Глава 23 · Побочный эффект или неожиданный рассвет

— Госпожа? В так поздно мы уже собирались закрыть врата храма, да и…

— О! Вы не волнуйтесь, я не к вам! — Едва ли в силах скрыть свою ядовитость, натянуто улыбаюсь главному монаху, да подбородком указываю на статую богини в малом дворе храма. — Я к ней!

Решительно хватаюсь за подол юбки и обхожу монаха по направлению к скале. Часть храма вырезана в самой горе, оттого в вечерних сумерках он выглядит как разинутая пасть зверя. Но это меня нисколько не пугает. Если быть честной, по сравнению с той правдой, что вывалил на меня Фаарат, то, как выглядит храм, сущий пустяк.

— Но госпожа…

Слышу, как позади меня едва ли поспевает монах, пытаясь говорить вежливо.

— О, меня не надо проводить! — Кидаю ему через плечо обворожительную улыбку. — Дорогу я помню! И вообще не беспокойтесь, я тут сама справлюсь.

И да простит меня совесть, но захлопываю дверь в отдельную келью для молитв прямо перед носом монаха и моих телохранителей.

Перевожу дыхание долгую минуту, щелкаю щеколдой на двери и стаскиваю с плеч подбитый мехом плащ. Я вся пылаю изнутри, не иначе! Готовая сжечь весь мир от одной лишь искры.

— Ты! — Оборачиваюсь к алтарю, но, не найдя там никого, полукругом обхожу маленькую комнатку, рыча от злости. — Меня обманула! Как дуру обвела вокруг пальца! «Здоровое тело»? «Ребеночка родишь»⁈ Только, мать его за ногу, забыла мне сказать, что рожать я смогу только от одного мужика⁈ И он самый паршивый вариант из всех возможных!

— Разве? — Лениво раздается из-за колонны, и следом уничтожающий меня в своей небрежности зевок. — Ммм… А мне казалось, многие мечтают об императоре в мужьях?

Все вокруг изменилось, темные стены кельи растворились сизым туманом, явив моему взгляду старый сад с поваленными качелями и брошенные статуи, покрытые частично зеленым мхом.

— Да ладно⁈ — Мой голос пропитан ядом и сарказмом. — Какая чудная подачка, дать возможность родить от кобеля, у которых шлюх и наложниц больше, чем дней в недели!

В конце мой голос срывается на крик. Богиня запрокидывает голову, и мы встречаемся взглядом. Сегодня ее волосы уложены в изящную прическу, отчего шея кажется еще тоньше.

И глаза… Они сегодня другого цвета — небесно-голубого, медленно, но верно переходящего в глубокий синий.

— Мне казалось, ты была рада возможности родить, не взирая от кого.

— Вам показалось. — Выплевываю последнее слово. — И вся эта сказка с благословеньем — полная ерунда! Просто обман и пыль!

— Осторожно, Мира… — Голос богини понизился до тихого, едва ли уловимого для слуха шипения. Глаза сузились, а зрачки вытянулись и запульсировали. На меня смотрела самая настоящая змея. — Осторожно, девочка моя, а то я могу и обидеться. В конце концов, я сделала тебя императрицей.

Пафос в ее голосе при упоминании о моем нынешнем титуле вырывает у меня смешок, полный истерики и первобытной злости.

— Серьезно? Какая, мать ее, честь! — Отвешиваю ей до предела каверзный поклон. — Вот уж спасибо! Правда, я от радости пару раз чуть не сдохла! Но это мелочи, да?

— Не иронизируй. — Поищуривает она глаза, поджимая тонкие губы. Но меня уже не остановить.

— Ну что вы⁈ Ирония? Мне сейчас не до нее! Потому что я по уши в дерьме из-за вашего долбаного титула императрицы!

— Ты знала, на что шла. — Спокойно парирует она, но взгляд по-прежнему ядовит. — Как и то, что власть всегда предзумевает жертвы. В конце концов, ты уже испробовала эту участь на своей родине, не так ли?

