V. Эпоха падения

Мы с Ароном лежали на крыше дома в Серебряной аллее и наблюдали за улицей: она была забита гуляками, но музыка и смех тонули в шуме близлежащего водопада. А вот имение напротив нас тонуло во тьме и оставалось неестественно тихим. Рядом, следя за мной, точно ястреб, сидел на флюгере Лучник.

Жан-Франсуа скривил губы.

– Сокол следил за тобой, точно ястреб? Честное слово, де Леон, твое словостряпчество – это просто чудо из чудес.

– Моя история, холоднокровка. Как хочу, так и рассказываю. – Габриэль допил вино и утер губы. – И, к твоему сведению, нет такого слова – «словостряпчество».

– Как и «шлюхородие», но я же не жалуюсь.

– Странно, а сейчас ты что делаешь? Ну так как, рассказывать мне свою историю или нет?

Жан-Франсуа вздохнул.

– Изволь, Угодник.

Габриэль наполнил бокал и постучал себя пальцем по подбородку.

– Итак… Мы не знали, вернулась ли Лункуа в поместье после инцидента в замке, но другой зацепки у нас не было.

Аарон следил за домом, набивая трубку санктусом, который ему выдал Серорук. Глядя же, как он чиркает огнивом и глубоко затягивается, я терзался виной. Снова подумал, не прав ли наш наставник: вдруг я, ослушавшись приказа, спас одну жизнь ценой сотен других?

Но еще больше терзала меня другая вина: если де Косте и правда подстроил покушение в конюшне Сан-Мишона, то с какой стати ему было за меня заступаться? Если ему и в самом деле хотелось моей смерти, мог бы молча смотреть, как наставник обрушит на меня меч. И пусть мне хотелось оказаться правым…

Похоже, я насчет барчука ошибался.

И ля Кур выпустил кто-то другой.

Или же она правда сама вырвалась на свободу, как и предполагал Талон.

Тогда какого хрена Аарон ошивался в оружейной той ночью?

Наконец барчук открыл налитые красным глаза, зрачки в которых почти полностью вытеснили радужки. Он передал трубку мне, и я кивнул.

– Merci.

– Пожалуйста, пейзан.

– Нет… за то, что… заступился за меня перед Сероруком. Merci, де Косте.

Аарон снова обратил свой взор на поместье и задышал, словно скаковой конь. Зато санктус, похоже, его хотя бы отрезвил.

– Ты болван, де Леон. Упрямый осел, считающий себя лучше тех, кто охотится за этими тварями уже много лет. Тщеславие тебя и погубит. – Он коротко взглянул на меня. – Но ты спас жизнь моей кузине. Семья есть семья. Давай поживее, они уже выступили.

Аарон дело говорил: к кованой ограде поместья приближались темные фигуры Серорука и Талона. И вот я наполнил свои легкие дымом из бурлящей чашечки: он запел во мне, заиграл, отзываясь в каждой моей частичке и раскрываясь во всей полноте. Мы тоже снялись с места, двигаясь мимо пораженных гуляк, с факелами в руках и сребросталью наготове, штормовым ветром подлетели к дверям и сорвали их с петель.

Кровь на ковре и на стенах. Мертвый слуга на шезлонге. Мы шли через дом, и свет факелов играл в хрустале люстр. Серорук с Талоном облачились в серебро, сбросив одежды, но их эгиды пока не сияли. Не чувствовал я тепла и в своих нательных рисунках. Серорук спустился в погреба, а Талон остался прочесывать нижние этажи. Мы с Аароном бок о бок поднялись наверх по пышной лестнице.

Мы разделились, осматривая дом. Я вломился в хозяйскую спальню и застал там на забрызганных красным шелковых простынях престарелую женщину. Ее убили уже давно, предотвратить это я бы уже не успел, но чудовища, погубившие хозяев дома, все еще разгуливали на свободе. С каждой минутой росла уверенность в том, что они от нас ускользнули; с каждым шагом сильнее давил на меня груз вины за жизни тех, кого они убьют завтра и послезавтра ночью.

