Германн Климентьевич и являлся хорошим человеком, но вот возглавлять свой род он оказался совершенно не способен. Для этого требовались жёсткость и непререкаемый авторитет. И того, и другого отец Полины был лишён.

Я посмотрел на девушку, затем на разрушения в Угрюме, на тела наёмников, раскиданные по полю боя. Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я хотел справедливости — графиня должна была ответить за смерти моих людей, за разрушение домов, за сам факт нападения на острог под моей защитой. С другой…

— А что с судебным разбирательством? — спросил я прямо, глядя Оболенскому в глаза.

— В случае принятия нашего предложения, — ответил князь, — формального разбирательства не будет. Это позволит избежать… нежелательной огласки.

Я перевёл взгляд на гидромантку, которая всё ещё сидела с опущенными глазами в ожидании моего решения, прижавшись к отцу.

Что будет с репутацией Полины, когда эта история выплывет наружу? Если станет известно, что её мать развязала настоящую войну и в результате была признана сумасшедшей… светское общество жестоко. Они будут шептаться за её спиной, сомневаться, не унаследовала ли дочь материнское «безумие». Непристойно выносить семейный сор из избы, но ещё хуже — позволить невинному человеку пострадать от последствий чужих действий.

Убить графиню я не мог — это разрушило бы мои отношения с Полиной, которая уже доказала свою ценность. Но даже если не думать о практичной стороне вопроса, чисто по-человечески эта девушка была мне симпатична и от неё я видел лишь поддержку. Однако и оставить Белозёрову-старшую безнаказанной тоже было недопустимо.

— Психиатрическая лечебница под княжеским надзором, — медленно произнёс я. — С постоянной медикаментозной терапией. Чтобы ни единая душа не узнала о случившемся.

В чём-то это наказание хуже смерти.

Оболенский кивнул.

— Это останется конфиденциальной информацией, — заверил он. — Официально графиня отправится на длительное лечение за границу. Никаких подробностей, никаких скандалов.

Я снова взглянул на Полину. Она благодарно подняла на меня взгляд, понимая, что я стараюсь защитить её.

— И от вас, Германн Климентьевич, я ожидаю полной компенсации за все наши разрушения и потери.

Белозёров облегчённо выдохнул:

— Разумеется. Вы получите справедливую компенсацию.

— И у меня есть условие, — твёрдо добавил я, глядя на Оболенского. — Графиня должна оставаться в изоляции. Никаких посещений, кроме ближайших родственников, никаких послаблений в лечении или обеспечении безопасности.

Всем было понятно, что я имел в виду: держать Лидию подальше, на сильных препаратах, не позволяя ей когда-либо снова стать угрозой. Мне совершенно не нужно, чтобы через полгода она сбежала и снова начала строить против меня козни.

— Это… разумная предосторожность, — согласился князь. — И я весьма вам благодарен, боярин. Моя кузина своими действиями фактически поставила наши княжества на грань войны, — Матвей Филатович потёр переносицу. — Если бы не быстрое разрешение ситуации, последствия могли быть катастрофическими.

— Она крупно вас подставила, — согласился я.

— И поставила меня в весьма непростое положение, — подтвердил князь. — За что я теперь, несомненно, в долгу перед вами, Прохор Игнатьевич, — его слова прозвучали, как завуалированное обещание.

Я кивнул, принимая это как факт. Долг такого человека, как Оболенский — серьёзный политический ресурс, и мы оба это понимали.

Германн повернулся к дочери:

— Доченька, дорогая, ты можешь вернуться домой, — произнёс он. — О ней позаботятся, жизнь наладится. Всё будет как прежде.

Однако Полина решительно покачала головой, проявляя достойную своей матери твёрдость:

— Нет, папа. Ничего и никогда уже не будет как прежде. И ты это знаешь. Не хочу возвращаться туда, где мне всё будет напоминать о прошлом. Здесь я нашла смысл своей жизни. Я помогаю людям — учу детей, использую свою магию для защиты, а не для салонных фокусов.

Её глаза блеснули, и я увидел в ней не просто аристократку, бежавшую от гнёта матери, а сильную женщину, нашедшую своё призвание.

Князь Оболенский тем временем осматривал укрепления Угрюма. Его опытный взгляд оценивал новые бастионы, расширенные стены, систему обороны. Я видел, как менялось выражение его лица — от любопытства к осознанию и, наконец, к уважению.

— Впечатляет, — наконец произнёс он, повернувшись ко мне. — Создать такой форпост на границе, с такими ресурсами и за такое короткое время… Немногие способны на подобное.

