VII. Битва за винфэл

– Больше всего пугает тишина.

Холоднокровки не дышат, а значит, и попусту не болтают. Если же тебе попадется вампир, мозги у которого успели сгнить до обращения, то и в башке у него все мысли про голод и жрачку. Да, есть разные степени гнили: холоднокровка, который пролежал, разбухая, в канаве дня два, еще может что-то помнить и говорить, зато чудовище, с неделю пробывшее в неглубокой могиле, – это сплошные инстинкты. И если некоторые порченые еще бормочут какие-то подобия слов или вопят, если их ранить, то большинство уже и не помнят даже, как дышать.

Поэтому когда они приходят, то приходят совершенно тихо.

Так они и напали на нас тогда, в Винфэле: красноглазая орда неслась на наши хлипкие укрепления совершенно, сука, беззвучно. Вот эти инстинкты никуда не пропадают, звериные импульсы, живущие в сердце каждого: спариваться, убивать, кормиться… и так по кругу. Безмозглые врезались в заваленные проломы, пытаясь прорваться, а те, которые подгнили не так сильно и были поумнее, разделились и бросились искать обход, иной путь за стену, из-за которой доносился манящий запах бурдюков с кровью.

– Их слишком много! – прокричал Диор.

– Просто закидывай их святой водой! – ответил я.

Мальчишка метнул в толпу очередную винную бутылку. Зазвенело, а следом раздалось шипение, как от жирного бекона на сковороде. Мы заняли мостки над воротами, у которых скопилось больше всего порченых: мальчишка забрасывал их освященной водой, а я рубил самых наглых, пытавшихся влезть наверх. Сирша на востоке стреляла в страшилищ подожженными стрелами, а Хлоя рядом с ней метала вниз бутылки. Беллами с Рафой заняли западные мостки: бард вооружился арбалетом, священник забрасывал тварей бутылками и молитвами.

Порченые горят, как пожар жарким летним полуднем, и зажигательные стрелы прекрасно делали свою работу. Да вот беда: стрел у нас было меньше, чем вампиров под стенами. Святая вода жгла нежить, словно «Жупел», но даже тела слабейших из птенцов от нее лишь становились мягче – во всех местах, кроме головы. Впрочем, и бутылки у нас тоже заканчивались. Это был лишь вопрос времени, когда они…

– Габриэль!

Над городом разнесся звенящий от страха голос Хлои, а вслед за ним – и пение серебряного рога.

– Шило мне в рыло, – выругался я. Провернув запал одной из последних серебряных бомб, я бросил ее в самую гущу порченых. Взрыв полыхнул небольшим солнцем: в воздух полетели оторванные конечности, животы полопались, а глаза мне защипало от серебряного щелока.

– Сдержишь их?

– Постараюсь! – Диор метнул вниз еще бутылку. – Иди спасай ее!

Я спрыгнул на снег с высоты в двадцать футов и побежал на зов Хлои. Они с Сиршей стояли на мостках, зажатые с обеих сторон горсткой порченых, которые сумели перебраться через стену. Хлоя отбивалась яростно: в одной руке сребросталь, в другой – семиконечная звезда. Знак пылал белым пламенем, освещая и бурю вокруг, и порченых. У сестры за спиной, отбросив лук, билась секирой и щитом Сирша. Свирепая оказалась сучка, а Доброта хоть и не была посеребренной, неживую плоть рассекала, точно раскаленный клинок – снег. Однако, защищая мостки, девушки позабыли о проломе, и вот порченые пробились в город, втекая внутрь немым потоком.

Я бросился на них. Во мне полыхал кровогимн, а Пьющая Пепел ощущалась в руке, точно перышко. Клинок не пел и не крал души, лишь бормотал нечто похожее на рецепт грибного супа, но неживую плоть вспарывал, как бумагу. Мелькнула рыжая молния – это из темноты выскочила Феба и, накинувшись на какого-то несчастного паренька-фермера, оторвала ему башку. Сверху свалился еще мертвяк: мозгов ему хватило, чтобы заорать, когда Сирша отрубила ему ноги ниже колена и сбросила с мостков.

– Где Диор? – прокричала Хлоя.

– У ворот!

– Одного его оставил?

«Четыре столовые ложки сливочного масла…» – шептала Пьющая Пепел.

Щеря клыки, я зарубил еще одного порченого, и тот повалился в снег.

– Да все с ним хорошо! Ты бы лучше…

– Угодник! – послышался крик издалека. – Де Леон!

– Беллами? – вскричала Сирша.

– Я сбегаю за ними! Отступайте во внутренний круг! – бросил я. – Большое пожалуйста!

«Одна столовая ложка растительного масла…»

– Приведи Диора! – попросила Хлоя. – Габриэль, остальное неважно!

– Проклятье, идите уже! Я их всех заберу!