Закричал Аарон, потом раздался звук удара. Резко развернувшись, я вылетел в коридор и, пробежав по нему, ворвался в роскошно обставленный кабинет. Там на полу де Косте боролся с дюжим зюдхеймцем. Этот малый был вдвое крупней Аарона, да к тому же раб вампира, и де Косте, даже несмотря на дозу санктуса, приходилось несладко. Тогда я ударил мужчину ногой в голову и выкрутил ему руку. Аарон схватил его за горло и, глядя в глаза, зашипел:

– Тихо давай.

Раб застонал, пытаясь сопротивляться принуждению, но к тому времени подоспели Серорук с Талоном. Зюдхеймца присмирили: мы с Талоном держали его за руки, а Серорук сел ему на грудь и приставил серебряный кинжал к его горлу.

– Слезь с меня, свинья божья! – взревел раб.

– Где твоя госпожа? – прорычал Серорук, прижимая лезвие к его шее. – Говори!

Мужчина от души плюнул ему в лицо, за что получил по носу навершием кинжала. Затем наставник взглянул на де Косте и велел ему:

– Найди ее.

Аарон кивнул и опустился на колени поближе к голове раба. Тот попытался зажмуриться и отвернуться, но Аарон держал его крепко.

– Скажи, где твоя хозяйка.

В то же время Талон положил ладонь рабу на лоб и сощурился, внедряясь в его мысли. Я ощутил знакомый укол зависти, видя дары крови в деле, ведь сам стоял не у дел, бесполезный, точно яйца священника.

Раб извивался и шипел, а кровь из его носа распаляла во мне жажду. Он сопротивлялся как мог, и будь Аарон с Талоном обычными инквизиторами, в распоряжении у которых какие-то дыба с колесом, он бы и не сломался, но вот наконец их сила взяла свое.

– Мост, – сказал Талон, поднимая взгляд. – Они у моста Водопадов.

– Для чего? – резко спросил Серорук. – Почему просто не сбегут?

– Потому что вы опоздали! – взревел раб. – Они выяснили все, что нужно! Хозяин идет, сраные вы божьи свиньи! Путь его будет отмечен огнем и кровью!

Серорук врезал ему по челюсти, лишив сознания.

– Бессмысленная какая-то загадка…

– Мы выясним, в чем дело, – зло пообещал Талон, – когда уничтожим этого нечестивого зверя.

Вчетвером мы летели по улицам, неслись по запруженным проспектам. Аарон вел нас вперед, как стрела, мимо танцующих гуляк и влюбленных парочек, к реке, делившей город надвое. С неба падал серый снег, и сквозь него с пронзительным криком летел Лучник.

Аарон сбросил пальто и сорвал с себя блузу, обнажив татуировки. Я же спрятал подарок Астрид в брюки и последовал его примеру. Теперь мы все облачились в серебро, санктус не давал нам мерзнуть, а от мысли о грядущем по моим жилам будто разливался жидкий огонь. У самого моста Водопадов я взглянул на Серорука: рисунки на его коже сияли – верный знак того, что зло близко и Бог с нами.

Гремел впереди водопад, но за его ревом слышался смех толпы. Сердце у меня грохотало, как молот о наковальню, когда мы наконец просто чудом протолкнулись вперед и увидели нашу добычу. Вампира, за которым гонялись от самого Скайфолла.

Марианну Лукнуа.

Мост Водопадов был сложен из темного камня, а его перила украшали латунные статуи святых и ангелов. И среди них стояла она, вся в красном, вместе с Адриеном. Вампиршу окружали пьяные гуляки. Люди ликовали, когда она, подобно уличному фокуснику, раскрыла ладони и выпустила белого ворона. Прекрасная птица нырнула в холодную водяную взвесь и снова воспарила. Вдоль ограды стояло три клетки, и две из них уже были пусты. Я прищурился, задрав голову и всматриваясь в темное небо – разглядел еще птиц, летевших на запад за гору Рафаила. Сердце ушло в пятки, как только я сообразил, для чего они нужны…

– Вестники, – тихо произнес я.

С криком на меня через толпу бросился раб с топором. Его удар я отбил Львиным Когтем; в толпе заорали. Брызнула кровь, когда я ударил в ответ; потом я пнул противника ногой в грудь и повалил его на мостовую. Талона пытался достать палашом темнокожий малый с жидкими волосами; Аарон выхватил пистолет и разрядил его в лицо зюдхеймцу, который бросился на него с кастетами-кинжалами. Грянул выстрел, и толпа снова взревела. Серорук заорал, перекрикивая напуганных людей:

– Бегите! Ради любви Господа и собственных жизней! Спасайтесь!

