III. Охотники и добыча

– Окутанный серой дымкой, городок Скайфолл примостился на склоне горы из черного камня. Богатый, как священник после сбора пожертвований, и странный, как сама мысль о том, что Создателю небес и земли вообще нужны деньги. Мне, мальчишке, выросшему в дыре вроде Лорсона, он показался пышнейшей столицей, но въезжая в его тень тем студеным зимним днем, я и понятия не имел, какие ужасы мы встретим.

Богатство Скайфолла было отлито в серебре. С того дня, как Вечный Король вырезал Веллен, прошло всего одиннадцать месяцев, тогда еще не знали, как сильно пригодится в грядущие ночи этот благородный металл. Да, слухи уже расползались, но в основном через слюнявых пьяниц-пророков или крикливых перехожих юродивых, однако знать Скайфолла пока мало прислушивалась к молве об армии нежити, марширующей на запад, или холоднокровках, вольно ходящих по сельским дорогам.

Эти люди знали, что богаты и что Господь одарил их благословением, а большего в голову брать не хотели.

Улицы Скайфолла были вымощены камнем, собор – сложен из мрамора и позолочен. Всюду высь пронзали готические и барочные шпили, вели неизвестно куда лестницы, но когда мы тяжелой поступью вошли в ворота города, я ощутил над ним тень. Его воздвигли на гранитном склоне, и со всех сторон среди петляющих дорог нависали серые здания. Улицы окутывал густой туман, на дверях красовались резные изображения цветов, которые не росли с тех самых пор, как померк свет солнца. На площади стояла подвесная клетка со скелетом внутри, а принадлежал он, судя по табличке, ведьме. В одиноких устьях переулков работали проститутки, колени которых покрывали струпья, а мимо нас ковыляли чумазые шахтеры, угрюмые и пьяные.

Было холодно, сыро и слишком уж тихо.

Я пока еще не знал, в чем дело, но заподозрил неладное.

Справедливый подо мной был неизменно надежен, как скала. Он дышал паром и голову держал высоко поднятой. Однако постепенно извилистые улочки Скайфолла сделались совсем узкими, а ступени ненадежными, пришлось оставить скакунов в городской конюшне и продолжить путь пешком – дальше, сквозь туман, в благородный квартал города.

Серорук шествовал впереди, следом – де Косте. Я замыкал. Местные смотрели на нас в окна, из дверных проемов; кто-то с благоговением, кто-то со страхом, но и те другие, казалось, испытывают…

– Они все пялятся на нас, наставник, – пробормотал я.

– Это из-за проклятия в наших жилах, – ответил Серорук. – С возрастом оно усугубится. Темное начало в нас влечет людей, Львенок, так же, как их влечет к создавшим нас холоднокровкам. – Он глянул на меня искоса. – Уверен, ты еще мальчишкой заметил это.

Я вспомнил, как в деревне меня провожали взглядом девчонки, как запросто они дарили мне поцелуи. Ко мне ли их влекло? Или к твари внутри меня?

– Oui, – проворчал я. – Возможно.

– Чем старше мы становимся, тем сильнее отдаемся своему проклятию и постигаем его дары. – Серорук мотнул головой в сторону местных. – И все же простые смертные всегда чуют в нас хищника, де Леон. Кто-то за это станет тебя ненавидеть, прочие – восхищаться, но никто не оставит тебя без внимания. Долго волк среди овец прятаться не сможет. Однако Господь Всемогущий знает, кто мы есть на самом деле, и за свою службу Его святой церкви в царстве небесном мы получим награду.

Только этим и оставалось утешиться: я был проклят, не знал, в кого превращаюсь, но слова о том, что на все – воля Вседержителя и через Него я обрету спасение, вдохновляли.

– Véris, – ответили мы с Аароном, осеняя себя колесным знамением.

По длинному мощеному мосту наставник перешел в квартал богатых имений. Там на кованых столбах висели подсвечивавшие туман вокруг фонари. Фасады домов напоминали лица незнакомцев, смотрящих перед собой невидящими глазами-окнами.