— Там было другое. — Остужаю ее ледянным тоном, да растягиваю губы в диком оскале. — Там у меня были соратники, меня прикрывали, там я знала, ради чего терплю и ради чего мои жертвы! Там я сама избрала свой путь! И согласна уйти в любой момент!

— Здесь ты тоже знаешь, ради чего воюешь! Разве не ребенок — предел твоих мечтаний!

— Все так, только ты так обернула обстоятельства, что мне не родить!

— Почему же? — Богиня дергает плечом. — Ты здорова и плодовита, как и Яран.

— Н-да⁈ — Взрываюсь гневным криком. — И⁈ Дальше что⁈ Родить ребенка или еще одну пешку на шахматной доске⁈ Рычаг давления в его руках для саму себя⁈

— А чего же ты хотела, Мира? — Богиня надвигается на меня, и, дойдя в шаг от меня, останавливается, обходит мою фигуру, застывшую на месте. — Получить молодое, здоровое тело, с титулом, почестями и землями, переспать с «удобным» мужчиной, которого потом легко выкинешь из своей жизни, и укатить в закат с ребенком, чтобы никто тебя не трогал?

Я чувствую в ее голосе обвинения. Будто не она меня развела как лохушку, а я надумала это сделать с ней. Поджимаю губы и гневно выплевываю:

— Свою часть договора я бы выполнила и нашла бы пару всем десяти нагам!

— Н-дааа… — Тянет та с усмешкой и порхает ресницами, встает напротив меня. — А разве мне от тебя только это было нужно?

— Что-то еще⁈ — С сарказмом.

— Много еще чего, Мира. — Спокойно и ровно. — Иначе я бы не стала так сильно заморачиваться и возвращать тебя сюда. Или ты думаешь, что оно так легко? Поверь моему слову, девочка, выловить душу нагини из параллельной реальности и вселить в тело данного мира дорого стоит, и я заплатила эту цену.

— Я не просила…

— Но ты здесь! — Жестко и не терпяще возражения. — Живая,здоровая, молодая и с кучей возможностями! Но вместо того, чтобы ими воспользоваться, ты ноешь, что можешь родить от одного мужчины!

— От кобеля, а не мужчины! — Рявкую в ответ, совсем не желая ей уступать. Бесспорно, семена разумности есть в ее словах, но я понимаю и другое. Богиня пытаеться мной манипулировать, задвинуть на фон побочки, зато на видное место впихнуть то, что я могу родить.

Вот она и… Гнёт свою линию!

— Яран не так плохо с тобой обходится. Он добр к тебе!

— Коне-е-ечно! — закатываю глаза.

— Ты недооцениваешь ваши отношения, Мира! И меня это печалит! Я отправила тебя во дворец и дала статус императрицы, чтобы ты была ему верным соратником и помогла моим детям выродиться.

— Только в начале вы мне пели о другом!

— Возможно, я упустила детали…

— Детали? Это не детали!

— Понизь тон!

И я вынужденно замолкаю, богиня дергает раздраженно плечом и тычет в меня пальцем.

— Иначе я могу перестать быть к тебе благосклонна и…

— Убить? — приподнимаю бровь вверх, хмыкаю. — Совру, если скажу, что боюсь. Тем более, вы это не сделаете. Слишком много вложений, не так ли⁈

— Паршивая девчонка. — цедит сквозь зубы. — Воистину рожденная быть змеёй. Но ты права.

Усмехается с едва ли заметным проблеском уважения в синих глазах.

— Убить-то не убью, но накажу в назидание, тебе оно нужно? — Молчу, и она вздыхает. — Вот и я о том же… Не нужно тебе это, милая. Итак, теперь вернемся к важному… Насчёт Ярана.