— Это только начало, — ответил я просто.

Оболенский понимающе кивнул, и в его глазах я увидел то, что ожидал — признание. Не формальное, не вынужденное, а искреннее. Один сильный человек, признающий силу другого. Укрепления Угрюма говорили сами за себя — я создал здесь не просто деревню, а настоящую приграничную крепость, полноценную силу, с которой теперь придётся считаться всем соседям.

И с этого дня мои отношения с княжеской властью выходили на новый уровень.

* * *

Мы вышли из автомобиля на свежий воздух, пахнущий гарью и кровью. Последние отблески сражения ещё висели в воздухе — дым от горящей техники, стоны раненых, звон металла, когда бойцы собирали трофейное оружие. Мой острог выстоял, но цена была высока — разрушенные укрепления, повреждённые дома, раненые и, возможно, убитые. Я глубоко вдохнул, пытаясь сосредоточиться.

Борис тут же подбежал ко мне, его лицо было измазано сажей, а на плече виднелась окровавленная повязка.

— Воевода, мы сдерживали их больше двух часов, пока вы не вернулись, — доложил он, скосив взгляд на Полину и её отца. — Идёт подсчёт потерь. Доктор Альбинони уже занимается ранеными.

Я положил руку ему на плечо, чувствуя, как он слегка напрягся от боли.

— Ты молодец, — сказал я твёрдо. — Организуй сбор трофеев и опись потерь: и наших, и у наёмников. Пусть охотники обойдут периметр и проверят, не затаился ли кто-то из нападавших.

Ко мне подошёл Захар, хромая на правую ногу. Его седые волосы растрепались, а на щеке виднелась глубокая царапина.

— Ох, беда-то какая, Прохор Игнатьевич, — покачал он головой. — Стена в частично обрушилась, два дома сгорели, дюжина повреждена. Люди напуганы.

Я кивнул, мысленно оценивая предстоящий объём работ.

— Организуй расчистку завалов и подготовку тел погибших к погребению. Распорядись подготовить тела наёмников к сожжению за пределами острога. Выдели отдельную команду на ремонт стены — это приоритет.

Полина стояла рядом, её взгляд беспокойно метался по острогу, где ещё недавно она преподавала детям, а теперь повсюду были следы разрушений. Я видел, как дрожали её руки — сказывалось магическое истощение и напряжение после боя.

— Полина, тебе лучше помочь Альбинони, — мягко сказал я. — Твои целительские способности сейчас нужнее всего там. Это не просьба, а приказ, — добавил я, видя, что она хочет что-то возразить.

Она бросила беспокойный взгляд на отца, но потом кивнула.

— Конечно. Я смогу помочь, — она поцеловала отца в щёку. — Мы поговорим позже, папа.

Когда она ушла, мы с Германном остались наедине. Он смотрел на удаляющуюся фигуру дочери с плохо скрываемой тревогой. В его взгляде читалось столько невысказанных вопросов.

Некоторое время мы молчали, пока наконец Белозёров не заговорил:

— Какие у вас намерения относительно моей дочери, Прохор Игнатьевич? — его голос звучал нерешительно, но в глазах читалась искренняя озабоченность.

Я замолк, собираясь с мыслями. Как объяснить этому человеку, что его дочь нашла здесь своё призвание? Что она перестала быть избалованной аристократкой и стала настоящим боевым магом?

— Полина останется здесь столько, сколько захочет, — ответил я прямо. — Она ценный член нашего общества — учит детей, использует свой дар для защиты. И я никому не позволю оскорблять её имя.

Намёк на нашу былую близость не ускользнул от внимания графа. Он нахмурился.

— Вы знаете, что в свете будут говорить? Если о поступке моей супруги всё же узнают, репутация нашей семьи будет подорвана. Если к этому добавится ещё и…

— К этому ничего не добавится, — отрезал я. — Князь Оболенский пока что не бросал слов на ветер. Если он пообещал, что о ситуации не узнают, значит, о ней не узнают. Что же касается Полины, повторюсь, я лично позабочусь о том, чтобы никто не смел порочить её имя. Что бывает с теми, кто не верит моим словам, можете поглядеть на примере Льва Осокина.

Та дуэль стала публичным достоянием.

Германн покрутил кольцо на пальце, его взгляд стал отстранённым.

— Вы не понимаете… без Лидии я не знаю, как управлять семьёй. Она всегда была… сильнее меня.

Я резко взмахнул ладонью, отчего Белозёров вздрогнул.