– Когда будем на месте, ничего не говорите, – предупредил Серорук. – Если в этом городе орудует холоднокровка, у него среди местных могут быть рабы. Прислужники из числа смертных.

Я удивленно моргнул:

– Хотите сказать, что люди по доброй воле служат этим дьяволам?

– Скот, – прорычал Аарон. – Скот, который молится, чтобы в одну ночь стать мясником.

– Зачем пособничать злу? – дивился я. – Холоднокровки же не решают, в кого обратится человек. Не могут предложить бессмертие в награду.

Серорук сердито посмотрел на меня:

– Ты удивишься, де Леон, на какой риск готовы некоторые даже ради малого шанса на вечную жизнь. Путь холоднокровок – искушение. Их сила во тьме, их сила в страхе, но могущество – в людском вожделении. Если испить крови древнего, это замедлит твое старение и избавит от ран, которые иначе сведут в могилу, а главное – само действие вызывает привязанность. Если три ночи подряд пить кровь одного вампира, станешь его рабом. Беспомощным и безропотным. Рабом во всех смыслах. – Он похлопал себя по карману, в котором лежала трубка. – Потому-то мы и курим порошок из их крови, а не пьем ее.

Мы остановились у дверей пышного поместья. Вверху, в хмурых небесах, бдительно приглядывая за хозяином, кружил Лучник. Серорук приспустил высокий воротник и глубоко вздохнул.

– Этот город смердит грехом.

Уголком глаза я следил за наставником: он, может, и был угрюм и зол, но за последние семь месяцев я проникся к нему восхищением. Каждый вечер он бичевал себе спину до крови, каждое утро по часу читал нам Заветы. Его убежденность служила нам маяком, а вера – светлым утешением. Он не судил меня за слабую кровь, и я, видя в нем отца, хотел, чтобы он гордился мной.

Де Косте позвонил в железный колокольчик у ворот. Барчуком, кстати, я восхищался куда меньше. Следовало признать, работал он усердно: вроде и болтал о бесполезности Сан-Мишона, однако в наше дело, похоже, верил искренне. Но со мной обращался как с дерьмом. За все семь месяцев ни разу не назвал меня по имени.

Усердный, не усердный, а я ненавидел его до мозга костей.

Дом, у которого мы остановились, был самым роскошным во всем Скайфолле. Когда-то его дворы, наверное, утопали в пышной зелени, но сегодня у подножья увядших деревьев росли только грибы. В сердце поместья высился величественный особняк: резные колонны да забранные ставнями окна. Всюду висел густой туман.

Сквозь мглу, подсвечивая себе фонарем, к нам вышел невысокий малый в превосходной ливрее и напудренном парике. Остановившись у ворот, он присмотрелся к нам.

– Это дом Алана де Бланше, олдермена Скайфолла? – спросил Серорук.

– Я его смиренный слуга, а кто будете вы, мсье?

Серорук достал пергаментный свиток, и у слуги округлились глаза при виде кровокрасного воска печати с единорогом и пятью скрещенными мечами – герба Александра III, благодетеля Серебряного ордена святой Мишон, властителя державы и помазанника Самого Бога.

– Меня зовут брат Серорук, и я буду говорить с твоим господином.

Пять минут спустя мы уже стояли в большом салоне, держа в руках бокалы шоколадного ликера. Стены украшали произведения искусства, а на страже огромных книжных полок стояли парадные доспехи. Де Косте чувствовал себя как рыба в воде, нисколько не впечатленный, а вот я такой роскоши прежде не встречал: одни только пепельницы могли бы кормить мою семью целый год.

Серорук расшнуровал воротник и снял заношенную треуголку. Меня его холодные черты лица, как всегда, поразили. Мне даже казалось, что если его коснуться, то пальцы ощутят не плоть, но камень. И я следил за ним ястребом, впитывая его действия и слова. Охота началась, и больше всего мне хотелось быть охотником.