Толпа бросилась врассыпную, а я тем временем вогнал меч в живот крупному рабу. В жилах моих гудел санктус, и все кругом двигалось как во сне. Топор противника звякнул о булыжник, когда я отшагнул в сторону, уходя от атаки; потом я сам врезал рабу по челюсти навершием эфеса. Ее сорвало, брызнули кровь и зубы. Я еще подумал: понимает ли этот человек, что творит? Может ли он, испив яда из запястья своей темной хозяйки, позволить себе такую роскошь, как страх и сожаление? Или он просто раб ее древней воли, умирающий за своего истинного бога?

И ведь он умер, пронзенный моим мечом, а мимо с воплями бежали празднующие День святого Максимилля. Наконец посреди моста Водопадов остались только мы четверо да пара чудовищ. Марианна Лункуа вновь раскрыла ладони, выпуская в ночь очередного ворона, к лапке которого черным бантиком был привязан крошечный пергаментный свиток.

Клетки опустели, как взгляд вампирши. Она обернулась к нам, такая прекрасная и грозная. Обрамлявшие ее лицо длинные огненно-рыжие волосы отчего-то не колыхались на воющем ветру. Кожа ее была гладкой и твердой, как мрамор, а сама она – если свет не сыграл со мной злую шутку – будто не отбрасывала тени на булыжник мостовой.

– Опоздали вы, о, дети, – сказала Лункуа. – Все, что нужно было вызнать, мы вызнали. И теперь узнает об этом и он.

– Возрадуйтесь. – Ее ребенок одарил меня мрачной улыбкой. – Настала эпоха падения.

Взглянув на белых воронов, летевших на запад, я с ужасающей определенностью понял, куда именно они направляются. И к кому. Лев у меня на груди и семиконечная звезда на ладони полыхали божественным жаром, согревая мою кровь. Сколь бы ни были эти твари пугающими и потусторонними, они сощурились, когда мы стали окружать их. Юноша оскалился и тихо зашипел сквозь клыки.

– Много ночей спешил ты по моему следу, – прошептала женщина Сероруку. – Я ощущала тебя, как с трепетом ощущают нежный поцелуй в затылок. И вот ты здесь, мой прекрасный охотник.

Она протянула к нему руки.

– Поцелуй меня.

– Господь – щит мой нерушимый, – зло бросил Серорук. – Он – пламень, сжигающий всякую тьму. Он – буря, что вознесет меня в рай.

Угодник сделал шаг вперед, а вампирша попятилась. Она опустила голову, ее ресницы трепетали так, словно она упивалась болью, причиняемой священным светом. Рубиновые губы изогнулись в улыбке, почти… любящей.

– Я знаю вас, угодники. Талон де Монфор, Аарон де Косте, Габриэль де Леон.

– Не слушайте ее, – предупредил Талон.

– Коли мне открылись имена ваши, не желали бы вы узнать мое? – Улыбаясь Сероруку, она провела руками по бледным округлостям грудей и коснулась бедер. – Какое имя станешь ты шептать в ответ, Арамис Шарпантье, когда я полюблю тебя?

– Твое имя мы знаем. Лункуа? Вороненок? Не самая трудная загадка, Восс.

Чудовище лукаво, криво улыбнулось и произнесло кредо своего рода:

– Все падут на колени, добрый брат.

С убийственной быстротой вампирша кинулась на Серорука. Из-за света она щурилась, скалилась, но все равно атаковала молниеносно. Серорук ахнул, откидываясь, уходя от удара по горлу алмазно твердыми когтями. Второй ее удар пришелся в грудь – мертвая плоть зашипела, но Серорук все же отлетел назад, будто мешок с перьями. Я вскрикнул, когда наставник врезался в перила, кроша камень, и рухнул на колени.