Отходит от меня и оседает на край старого фонтана, тот уже почернел от времени, и из горлышка каменной рыбки тонкой струйкой течет мутная вода. Богиня макает пальцы в резервуар с водой. И от ее прикосновения вода вмиг превращается кристально чистой.

Она же голосом великого философа выдает:

— Иногда мы не замечаем очевидного. Как и то, что нам действительно нужно. Яран тебе во многом подходит, хоть ты этого не хочешь видеть. Как и то, что он обращается с тобой по-особенному…

— Разве? — мой голос критичен, как и выражение лица, но, несмотря на это, богиня хмурит брови и начинает перечислять:

— Тебе простили многое, за что других наложниц выселяли из дворца.

— Потому что я не наложница!

Богиня жестоко усмехается.

— Поверь мне, милая моя, если бы император захотел, он бы нашел способ как от тебя избавиться. Спроси это у своей предшественницы.

Ссылки из дворца.

Я мгновенно улавливаю, о чем говорит богиня. Тами действительно часто прилетало, зачастую оттого, что она попадалась на провокации других наложниц.

И да, тут нельзя укрыть то, что со мной Яран куда… Лояльнее? Нет, это неправильный термин. Точнее, он просто считает наши перепалки интересными. Вот и вся история.

Заметив мое молчание, богиня продолжает говорить:

— Возможно, то, что ты делала до этого, смогла не просто впечатлить императора, и то, что вы оказались в браке, судьба? Черный змей вполне может влюбиться в тебя, и тогда…

И меня от ее слов как будто обжигает кипятком. Вскидываю голову и резко перебиваю:

— Не надо мне говорить о любви! И вешать всякую лапшу на уши! — Тычу указательным пальцем себе в грудь. — Меня любили, слышите? Я знаю, что такое любовь мужчины! Каким должен быть мужчина, который потерял голову от женщины! И император таковым точно не станет! Он не любит никого, кроме себя! Боги, да он ревновал меня к своему сыну! Он черствый, бесчувственный, властолюбивый эгоист!

— Ты перегибаешь. — Хмурится богиня.

— Не-е-ет, это я «недогибаю». Но о любви здесь и не пахнет. Уж я-то точно знаю, каково это быть любимой.

— Полагаю, речь о твоем втором муже. — Меня настораживает ее мягкий тон. Очевидно, когда так заговаривает женщина, подобная ей, то жди удара. — Тот, что военный, не правда ли? Помню-помню, я видела его мельком в твоих воспоминаниях, Мира. И вправду завидный мужчина. Только что-то у вас не срослось? Ты же последние десять лет до того, как умереть, была одна.

Поднимается медленно с бортика и легким шагом направляется ко мне, каждое ее слово как невидимая удавка на моей шее, что затягивается сильнее и сильнее.

Губы сохнут, а горло сжимается в желанье добыть побольше воздуха.

— Да, он любил тебя, и ты его. Но насколько хватило вашей любви, мм? Она разбилась на маленькие осколки, когда в ваш дом заглянула беда. Он не вытянул тебя, Мира… Слышишь меня? Не смог. Оставил одну, дав добро на развод. Сбежал на свою войну. Потому что там легче… А ты осталась одна с той мыслью, что своего дитя так и не прижмешь к груди.

Слезы душат изнутри, подбородок дрожит, да все мое тело трясется от крупной дрожью. Усилиями воли я сдерживаюсь… Сдерживаюсь оттого, чтобы не утонуть в волне разрушительных эмоций.

— Прошлое должно остаться в прошлом, Тамира. А нынешнее сейчас. — Видя мое состояние, богиня больше не упоминает о Саше, но и не щадит меня настолько, чтобы не напомнить мне о моих долгах перед ней: — Если бы я могла все исправить сама, то в тебе бы не нуждалась. Но ты здесь: живая и способная зачать. Это чего ты желала, и я тебе дала, взамен будь добра и плати. Напомню тебе, девочка моя, что эти десять нагов, которые должны найти свои пары, не единственное, что ты мне должна.