— С этим пора заканчивать, граф, — в моём голосе прозвучала сталь. — Вам нужно взять себя в руки и стать настоящим главой рода. Вашей дочери нужен отец, которым она сможет гордиться. У вас больше нет права быть мягким.

Его лицо вспыхнуло от гнева.

— Как вы смеете! Вы не знаете, через что я прошёл! Что мне пришлось…

— Я знаю больше, чем вы думаете, — перебил я его. — Полина рассказала мне, что вы покинули род Воронцовых, чтобы проторить собственный путь. Это был поступок сильного человека — вырваться из-под тени отца, начать всё с нуля. Именно такой человек сейчас нужен роду Белозёровых.

Гнев на его лице постепенно сменился удивлением, а затем — пониманием. Я видел, как в его глазах что-то изменилось, словно пробудилось ото сна.

— Вы правы, — тихо признал он, опустив взгляд. — Я позволил себе стать тенью собственной жены. Позволил Лидии управлять всеми аспектами нашей жизни… и вот к чему это привело.

— Ещё не поздно всё изменить, — заметил я, смягчив тон. — Полина унаследовала и ваш характер тоже, Германн Климентьевич. Я знаю, как она сражалась сегодня — в ней течёт кровь настоящего Воронцова, хоть она и носит фамилию Белозёрова.

Он медленно выпрямился в кресле, расправил плечи, и я вдруг увидел в нём отголосок прежней силы — той, что когда-то позволила ему восстать против собственного деспотичного отца.

— Благодарю вас за честность и прямоту, боярин, — сказал он, и его голос зазвучал увереннее. — Мало кто осмеливается говорить со мной так… но вы правы. Пора вспомнить, кто я на самом деле.

Он расправил плечи, став будто выше ростом.

— Но знайте, Прохор Игнатьевич, — продолжил он, и в его голосе появилась жёсткость, которую я раньше не слышал, — если вы не сдержите своё слово и причините вред моей дочери, я обрушу все имеющиеся у меня силы, чтобы заставить вас заплатить за это. Я могу быть слабым мужем, но я не буду плохим отцом.

В тот момент он словно преобразился — стал шире в плечах, его осанка выпрямилась, а в глазах появился стальной блеск, напомнивший мне о некоторых военачальниках из моего прошлого мира. Я впервые почувствовал уважение к этому человеку.

— Принято, — кивнул я с лёгкой улыбкой. — Я уважаю вашу позицию и ваше предупреждение, граф. На вашем месте я бы поступил так же.

— Теперь о компенсации, — перешёл он к делу, и я заметил, как изменилась его манера говорить — чётче, увереннее. — Я полностью возмещу все убытки, причинённые действиями моей жены. Каковы ваши требования?

— Я подготовлю подробную смету в течение трёх дней, — ответил я. — Включу туда стоимость восстановления разрушений, компенсации семьям погибших, лечение раненых и прочие расходы. Ожидаю, что вы оперативно переведёте указанную сумму на мой счёт в Имперском коммерческом банке.

— Согласен, — кивнул он. — Я запрошу выписку о состоянии наших активов сегодня же. После выплаты компенсации вам и… других непредвиденных расходов, нам придётся затянуть пояса, но Белозёровы всегда платят свои долги.

Когда мы пожимали друг другу руки, я почувствовал, что передо мной стоит уже не тот нерешительный человек, который вышел из автомобиля. В его рукопожатии чувствовалась сила, а во взгляде — решимость. Возможно, эта катастрофа послужила тем ударом, который был нужен Германну, чтобы вспомнить, кем он был прежде.

— Хотел бы я познакомиться с вами при других обстоятельствах, Прохор Игнатьевич, — произнёс он с лёгкой грустью. — Но, возможно, именно такие испытания показывают, кто мы есть на самом деле.

— Именно в трудностях и закаляется характер, — согласился я. — Сделайте так, чтобы Полина могла вами гордиться.

Я проводил его до княжеского автомобиля. Глядя, как он уходит, я подумал, что некоторые сражения выигрываются не оружием, а словами, и иногда самые важные победы — те, что мы одерживаем над собой.

Оставив отца Полины, я отправился проверить положение дел в остроге. Солнце стояло высоко над головой, но небо ещё хранило отблески недавнего сражения — рыжеватые облака словно впитали в себя дым пожаров и отсветы магических вспышек.

Борис встретил меня у центральной площади, где уже начали сортировать трофейное оружие. Его лицо, перепачканное сажей, несло следы усталости, но в глазах читалась гордость.