– Инициат де Косте, – тихо произнес Серорук. – Когда к нам выйдет хозяин дома, примени к нему дар своей крови. Если он вспылит, погаси его гнев. Если нужно будет приподнять настроение, сделай так.

– Во имя крови, наставник.

– Инициат де Леон… – Серорук обернулся ко мне.

Я приуныл, понимая, что слабокровка тут ничего особого поделать не сможет.

– Ничего не трогай.

Дверь салона открылась, и к нам без церемоний вышел дородный мужчина. Упитанный, лет за сорок; на груди – орнаментированный зеленый кушак олдермена. Однако парика он не носил, несмотря на принятую в среде аристократии моду. Его растрепанные волосы были собраны сзади в тонкий седеющий хвост. Глаза выдавали в нем человека, забывшего вкус сна, а плечи ссутулились под весом некоего сокрытого бремени.

Следом вошел еще один благородный муж, чуть помоложе. На нем было темное облачение с жестким красным воротником, символизирующим перерезанное горло Спасителя. Его густые темные волосы были коротко пострижены под горшок, а на шее висел символ колеса. Приходской священник Скайфолла, догадался я.

Наш наставник снял перчатки и протянул руку.

– Мсье де Бланше, я брат Серорук из Серебряного ордена святой Мишон.

Олдермен пожал ему руку, и в этот момент Серорук накрыл его ладонь своей – той, на которой имелась метка семиконечной звезды. Проверил его серебром, ища следы порчи.

– Весьма рад знакомству, брат, – тонким, как бумага, голосом ответил олдермен.

– Мои ученики, – Серорук кивнул в нашу сторону, – де Косте и де Леон. Мы прибыли по велению самого императора – расследовать слухи о хвори, поразившей божьих людей Скайфолла.

– Хвала Деве-Матери, – тихо произнес священник.

– Так это правда? Ваш город осквернен?

– Наш город проклят, брат, – зло бросил олдермен. – И проклятие уже забрало ярчайшие цветы из нашего сада. Теперь оно угрожает всему, что у нас осталось в этом мире.

Священник тепло положил руку ему на плечо.

– Супруга мсье де Бланше, Клодетт, поражена этим недугом. А также его сын…

Де Бланше не выдержал и залился слезами.

– Мой дорогой Клод…

– Мужайтесь, мсье де Бланше, – утешал его священник.

– Разве не явил я силу титанов, Лафитт? – отрезал олдермен, стряхивая его руку. – Силу, которую отец должен призвать, когда приходится хоронить единственного сына?

Де Бланше, опустив голову, рухнул на обитый бархатом диван. Серорук же обернулся к молодому священнику, мельком глянув на колесо у него на шее.

– Вас зовут Лафитт?

– Oui, брат. Я священник Скайфолла, милостью Господа и верховного понтифика Бене.

– И давно ваш приход страдает от этой болезни, святой отец?

– Юный Клод умер перед самым праздником Святого Гийома, почти два месяца назад. – Лафитт осенил себя колесным знамением. – Дражайшее дитя. Ему было всего десять лет.

– Он умер первым?

– И не последним. После него слегло еще по меньшей мере с десяток лучших горожан, но доходили слухи и из бедняцкого квартала. Хворь выкашивает прибрежные районы. – Молодой священник плотно сжал губы. – Я слышал вот еще о чем: по ночам пропадают люди. Якобы не обошлось без ведовства и теней. Боюсь, наш город проклят, добрый брат.

– И вот болезнь сразила мадам де Бланше?

– Как будто мало мне испытаний, – прошептал олдермен.

– Отведите нас к ней, – распорядился Серорук.

По витой лестнице де Бланше и отец Лафитт проводили нас наверх, в сердце дома. Как ни старался я внимать только Сероруку, роскошь убранства очень сильно поразила меня. В годы после начала мертводня голод разорвал Нордлунд в лоскуты: гибли целые коммуны, города наводняли фермеры и виноградари и прочие – те, чьи источники пропитания и заработка увяли и сгинули, когда свет солнца померк. Пока мы не научились жить по-новому, людей спасло только то, что императрица Изабелла попросила мужа открыть императорские зернохранилища. А этот человек худые времена пережил в сытости, окруженный произведениями искусства, лакированным красным деревом и обширными рядами непрочитанных книг.

