V. Прекрасный вид

– Чаю, инициат?

Голос отца Лафитта выдернул меня из задумчивости, и я оторвался от созерцания пламени в очаге. Из головы все не шел образ горящего трупа девочки. К одежде пристал смрад, все еще свеж был ужас в сердце, и я снова вспомнил о сестре. Казалось, со смерти Амели минула целая жизнь, а мальчик, что видел, как она пылает, превратился в призрак. И все же сегодня я доказал, что ребенком – своенравным и глупым – я быть не перестал.

– Нет. Merci, отче.

Слуга де Бланше кивнул, поставил поднос на каминную полку и удалился из комнаты. Чайник был из серебра, а чашки – из тончайшего фарфора. Аромат стоял сладкий, резкий; я уже почти забыл, что так пахло у нас дома, когда мама сама заваривала чай.

Солнце закатилось, а мои товарищи так и не вернулись. Сбежавшая холоднокровка хоть и была ранена, ночью станет многократно опаснее, и товарищи мои рисковали сильнее. В сотый раз я проклял себя за глупость.

– Что вас тревожит, сын мой? – спросил Лафитт, присаживаясь напротив.

Я сидел возле кровати мадам де Бланше, а Львиный Коготь держал под рукой. Кресло из красной кожи и роскошного бархата было такое большое, что я тонул в нем. Я взглянул на даму, обложенную горой подушек: бледная, как бумага, она дышала мелко и часто. Олдермен в это время работал у себя в кабинете дальше по коридору.

– Так, пустяки, отче, – вздохнул я.

– Вид у вас изможденный.

Я покачал головой: воспаленные глаза – это просто след причастия.

– Этой ночью я спать не лягу.

– Я о вашем священном ордене только слышал, – заметил Лафитт. – Мой папа рассказывал, как мальчишкой встретил одного из ваших: тот угодник убил ведьму, наславшую мор на деревню. Выследил и пригвоздил ее душу к телу холодным железом, а потом сжег тело. Я, правду сказать, считал это чепухой и нелепицей.

– Ведьм я не встречал, отче, но зло видел. Не сомневайтесь, оно ходит среди нас. – Я сглотнул. – Впереди темные ночи.

– Те, с кем вы столкнулись в катакомбах… они изменились?

Я кивнул.

– Я и прежде дрался с нежитью. Просто… не с такой. Женщина как будто… боялась. Мужчина велел ей бежать. Они словно помнили, кем были прежде.

– Я знал обоих, – сообщил Лафитт, промокнув вспотевшие губы платочком. – Мои прихожане. Эдуар Фарроу и Вивьен ля Кур. – Его рука задержалась над серебряным колесом на шее. – Весной собирались пожениться.

– А девочка? Ее звали Лизетта.

Лафит пожал плечами.

– В городе такого размера немало бродяг, инициат де Леон. Многие приходят и уходят, и еще больше тех, о ком потом никто и не вспомнит. Трагедия.

– Божья воля, – заявил я. – Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Его.

– Véris, – улыбнулся священник. – Но если собираетесь бдеть до восхода, вам надо чего-нибудь выпить. Чай такого хорошего сорта – большая редкость в эти ночи. Грех переводить.

Я принял протянутую Лафиттом чашку и посмотрел в огонь. Вспомнилось, как мама, еще до мертводня, заваривала чай в большом черном чайнике. Мы с сестрами сидели за столом, и Амели сердито смотрела, как мы с Селин шумно играем в бабки. Сестренки мне не хватало, и я чувствовал вину за то, что не отвечал на ее письма. Думал, не стоит ли написать матери, спросить правду об отце. Часть меня не хотела больше ее знать, другая отчаянно в ней нуждалась.

– Santé, инициат. – Лафитт приподнял чашку.

– Santé, mon Père [18], – ответил я.

Я отпил и поморщился. Было горько и горячо. Лафитт убрал чашку в сторону и посмотрел на меня. Правду сказать, он был очень красив: северянин, темноволосый и темноглазый. Скорее всего, сынок богатея, раз уже получил назначение от понтифика в такой богатый город.

– Давно ли вы служите в Ордо Аржен, инициат де Леон?

Мадам де Бланше застонала, не просыпаясь, и я взглянул на нее.

– Семь месяцев.

– Много ли братьев в вашем священном ордене?

– Несколько десятков, – ответил я, вставая с кресла. – Хотя порой точно не скажешь. Охота зачастую держит нас вдали от дома. Мы редко когда собираемся в Сан-Мишоне все вместе.

– Отчего же вас так мало? Если, как вы говорите, надвигаются темные ночи, почему не рекрутировать больше?

Я дотронулся до лба мадам де Бланше, проверяя, нет ли жара, и она заныла от прикосновения семиконечной звезды.

– Бледнокровки не каждый день родятся, отче. Мы – как вампиры, на которых охотимся, и наше рождение – дело случая. Проклятие, которого врагу не пожелаешь.