Однако Серорук в мгновение ока вскочил на ноги и устремился к Лункуа. Но и ее отпрыск действовал с быстротой змеиного языка. Одной рукой он вытащил из-под дублета жуткого вида кинжал, в другой сжал пистолет. Я вскрикнул, когда вампир спустил курок – и Аарон, получив пулю в грудь, отлетел в сторону. А потом юноша бросился на меня, поднырнул под брошенную мной серебряную бомбу и превратился в силуэт на фоне взрыва. Я отступил, кружась как в танце и держа его на расстоянии при помощи Львиного Когтя. Серафим Талон в это время атаковал Лункуа со спины.

Память мышц делала свое дело: сказывались бесчисленные часы, проведенные в тренировочных поединках, к тому же в жилах у меня звучал кровогимн. Но сейчас я сражался с врагами, о которых мне доводилось только слышать. Они были быстры, как ураган: прекрасный мертвый юноша болезненно морщился от света наших татуировок, но все же не отступал. Я метнул в него еще бомбу и полоснул мечом, вкладывая в удар всю силу. Львиный Коготь обрушился на шею вампира, но его плоть была как камень, а кинжал в руке напоминал ртуть – я не успел парировать.

Пошатнувшись, я рухнул на плитняк, рот наполнился кровью. На меня упала тень Адриена, и смерть простерла ко мне свою руку… однако плоть вампирова запястья треснула стеклом, когда Аарон обрушил на нее удар меча. Адриен зашипел, уворачиваясь от горящего факела, которым де Косте ткнул его в грудь. Аарон снова атаковал, рубя сребросталью юношу по лицу и срезав кончики его черных локонов. Вампир метнулся назад, прижимая одну руку к окровавленному лицу, а в другой все еще держа кинжал. Де Косте встал рядом со мной, прикрывая, и в его глазах отразилось пламя факела. На груди барчука зияла рваная рана, а ангелы на руках светились серебром.

– Ты как? – прошипел он, не сводя глаз с обозленного юноши.

Опустив взгляд на свой живот, я увидел с дюжину ран, оставленных Адриеном.

– Т-так себе.

– Отдыхай, пейзан, – усмехнулся де Косте и сплюнул кровью. – Этот танец за мной.

Аарон бросился на вампира, и вдвоем они задвигались в серебряном свете, точно вода и бледная тень. Обернувшись, я увидел размытые фигуры Серорука и Талона, сцепившихся со старожилом. В воздухе висела вонь игниса и серебряного щелока; рвались бомбы, сверкали кистени и мечи. Женщина мелькала между ними, словно красный нож: только платье, волосы и губы выделялись своим цветом в серебристом сиянии.

– Назад! – проорал, вспарывая воздух, Серорук.

– Скажи «пожалуйста», – улыбнулась пиявка, рассекая ему руку своими страшными когтями.

– Мы – свет в ночи! – вскричал Талон, обрушивая на нее удар кистенем. – Мы пламя, что бушует между этим миром и его концом!

– Ну так поцелуй меня, охотник, и увидим, кто из нас сгорит.

Лункуа вырвала из ограды латунную статую и взмахнула ею, как дубиной. Серорук от ее удара отлетел в сторону, без чувств и истекая кровью. Лункуа же метнула статую, словно копье. Талон вскрикнул, когда снаряд ударил в него и прибил к ограде с такой силой, от которой обычный смертный скончался бы.

Я заставил себя подняться, едва удерживая в руке Львиный Коготь и чувствуя, как плещется в сапогах кровь. Талон стоял на коленях, но Серорук вернулся в бой, молнией обрушившись на Лункуа. Так что я, ковыляя, отправился на помощь Аарону. Несмотря на всю браваду, порождению тьмы он был не ровня, к тому же он был ранен, и лишний меч мог склонить чашу весов в нашу пользу.

Де Косте рубанул вампира в бок, но я не услышал звука чавкающей плоти. Скорее, зазвенел выщербленный камень. Отдачей меч вырвало у Аарона из рук, и клинок зазвенел о мостовую. Адриен ответным ударом вскрыл де Косте ребра, разорвав рисунок из сплетенных роз у него на груди. Схватившись за чудовищную рану, Аарон рухнул на колени.

– Закрой глаза, – прошептал он, и юноша-нежить рассмеялся в ответ.

Адриен кинулся на де Косте, метя кинжалом ему в сердце, но тут я врезался ему в грудь, и оба мы кубарем полетели на мост. Удар был сильный; я треснулся башкой, и у меня в ушах зазвенел гонг.