Однако все его богатство не спасло сына.

У двойных дверей де Бланше остановился.

– Моя супруга… не совсем в том виде, чтобы принимать гостей.

– Мы слуги Божьи, мсье де Бланше, – ответил Аарон. – Не переживайте.

В голосе де Косте я услышал особую интонацию, заметил в его бледно-голубых глазах хищный блеск – это он пустил в ход дар крови Илон. Среди вампиров Илоны слыли Шептунами и по способности влиять на чужие чувства равных себе не имели. Аарон этот дар унаследовал от вампира-отца, и вот сейчас под воздействием его голоса черты лица де Бланше смягчились. Пробормотав что-то в знак согласия, олдермен отворил двери; Серорук кивнул де Косте и вошел в комнату; я – следом за ним.

Ревущее в камине пламя отбрасывало красноватые отблески. Стеклянные двери балкона были распахнуты, но шторы – задернуты. Мраморная каминная полка. Золотая отделка. Я уловил запахи пота, болезни и сушеных трав. Обложенная горой подушек, на величественной кровати под балдахином восседала женщина на грани смерти.

Ее кожа походила на вощеную бумагу, впалая грудь быстро, точно у раненой птахи, вздымалась и опадала. В комнате было сильно натоплено, однако сорочку на женщине зашнуровали под горлышко, и все равно супругу олдермена, даже под одеялом, трясло.

Серорук пересек комнату и прижал ладонь с семиконечной звездой к ее землистого цвета лбу. Не открывая глаз, женщина громко застонала.

– И давно она так себя чувствует?

– Семь ночей, – ответил де Бланше. – Какие только настойки и лечения я не попробовал, но с каждым днем моей Клодетт становится хуже, как до того нашему Клоду. Боюсь, что скоро моя супруга последует за сыном в могилу. – Сжав дрожащие руки в кулаки, де Бланше обратил взгляд к небу. – Где я нагрешил, коли Ты подвергаешь меня такому наказанию?

Серорук зажег небольшой букетик халезии и поместил его на каминную полку, бормоча молитву и глядя, как он тлеет. Затем достал из бандольера пригоршню мелкой металлической стружки и стал рассыпать ее по полу вокруг кровати, изучая получившийся рисунок.

– Что это, брат? – спросил священник.

– Металлическая стружка. Дивный народец оставляет следы, на которые ни за что не ляжет холодное железо. Скажите, мсье де Бланше, вы не замечали, чтобы ближе к полуночи огни в вашем доме приобретали голубоватый оттенок? Возможно, скисает молоко по утрам или петухи кукарекают на закате?

– Нет, брат.

– Не приходят ли к поместью худородные звери? Черные кошки, крысы и прочие?

– Ничего такого.

Серорук поджал губы. Пока что он исключал прочие варианты: ведовство, фей и прислужников падших.

– Прошу меня простить, мсье, но я должен осмотреть вашу супругу. Боюсь, для вас это будет неприятное зрелище, и я пойму, если вы захотите обождать снаружи.

– На это я не пойду, – приосаниваясь, ответил олдермен.

– Как пожелаете. Только предупреждаю: не вмешивайтесь.

Аарон подошел к олдермену и стал утешать его. В его глазах вновь зажегся хищный блеск, и решимость де Бланше ослабла. Не первый раз я завидовал моим собратьям и дарованным им силам: власть над животными, над умами людей… А я молча стоял, не в силах ничего поделать, разве что таращиться.

Серорук подошел к мадам де Бланше и отогнул воротник ее ночной сорочки. Олдермен подался вперед, священник нахмурился, но никто и слова против не сказал, когда Серорук ощупал горло женщины. Не найдя ничего, он, бормоча себе что-то под нос, осмотрел ее запястья.