Сглатываю, прикусываю губу до крови, но молчу. Пальцы сжимаются в кулачках.

— Мне нужно, чтобы Яран остался у власти долгое время, и все, кто это попытаются изменить, должны быть наказаны твоей рукой. А в остальном… — Касается ласково пальцами моей щеки. — Ты вольна рожать столько, сколько захочется, а то, что это возможно только от Ярана… Что ж, как там аптекари, это называют? Ах да, побочный эффект.

Испаряется, туман вокруг меня сгущается настолько, что я перестаю что-либо видеть. Или это из-за слез?

Уже не важно. Ноги подкашиваються, и падаю на колени, накрываю ладонью лицо и начинаю плакать.

Рыданье рвется не из горла, а из глубины моего сознания.

Мне кажется, этот плачь мне настолько нужен, что я рискую словить второй инфаркт, если не выплачусь.

И я плачу, обнимаю себя руками и вымещаю через эти слезы все свое разочарование, боль и грусть.

Побочный эффект… Конечно он есть у каждого лекарства. Как я могла забыть.

Императрица не ночевала во дворце.

Она.

Не.

Во.

Дворце!

А сейчас, на минуточку, три часа ночи!

И главное, с каким спокойным видом мне выдает управляющий дворца! Еще и глазками своими испуганно хлопает, когда я ухватил его за шею и прижал к стене.

Будто и не осознает, за что⁈

А разве нет, за что⁈ Нет, я спрашиваю⁈ Моя жена не ночует дома, никто ничего не знает, и сидят себе спокойно спят!

Еще и умудрились без моего ведома мне в спальню эту красную впихнуть! Как вижу ее, так сразу изжога мучает, сошлю в другое крыло дворца.

Достала!

Все достали!

— Ваше величество, ее величество в храме на горе Бовхр. Только что пришла весточка от ее телохранителей, видно, она там и переночует.

Не скажу, что слова придворной дамы Халиме меня успокоили.

Рядом подходит Хан, тихо мне шепчет на ухо:

— Велите отправить за ней солдат?

— Пускай запрегают моего жеребца.

— Ваше величество, куда вы? — По моим следам кидаются слуги, но одного моего ядовитого взгляда на них хватит, чтобы все мигом заткнулись и отпрыгнули на два шага.

— Все вон с моих глаз! И молитесь, потому что, когда я вернусь, шкуру спущу с каждого!

Ухожу.

Хан, чувствуя мое настроение, не лезет с советами или вопросами, лезет сам в седло и берет еще двух телохранителей. Он все понимает без слов, поэтому уже такое долгое время на посту моей правой руки сидит он, и никто другой.

Путь до горного храма богини не близкий, особенно зимой. Не выходит срезать через лес, поэтому мы добираемся длинным путем. На половине дороги один из телохранителей предлагает спуститься через долину.

— Ты уверен? — Щурит взгляд Хан.

— Ваше величество, я здесь вырос. — Спокойно отвечает тот. — Уверен, если срежем через долину, то зайдем со спины горы. Два часа езды точно выиграем.

И я не мешкаю ни секунды. Если это шанс побыстрее до нее добраться, то я в деле. Мысленно пытаюсь разобраться, что меня так гонит к Тамире.

Ревность?

Подозрения, что в храме она встречается с любовником?

Да, что-то яростное горит в груди при одной мысли, что кто-то другой ласкает ее тело. Масло в огонь добавляет и наша с ней последняя ночь.

То, как она изворотливо плавалась под моими руками, тянулась за лаской, смело ее брала. Это совершенно другая женщина, другой запал, другой вкус и голод.

Голод… вот что меня сильнее тревожит. Если Тамира пристрастилась к плотским удовольствиям, то она будет хотеть утолять этот голод. А если не со мной… то тогда найдет другого кандидата!

А я не хочу, чтобы она его находила!