– Насекомое, – бросил Адриен, оборачиваясь. – Скот.

Я ахнул, когда у меня на горле сомкнулись скользкие от крови пальцы. Плоть вампира зашипела, коснувшись серебра на моей коже, но он все же хватил меня затылком о булыжник. Я выпростал вперед левую ладонь и был вознагражден воплем боли: полыхнул свет, и вверх по руке, мне в сердце устремился поток Божьего тепла. Тварь с шипением дернулась назад, а я в отчаянном рывке согнулся и врезал ей, отшвырнув на ограду.

Юноша принялся размахивать руками, пытаясь удержать равновесие, а Аарон, истекая кровью из раны, в которой виднелись ребра, подхватил с земли меч. Зашипев от гнева, барчук обнажил клыки и решающим ударом в грудь отправил Адриена за перила, в ледяную воду реки.

Я знал, что вампиры не могут пересечь бегущей воды, но даже не представлял, что с ними будет, если они в нее упадут. Адриен завопил и заметался, будто окунулся в реку едкой щелочи. Поток подхватил пиявку, понес прямиком к водопаду и бросил дальше, вниз. При этом алебастровая кожа Адриена стекала с костей.

Раздался крик:

– Адриен! НЕТ!

Я обернулся и увидел Лункуа: в ее глазах пылала ярость. Серорук воспользовался моментом и, призывая на помощь небеса, обрушил ей на шею меч: клинок описал свистящую дугу; таким ударом он мог наковальню разрубить, и плоть вампирши треснула, как стекло. Однако Лункуа была Железносердом, старожилом крови Восс. Я увидел, что Серорук загнал себя в угол: рискнув нанести смертельный удар, он сам лишился равновесия. Белые, как кость, пальцы, шипя, сомкнулись у него на горле. Ударом сбоку Сероруку оторвало ухо и сломало челюсть; правый глаз лопнул, словно тухлое яйцо.

– Наставник! – закричал я и устремился вперед.

Вампирша схватила его за руку и с размаху бросила его на плитняк с такой силой, что камень раскололся. Наставник закричал, плюясь кровью. Лункуа же, крутясь волчком, еще раз, а потом и третий ударила им о мостовую. Трещали кости, красный глаз Серорука лез от боли из орбиты. А потом он взревел, задрав голову, когда вампирша уперла ногу ему в грудь и, выгнувшись, оторвала рабочую руку.

– Боже святый… – выдохнул я, резко останавливаясь.

Талон еле-еле поднялся на ноги; из глаз и ушей у него шла кровь. Плечо было сломано, грудь вмята, левая рука, окровавленная, болталась плетью. Мы с де Косте, запыхавшись, подбежали к нему. На теле Аарона я видел с дюжину колотых ран, а светлые волосы липли к покрытым кровью щекам. Серорук, сломленный, валялся на мостовой. Вампирша обернулась и швырнула его оторванную руку за перила, в реку.

– Что нам делать, серафим? – просипел де Косте.

Талон покачал головой, щеря красные от крови зубы.

– Я… не…

– Нельзя бросать Серорука, – прошептал я. – Мы втроем возьмем ее.

Вампирша расхохоталась. Забрызганная кровью, она встретилась взглядом со мной и облизнула почерневшие пальцы.

– Возьмете меня?

Покрытая снегом, она напоминала статую; красное платье на ней развевалось языками пламени. Она встала на границе круга света, который отбрасывали мы, такая прекрасная и ужасная, заговорила – и мое сердце забилось чаще.

– Меня не взять. Беру лишь я. Такова доля принцев вечности.

Сердце вовсе ушло в пятки, когда я понял, что к чему.

– Лункуа, – прошептал я. – Вороненок, дитя ворона.

– Его дитя, – тихо произнес Талон.

Серафим побледнел еще сильнее, а меч в руке Аарона задрожал. Мы знали, что охотимся за могущественным чудовищем, но и подумать не могли…

Эта тварь уже была старожилом в пору молодости нашей империи. Красная госпожа веков, омытых кровью. Дрожащим голосом я прошептал имя зверя, за которым мы охотились с самого Скайфолла, вампира, который теперь охотился на нас:

– Лаура Восс…