Я встал у двери балкона. Как ни хотелось следить за Сероруком, пялиться на спящую женщину в ночном наряде мне показалось неправильным. Тогда я опустил взгляд на пол и там, у своих ног, разглядел на половицах крохотное темное пятнышко.

– Мастер Серорук…

Обернувшись, он посмотрел в указанном направлении.

– Кровь.

Серорук кивнул и, натянув перчатки, без малейших церемоний, разорвал на женщине сорочку.

Отец Лаффит протестующе вскрикнул, олдермен шагнул было к наставнику:

– А вот это…

– Я здесь по приказу самого императора Александра, – отрезал Серорук. – Если природа болезни вашей супруги подтверждает мои опасения, то, быть может, я спасу ее. Для этого, однако, придется рискнуть ее благочестием. Выбирайте, мсье, что вам дороже?

Де Косте похлопал де Бланше по руке – «Все хорошо, мсье», – и разгневанный, ощетинившийся олдермен отступил. То, что этот мужчина еще не взбунтовался, свидетельствовало о мастерстве Аарона. Если бы при мне кто-то раздел мою жену, я бы ему, сука, череп раскроил.

– Инициат де Леон, поднеси свет.

Я послушно поднес светильник и стал держать его над госпожой де Бланше. Серорук развел полы разорванной сорочки и стал изучать землистого цвета тело женщины. Однако стоило ему коснуться ее груди, как олдермен наконец вырвался из-под чар.

– Это возмутительно!

Аарон схватил де Бланше за руку.

– Успокойтесь, мсье.

– Прошу вас, брат, – выступил вперед отец Лафитт, – я вынужден настаивать…

Я обернулся к священнику и велел ему стоять на месте. Олдермен тем временем кричал, призывая слуг, и комната погрузилась в хаос, но вот Серорук проревел:

– СТОЙТЕ!

Наш наставник взглянул на де Бланше и полным презрения голосом сказал:

– Взгляните, мсье.

Де Косте отпустил де Бланше, и тот, оправив кафтан и негодующе хмыкнув, подошел к кровати жены. При свете лампы, что я держал над госпожой де Бланше, Серорук указал на ее правую грудь – и там, у темной ареолы соска мы увидели пару маленьких затянувшихся ранок.

– Есть еще, между ног, – сообщил Серорук. – Едва заметные, но свежие.

– Чумные язвы? – прошептал священник.

– Укусы.

– Что, во имя Господа Всемогущего… – тихо произнес олдермен.

– В Скайфолл наведывались гости, примерно в то же время, когда заболел ваш сын?

– Олдермен с откровенным ужасом неотрывно смотрел на ранки на теле жены, и Серорук щелкнул пальцами.

– Мсье? В город приезжали чужаки?

– Это… эт-то же шахтерский городок, брат. К нам приезжают постоянно…

– Юный Клод не общался с какими-нибудь необычными типами? Странниками, бродячими артистами? С кем-нибудь, кто легко приходит и уходит?

– Определенно нет. Я не позволял сыну якшаться с такими. Он… вроде как проводил время в компании другого мальчика, Лункуа. Его мать занималась делами на окраине города. Он чуть старше Клода, но, вообще, славный и благовоспитанный.

– Лункуа, – повторил Серорук.

– Адриен. – Олдермен кивнул. – Его мать прибыла в Скайфолл, чтобы осмотреть участок у подножья Годсенда. Она из старой семьи элидэнских землеразведчиков. Почти все время проводила за инспекцией земель вокруг города, и потому Адриен часто общался с Клодом. Ее звали Марианна. Восхитительная женщина.

Молодой священник мрачно скрестил руки на груди.

– А вам она восхитительной не показалась, святой отец? – спросил Серорук.

– У меня… сложилось иное о ней мнение, – сказал Лафитт. – Признаю, я ее не встречал.

– Даже на службе?

– Она работала даже по prièdi, – не скрывая неудовольствия, ответил священник. – Мессы никогда не посещала, хотя на кутеж и прочие светские увеселения время находила неизменно.

Серорук взглянул де Бланше прямо в глаза.

– Где вы похоронили сына, мсье?