Но помимо огня ревности меня сжигает изнутри что-то еще темнее и могучее. То, что заслоняет собой и ревность, и злость, и ярость.

Тревога.

Мне необычно беспокойно за нее.

А мысли, что с Тамирой могло что-то случиться, душат меня изнутри.

Это страх, который я испытывал крайне редко в своей жизни. Только за самых близких, и вот спустя долгое время это опять ко мне возвращается — удушающие ощущения, что я не в состоянии защитить то, что ценю.

До храма мы добираемся перед рассветом, когда сумерки сгущаются до пугающей темноты, и только факелы на стенах старинной постройки служат нам путеводителями.

Храмовники нас встречают как обычных путешественников, сонно потирают глаза, берут за поводья лошадей и уже было хотят предложить ночлег в общей зале.

— Это… если голодные, можете посмотреть, что на кухне есть на большом столе. Поварихи спят давно… как и все мы… спали.

Один из пацанов, что берет под узду моего скакуна, морщится от морозного воздуха, что щиплет его за щеки, да вздыхает.

— Постой… я ищу кое-кого.

Ловлю того за плечо, мальчишка ведет им и, закатывая глаза, бывалым голосом выдает:

— Это к настоятелю храма нужно. Утречком его спросите. А покаааа… — давит зевок. — А пока спааать. В общую залу идите.

— Мне сейчас надо.

Удерживаю его на месте одним захватом на плече, мальчишка переводит взгляд на мою руку. Потом на меня. Нервно усмехается.

— Дядь, ты, конечно, крутой, но давай без выкрутасов. Тут по титулованнее тебя приходили и не выделывались. А она, между прочим, целая аристократка!

Моя рука слабеет при упоминании аристократки.

Парниша же, воспользовавшись моментом, спихивает со своего плеча мою руку. Мои телохранители, завидав это непотребство, делают шаг вперед, но я останавливаю их жестом руки.

— Серебристая аристократка?

— Ммм? — Парниша с минуту глупо хлопает глазами. — Ну да, волосы лучистые, как серебро, и глаза фиолетовые.

Голосом, полным восхищения, выдает:

— Краааасивая, ты бы видал, дядь. — Потирает свой покрасневший нос от холода. — А еще щедрая и добрая. Видишь, сапожки!

Демонстрирует мне добротную, не слишком пафосную, но из толстой кожи обувь.

— Это она нам всем прислала. Сначала золото главным монахам дала, но те же го-о-ордые, не берут. — с осуждением выдает. — Вот она нам теперь одежку и вкусняшки приносит! В общем, баба — мечта! Жаль только, за козлом замужем.

Слышу, как за моим плечом давятся воздухом все трое разом. Я же прищуриваюсь.

— С чего взял, что замужняя?

— Ну так ясное дело! — бывало выдает и передает поводья моего скакуна другому пацану, важно объясняет. — Я видал брачный браслет на ее руке. Хоть она того вечно скрывает под рукавом платья. Но я ж глазастый.

И вправду глазастый и языкастый. Что мне за руку.

— А с чего выводы, что муж у нее…

— Козел? — заглядывает мне в глаза, чешет лоб. — Ну так ясное дело, она же тут каждую седмицу приходит молиться. Не от хорошей же судьбы, всегда подавленная выходит, грустная, а сегодня и вовсе…

— Что?

Пацан бледнеет, кидая взгляд на крыльцо, я направляю взгляд туда же и вижу одного из преданных псов Тамиры.

Воин расслабленно упирается плечом об колонну и вдыхает морозный ночной воздух.

— Ну я это… Пошел…

Пацан пытается сделать ноги, но я ловлю его за шиворот.

— Нет, ты уж договори.

— Дядь, ты мужика на крыльце видел? Он ее телохранитель и мне бошку оторвет в случае чего.

— А я ее муж, и бошку тебе оторву прямо сейчас. Ну?