Священник нахмурился.

– Холоднокровок создают другие холоднокровки, ведь так?

– Oui, но в народных сказаниях не все правда. Обращение непредсказуемо, отче, и передается жертвам в случайном порядке. Кто-то так и не восстает. Кто-то возвращается как безмозглое чудовище.

– В случайном, говорите? – нахмурился Лафитт. – Любопытно.

Я вытер вспотевший лоб и сбросил пальто.

– Оттого и досадно: вампир, который заварил эту кашу, возможно, и не знает, что Клод де Бланше обратился.

– Мадам Лункуа не показалась мне женщиной небрежной.

Я удивленно моргнул.

– Вы же вроде не знакомы с мадам Лункуа.

– Я знаю ее лишь по репутации. Те, с кем она имела дело в Скайфолле, высоко о ней отзывались. Даже олдермен, похоже, попал под ее чары.

– С кем она еще имела дело? – спросил я, утирая пот с губ.

Однако Лафитт не ответил. Он склонил голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, а к чаю даже не притронулся. В голове у меня пульсировало. Глаза жгло, все расплывалось.

– Семеро мучеников, тут как в печке…

Священник улыбнулся.

– Откройте окно. Вид чудесный.

Я кивнул и тяжело подошел к створчатым окнам. Глаза так и горели. Я раздвинул занавески и за стеклом, во тьме, увидел сияющее, бледное, как луна, лицо маленького Клода де Бланше.

– Благой Спаситель!

Это был десятилетний мальчонка. Волосы – угольно-черные, кожа – могильно-бледная; наряд – благородный: черный бархат, золотые пуговицы и шелковый шейный платок. Однако темнее всего были его глаза: они влажно поблескивали под набрякшими веками драгоценными камнями, неотрывно смотрящими на священника.

Мальчик приложил ладонь к стеклу.

– Он прекрасен, не правда ли?

Я обернулся. Отец Лафитт держал в руках мой меч, не вынимая его из ножен, и раболепно, с восторгом смотрел на бледную тень за окном.

– Впусти меня, – шепнула та.

– Лафитт, нет! – вскричал я.

– Входите, хозяин, – тихо произнес священник.

Стекло треснуло, когда створки дверей распахнулись. Я едва успел обернуться, как Клод де Бланше атаковал – отбросил меня на стену. Штукатурка посыпалась, а мои сломанные ребра полыхнули огнем. Лафитт направился к балкону, но я был так занят, отбиваясь от мальчишки, что оставалось только заорать, когда священник выбросил мое оружие в окно. Мадам де Бланше, будто почуяв присутствие нечестивого создания, поднялась и села в кровати, распустила шнуровку на сорочке и протянула к нему руки.

– Сынок, – сквозь слезы прошептала она. – Мой милый сыночек.

Этот милый мальчик снова отшвырнул меня на стену; ногти у него были остры и тверды, словно железо. Комната плыла у меня перед глазами, во рту ощущался горький привкус, и до меня дошло наконец, что Лафитт подсыпал мне в чай яд, приглушивший кровогимн у меня в голове. И когда вампир посмотрел на меня черными глазами, я понял, как сильно вляпался.

– На колени, – приказал Клод.

Эти два слова ударили по мне, точно пуля, обернутая в бархат. Желание угодить этой твари было столь же естественным, как дыхание. Я знал: уступи я ей, и все будет хорошо. Все будет просто чудесно. Но где-то в темном уголке сознания я еще помнил Серорука, пригвоздившего меня к дереву, и пламя его слов, прогнавшее мрак.

– Не слушай ни слова, когда они шипят, иначе быть тебе их обедом.

Я потянулся к каминной полке, к сверкающему начищенным серебром чайнику. Во мне разгоралась ярость, клыки выросли, и когда вампир снова произнес «На колени!», я наконец схватил нужный мне предмет и, бросив: «Иди нахер!», врезал им прямо по рубиновым губам.

Клод взвыл от боли и пошатнулся. Чайник смялся, словно бумажный, но я получил краткую передышку. А тут уже и двери распахнулись: на пороге стоял бледный олдермен. Пораженный, он оглядел творящийся в комнате хаос: его жена вопила, отец Лафитт тянул из рукава нож, а я снова хватил чудовище по лицу чайником. Однако взор олдермена остался прикован к твари, с которой я сцепился, к нечестивым останкам мальчика, которого отец схоронил несколько месяцев назад.

– Сынок?

Я бросился к бандольеру, в котором хранились святая вода и серебряные бомбы, но священник прыгнул мне на плечи и стал колоть ножом. Силой Лафитт обладал впечатляющей и успел раз десять пронзить мне грудь, но я-то был не сраным рабом, а бледнокровкой, инициатом Ордо Аржен, меня учил мастер охоты. И вот я наотмашь впечатал локоть ему в челюсть, услышал хруст, и из сломанного рта козла-предателя вырвался вопль. Я прыгнул на стену спиной вперед, и вместе с Лафиттом мы врезались в нее с такой силой, что расшаталась кладка, а у него раскрошились ребра.