– Феба, пшла! – Сирша развалила череп одному порченому и, развернувшись волчком, выпустила кишку другому. – Живо!

Я метнулся в темноту, смахивая кровь с глаз. Львица мчалась впереди, быстрая, как молния. Перебежав главную улицу и перемахнув через баррикаду, я глянул в сторону ворот. Диор швырял вниз бутылки и победно орал:

– Отсосите, су…

– Лашанс, отступаем!

– Они же не пробились!

«Мелко нарезать д-две луковицы…»

– Дай передохнуть уже, Пью! А ты, мальчишка, тащи свой тощий зад за баррикаду, пока я тебя сам нежити не скормил!

Сердце у меня в груди грохотало. Я пронесся извилистым переулком к западному пролому, а впереди уже виднелось призрачное свечение и слышались звуки убийства. Доносилась вонь паленой плоти. Выбежав из-за угла, я резко остановился и заслонил глаза рукой.

Отец Рафа стоял, точно маяк во тьме, сжимая в тощей руке серебряное колесико. На сером снегу лежали четкие тени от ослепительного света, что испускал символ веры. Рядом со священником стоял Беллами: в одной руке меч, в другой – горящий факел; из глубокого пореза на лбу у него текла кровь.

– Господь – щит мой нерушимый! – кричал Рафа. – Он – пламень, сжигающий всякую тьму!

«Впечатляет», – шепнула Пьющая Пепел.

– Тебя спросить забыли, – ответил я, срубая башку еще одному порченому.

«Помню ночи, к-когда ты сиял совсем к…»

– Заткнись, Пью, – прошипел я.

Клинок верно подметил: старый Рафа был великолепен. Стоило его свету коснуться порченых, и они отскакивали, будто обожженные яростнейшим пламенем. Но свет падал лишь туда, куда направлял его священник; Беллами как мог прикрывал ему спину, словно дубиной, отмахиваясь от тварей факелом. Однако этих двоих окружили.

Я бросился во тьму, рубя холоднокровок направо и налево и перекрикивая ветер:

– Бушетт! Рафа! Сюда!

Священник с бардом устремились в проход, который я им прорубил, и дальше – в переулок у меня за спиной. Я побежал за ними, заслоняя глаза рукой от света колеса в руке прикрывавшего наше отступление Рафы. Порченые бросились врассыпную, ища, как бы подобраться к нам; прочие же наступали на пятки. Беллами помог Рафе перелезть через баррикаду; при этом старик охал и хватался за грудь. Я отбивался от бежавших сразу за нами порченых – девицы с вишневыми кудрями, солдата с покрытыми шрамами руками, пожилого мужчины, голого и сутулого, – не думая о том, кем они были, но лишь о том, во что они превратились. Пылая ненавистью к холоднокровке, который все это устроил.

– Габриэль! – окрикнула меня Хлоя. – Почему ты не в серебре?

Я не стал отвечать, продолжая рубить упырей на баррикаде. Ряды их редели, но слишком медленно. Не ведая страха, не думая, они кидались на деревянные преграды, карабкались вверх. Со стороны ворот прибежал Диор – ведя за собой толпу уродов, – с ловкостью танцора перескочил через баррикаду и приземлился на ноги.

– Диор, жми назад в собор!

– Я не брошу тебя, сестра Хлоя!

– Диор, Бога ради, делай что велено!

Мальчишка, не слушая ее, ударил кинжалом в глаз порченого. Хлоя с Сиршей бились спина к спине: сестра прикрывала рубаку, а та громила нежить. Феба орудовала за пределами баррикады: рвала мертвяков в лоскуты и снова исчезала в темноте. Порченых постепенно становилось меньше, их тела устилали землю у моих ног. Прищурившись, я уже мог разглядеть свет в конце тоннеля.

Но вот, как это случается, спустилась тьма.

Кучка нежити поумнее пробралась по крышам и посыпалась прямо на нас. Диор успел еще выкрикнуть предупреждение, взмахнуть серебряным ножом, но тут же завизжал, когда на него накинулись мертвяки. Тогда Рафа и Хлоя направили свой священный свет в его сторону.

Порченые отпрянули от Диора и поползли, поползли прочь, но при этом сами священник и сестра остались без прикрытия сзади. Феба с Сиршей сдерживали натиск, а вот Беллами, вооруженный одним лишь факелом, не справился: порченые перевалили через баррикаду, погребли его под собой и стали рвать зубами. Бард завопил. Дальше, как костяшки домино, пали и остальные члены отряда: какой-то резвый парнишка, оскалившись в чернозубой улыбке, вскочил на спину Рафе. Священник взревел, когда старое тело подвело его: колесо, мерцая серебром, вылетело у него из руки.