— Муж? — тянет с дрожащим голосом, видимо, мысленно костеря себя за длинный язык.

— Муж-муж. — качаю головой. — Говори давай, что случилось сегодня.

Мальчишка морщится, опускает взгляд и с тяжким голосом выдает.

— К вечеру она пришла, сразу в келье закрылась, вся яростная, будто не в себе. Начала молиться. В полночь монах услышал что-то странное, говорят, она плакала. А там же пещерные туннели, весь храм слышал этот плачь… Так страшно было. Будто стены храма плачут, главный монах запретил ее тревожить. А потом, когда плачь прекратился, ее телохранители взломали дверь. Я не видел… Но… Ребята говорили, она на полу лежала, так и уснула… Вся в слезах.

— Где… Где она сейчас?

Мой голос звенит от напряжения, кажется, будто в позвоночник вбили раскаленный прут и все тело ноет от немыслимой боли.

Я никогда такого не испытывал, чтобы тревога превращалась в физическую боль.

— В лечебнице… Главный лекарь сказал, все в порядке, ей просто надо проспаться. Слезы — лучшее лекарство.

Но я уже не слышу, отпускаю пацана и ухожу прочь в сторону храма, позади Хан кидает ему золотую монету и спешит меня догнать.

Охранитель Тамиры нас уже засек в темноте, но когда мы подходим еще ближе, тот узнает, кто явился в храм на ночь глядя.

Увидав меня, вся легкость покидает его тело. Наг спрыгивает с крыльца и подходит ближе.

— Ваше величество…

Хватаю того за грудки и цежу прямо в лицо.

— Еще раз, паршивец, посмеешь не вернуть мою жену во дворец на ночь, и я с тебя шкуру сдеру, как и с твоих собратьев. Усек?

— Я подчиняюсь воли императрицы. — спокойно отвечает мне.

— Все подчиняются мне, когда разговор идет о Тамире! — жестко ему чеканю. — Где она сейчас⁈

— Отдыхает, ваше величество.

— Веди меня к ней.

В обшарпанной комнатке из мебели только старая кровать, тумбочка и стул. Но я его игнорирую и сажусь на край кровати.

Тамира, мне кажется, черезчур бледна, щеки еще влажные от слез, под глазами лиловые круги. Она обнимает угол потрепанной подушки и сопит настолько тихо, что мне на мгновение мерещится, что она и не дышит вовсе.

Но нет, дышит.

И все же, чтобы убедиться в этом, я отпускаю свою ладонь на ее тело, ощущаю, как мягкая грудь равномерно поднимается под моей рукой.

— Что же тебя так сильно опечалило?

Спрашиваю у тишины комнаты. И не могу совладеть с потребностью прижаться к ней кожа к коже. Впитать ее запах.

Мне сейчас до безумия нужна ее растворить в себе! Чтобы успокоиться… Выдохнуть.

И я сам того не замечаю, как стаскиваю с себя вещи, те самые, что остались после вечерней тренировки боя на мечах, и оборачиваюсь в змеиную форму.

Образую из своего длинного и толстого хвоста подобие гнезда и мягко беру Тамиру на руки, сам усаживаюсь на кровать и опускаю ее, укутанную в одеяло, в кольца своего хвоста.

Она устраивается поудобнее, скользит пальчиками по гладкой чешуе и горестно вздыхает…

— Отпусти меня хотя бы во сне.

Не уверен, насколько она осознает, сон ли это или явь, но я все равно ей отвечаю.

— Ни во сне, ни наяву не отпущу.

— Тиран…

Тихонько сопит и засыпает.

А я не могу уснуть, взглядом ловлю каждую черточку ее лица.

Над горой возвышается рассвет. И лучи солнца зарываются в ее серебристые волосы.

Вспоминаю восторженные слова мальчишки-конюха.

«Ты бы видел, дядь, какая она красивая…»

И вправду, почему я раньше этого не видел?