Маленький Клод к тому времени оправился и врезал мне по яйцам с такой силищей, что меня на месте вырвало. От боли я согнулся пополам, и вампир швырнул меня о пол. Сел мне на грудь и потянулся к горлу.

Тут о его голову, разбрызгав фонтан искр, ударилась головня. Волосы Клода задымились, и он завопил от боли. Вскочив с меня, обернулся к отцу – олдермен стоял у камина и держал в руке обломанное полено.

– Папа, – зашипел вампиреныш.

– Не сын ты мне, – со слезами на глазах прошептал де Бланше.

Он снова ударил мальчишку, опалив ему кожу. Тварь заверещала.

В комнате раздался еще вопль – это мадам де Бланше вскочила с кровати, подхватила выпавший из рук Лафитта кинжал, и бросилась с ним на мужа сзади. Клинок пронзил плоть олдермена, и он, задыхаясь, вместе с женой повалился на скользкий от крови пол.

– Клодетт! П-прекрати…

У меня во рту стоял вкус рвоты, по груди текла кровь, но я снова кинулся к бандольеру. Послышалось шипящее дыхание, и меня с силой швырнули через всю комнату прямо на роскошную кровать мадам де Бланше, и от удара ложе развалилось. Клод снова прыгнул на меня, и я вскинул левую руку – мелкий гаденыш заверещал, когда семиконечная звезда вспыхнула. Но все же ударил он как молотом, вышиб весь воздух из моих пробитых легких. Одной когтистой рукой схватил меня за левое запястье и отвел ладонь в сторону, чтобы не видеть света татуировки. Другой потянулся к моему горлу. Я же, в отчаянии хватая воздух ртом и истекая кровью, сам вцепился в его запястье.

Противопоставил свою силу его, а он свою волю – моей. Его ангельское личико, опаленное и в кровавых брызгах, нависло надо мной. Я вспомнил тех двух высококровных из крипты: умерев, они еще цеплялись за остатки прежней жизни. Но это сраное чудовище, что сидело на мне, месяцами упивалось убийствами, воплощало собой все то, чем они были на самом деле.

– Тиш-ш-ш-ш-ш-ш-ше…

Мне будто снова было тринадцать. Я лежал в грязи в тот самый день, когда Амели вернулась домой. Я ощутил на горле холодное дыхание смерти, и у меня по руке пробежала волна жара. Во мне пробудилось нечто древнее и темное, а Клод де Бланше отпрянул с воплем боли, цепляясь за державшую его пятерню.

Его плоть чернела у меня под пальцами, будто горя без пламени. Тварь в обличье мальчишки пыталась вырваться, ее фарфоровая кожа пузырилась и шла трещинами, в которые вырывался красный дым. Кровь будто кипела в его мертвых жилах. Клод закричал обычным детским голосом, из его черных глаз хлынули алые слезы.

– Отпусти! – скулил он. – Мама, останови его!

Рука вампира превратилась в обугленную головешку. На пальцы мне, обжигая, горячим воском капала его кровь, но я держал, объятый ужасом и изумлением. Кто-то летел к нам по лестнице. Раздался окрик Серорука. Маленький Клод хватил ртом воздух, когда кистень моего наставника обвился вокруг его шеи и груди. И вот, связанный наконец серебром, гаденыш рухнул на пол. Мадам де Бланшет вскочила с мужа и понеслась ко мне, но Аарон перехватил ее и повалил на пол.

– Убью! Ты сделал больно моему дитятке, сволочь! Я ТЕБЯ УБЬЮ!

Женщина была в крови, она убила собственного мужа, а все ее мысли занимала только пиявка, беспомощно валявшаяся у моих ног. Клод де Бланше смотрел на меня снизу вверх бездушными и полными злобы глазами. Перед мысленным взором у меня встали укусы на груди и между ног его матери, но я постарался не воображать, что он вытворял с ней во время ночных визитов. Мне лишь подумалось: не был ли и я когда-нибудь близок к тому, чтобы устроить такой же ад.

Серорук ухватил меня под мышки и поднял. Ноги так и подгибались, голова кружилась от яда, подсыпанного мне Лафиттом. Наставник оглядел устроенную в комнате резню: раздавленный священник, стонущий высококровный, заколотый олдермен и его вопящая жена. Я был весь в липкой крови, в груди – колотые раны, ребра сломаны. Волосы падали мне на лицо спутанной мокрой вуалью, а разум гудел от мысли, что я неким образом вскипятил вампиру кровь одним только прикосновением.

– Что я сделал? – прошептал я, глядя на почерневшую плоть мальчишки. – Как я это сделал?

– Понятия не имею.

Серорук похлопал меня по плечу и скупо кивнул.

– Но ты славно поработал, Львенок.