Рафа завопил: «Господи, спаси!» – а мальчишка зубами порвал ему шею. Пьющая Пепел снесла порченому голову – та улетела во мрак, – и он, булькая, упал. Беллами, руки и лицо которого были в крови, еще отбивался, постепенно скрываясь под горой мертвецов. Я прорубился через них, тогда как рядом со мной работала сребосталью, громко цитируя книгу Клятв, Хлоя:

– «Поворотитесь же, о неверные князья человеческие! И узрите царицу вашу!»

Все зря. Рафа и Беллами уже погибли: им разорвали шеи, вскрыли, как любовные письма, артерии. А мы, помогая им, забыли про Диора: мальчишка завопил, падая в снег под весом ловкого и скользкого от крови чудовища. Он бил и бил кинжалом, но на него навалился еще мертвяк; мальчишке заломили руку за спину, и его крик огласил ночь; порченые молотили Диора и глубже впивались зубами, точно хищники.

– Диор!

Я услышал некий звук, будто что-то сдвинулось. Словно земля всколыхнулась, а потом и все, что на ней: и люди, и звери, и те, кто не был ни тем ни другим, – и мир затаил дыхание. Навалившиеся на мальчишку порченые покачнулись, словно от удара десницы Божьей. Я, выпучив красные глаза, смотрел, как их жадные глотки озарились белым пламенем. Потом и сами порченые сгинули, словно сушняк в пожар давно забытым знойным летом. Миг – и пиявки завопили, будто вспомнив, что такое боль, и превратились в столбы пламени.

Они шипели, сгорая до костей и обращаясь в прах, и за звуками, с которыми лопались животы и трещали кости, я расслышал в голове серебро. Это Пьющая Пепел вскричала: «Бейся, дурашка смазливый!»

И я бросился на оставшуюся нежить. Одним хватило мозгов бежать, другие стояли пнями в сиянии пламени. Мы с Фебой и Сиршей прикончили их. Несколько мгновений – и прилив обратился вспять; кто бежал, скрываясь в буре, а кто распластался в пропитанном кровью снегу у наших ног.

– Диор! – Хлоя подбежала к мальчишке и упала рядом с ним на колени. – Боже мой, ты как?

Забрызганный кровью, я воткнул Пьющую Пепел в снег, стащил со священника труп нежити и присел рядом на колени. Сирша откопала Беллами: бард хватал ртом воздух, тогда как из разорванной глотки у него хлестала кровь. Вот ведь дурак несчастный, совсем мальчишка. Рафа лежал лицом в расползающейся луже. Я перевернул старого гада на спину и прижал руку к его разорванному горлу. Кровь уже не хлестала, а текла слабеньким ручейком.

Вскоре и тот остановился.

Темные глаза священника смотрели прямо в мои, а аромат его крови я слышал, даже невзирая на раж, вызванный санктусом; и хоть сцена была жуткой, в животе у меня сладко заныло от темного голода. Я выругался: кем я был и в кого превратился, и что Он, в Своем всемогуществе, сотворил со мной? Глядя в угасающие глаза Рафы, я покачал головой и вздохнул:

– Ну и где же твой Бог, старик?

– С дороги, на хер!

На меня в ярости налетел Диор – он задыхался, а в глаза ему лезли пропитанные кровью локоны.

– Какого хера тебе на…

– Габриэль, отойди! – прокричала Хлоя, оттаскивая меня в сторону.

Я стряхнул с плеча руку сестры и сердито воззрился на нее: сюрко ее тоже было в крови, как и меч. Но Хлоя во все глаза смотрела только на мальчишку. А тот наложил руку на растерзанное горло священника; в его широко распахнутых глазах стояли слезы.

– Семеро мучеников, мальчик, ему конец. Дай мужчине отойти в м…

– Закрой щель!

Рука и шея у него все еще кровоточили: он вымазал о них ладонь и прижал ее, обагренную, к зияющей дыре в шее Рафы. Сердце у меня замерло, ибо – клянусь Богом, Девой-Матерью и Спасителем – от соприкосновения с его кровью рана затянулась сама собой.

– Хлоя… – прошептал я.

Затем Диор подполз к Беллами, и Сирша отняла руку от раны на шее барда. На его губах уже пузырилась розовая пена, но мальчишка снова измазал ладонь в своей крови и прижал ее к ужасным ранам. Как и до того, дыры затянулись сами по себе, у меня на глазах, не оставив ни шрама, ни следа.

– Беллами? – в отчаянии шепнул Диор. – Слышишь меня?

Юный бард все еще был слаб, его кожа блестела от пота, но дышал он свободно, а глаза его сияли, и он накрыл руку Диора своей окровавленной ладонью.

– M-merci, м-мсье Лашанс.

– Твою Богу душу мать… – выдохнул я.

Рафа сел. Он дрожал в пропитанной красным рясе, но был здоров и жив, хотя всего мгновение назад готов был преставиться.

– Т-ты спрашивал меня… где мой Бог, шевалье де Леон. – Священник взглянул на Диора и насилу улыбнулся синюшными губами. – Так вот же Он.