— Итоговые потери, воевода: двое убитых, восемь раненых, из них двое тяжёлых, — доложил он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Жертв среди гражданских нет, но несколько строений повреждены.

Я кивнул, мысленно отметив, что потери могли быть намного серьёзнее.

— Хорошо организовали оборону. Достойно держались.

— Странная штука произошла, когда вы вернулись, — Борис замялся, явно подбирая слова. — Когда вы приказали им встать на колени… это было ни на что не похоже. Даже у меня мурашки побежали.

Вместо ответа я просто хлопнул его по спине.

В этот момент к нам подошёл Захар, ведя за собой группу освобождённых из лабораторий магов. Они выглядели истощёнными, но решительно настроенными помогать.

— Вот, Прохор Игнатьевич, они говорят, что хотят отплатить за спасение, — сообщил Захар.

Я оглядел группу магов, измождённых, но с горящими глазами. Один из них, высокий мужчина с короткой рыжеватой бородой, выступил вперёд.

— Меня зовут Георгий Светов, — представился он. — Я целитель, могу помочь с ранеными.

— Отлично, — кивнул я. — Борис, отведи его к доктору Альбинони и Полине в лазарет. Остальные… какие у вас специальности?

Они перечислили, и я быстро распределил их под начало Бориса и Захара, чтобы они координировали работы. Маги пригодятся при тушении оставшихся пожаров, а также восстановлении повреждённых строений и стен.

— Ещё трофеи, — вспомнил Борис. — Много оружия, боеприпасов. И транспорт — большая часть сгорела, но один внедорожник почти целый, второй с пробитыми шинами и разбитым лобовым стеклом, подлежит восстановлению. Ещё три мотоцикла в рабочем состоянии.

— Отличное пополнение, — отметил я. — Всё закатить внутрь острога, оружие на склад, технику на проверку и ремонт.

Мы обошли периметр Угрюма, оценивая ущерб. Бастионы в целом выдержали, но северная стена требовала серьёзного ремонта. К нам присоединился отец, его седые волосы трепал прохладный ветер.

— А ведь мой дед так же командовал, — неожиданно произнёс Игнатий, наблюдая, как бойцы выполняют мои указания. — Эта… аура властности. Не воевода, прямо император… — он осёкся, но я уловил странную оговорку.

— Дед был военным? — спросил я, делая вид, что не заметил его замешательства.

— Нет, но обладал… особым даром убеждения, — туманно ответил отец. — Когда он отдавал приказ, никто не смел ослушаться. Это семейная черта, я полагаю.

К вечеру, когда основные повреждения были оценены и первичные работы начаты, я собрал жителей острога. Они выглядели усталыми, но в их глазах светилась гордость — сегодня они отстояли свой дом.

— Сегодня Угрюм показал свою силу, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Вы держались против превосходящего противника, защищали не просто стены — вы защищали свой дом, своих близких. И победили.

Я сделал паузу, заметив, как многие выпрямились, расправили плечи.

— Мы не забудем тех, кто пал сегодня. Их имена будут высечены на стеле памяти, чтобы каждый помнил их подвиг, — я опустил голову в знак уважения. — И мы продолжим укреплять Угрюм. Каждая новая атака делает нас только сильнее.

Я рассказал вкратце о миссии по освобождению пленников из лабораторий князя Терехова, объяснил, кто эти новые люди, которых они видят среди нас. Лица слушателей менялись от шока к возмущению, когда они узнавали о зверствах над невинными людьми, и, наконец, к гордости за то, что их воевода и лучшие бойцы вызволили из темниц этих несчастных.

— Наш рейд оказался успешным. Мы не только спасли невинных людей, но и добыли ценные ресурсы, которые помогут нам стать ещё сильнее, — завершил я. — А теперь — за работу. Утром будем хоронить павших, сейчас — заботимся о живых.

После ужина я собрал в своём доме всех магов острога — Василису, Полину, Тимура, Александра Зарецкого, а также недавно освобождённых. С нами был и отец, чей опыт мог оказаться полезным. Я смотрел на этих людей — некоторые из них аристократы, другие простолюдины, но все объединённые общей целью и духом Угрюма.

— У меня есть идея, — начал я, когда все расселись. — Мы уже создали школу для детей, обучаем боевым искусствам нашу дружину. Однако мы можем пойти дальше.

Я посмотрел на Василису и Полину, которые переглянулись с интересом.

— Предлагаю основать в Угрюме магическую академию. Не для избранных, а для всех, у кого есть дар — независимо от их происхождения.