VI. Дела церковные

В лицо мне плеснули ледяной воды, и тьма сменилась слепящей белизной.

Отплевываясь, я рывком головы убрал с лица мокрые волосы. Кругом были холодные стены из красного кирпича; судя по звукам, очнулся я под землей. Из стропил торчали железные крючья, а из-за двери доносилось женское пение – наверху исполняли гимны.

Это явно была не тюремная камера. Скорее всего, каземат под Сан-Клиландом, в старом мясном погребе.

А мясом был я.

Я, нагой, висел в кандалах на одном из крюков в потолке, едва касаясь напольных плит пальцами ног. Голова у меня пульсировала от боли, а жажда превратилась в нечто живое и дышащее. Сплясавшая у меня на черепушке инквизиторша стояла сейчас передо мной – в черной коже и красном табарде, – даже не сняв треуголки. Лицо ее почти полностью скрывала вуаль, но я видел изогнутые в злобной усмешке красные губы.

Ее сестры видно не было, зато за столом у стены терся настоящий громила, просто человек-дом. На столе же, возле свертка из джута я разглядел внушительный набор профессиональных и самодельных пыточных инструментов: плетка-десятихвостка, ножовка по кости, молоток, винтовые зажимы для пальцев ног… Из угольной жаровни торчала раскаленная кочерга.

– Все, что нужно для веселых выходных, – прошипел я.

Инквизиторша склонила голову набок.

– Уверена, ты продержишься дольше.

– Что, опять ж-жена что-то наплела обо мне?

– Твоя шлюха?

Я помрачнел и стер с лица мягкую улыбку.

– О, oui, – сказала она. – Мы знаем, кто ты. И что ты.

– Будь это правдой, ты бы говорила о моей жене куда почтительней.

– Я сестра Талия д’Наэль. – Инквизиторша провела мне по щеке железным когтем перчатки. – Приятно познакомиться.

– Где Д-диор?

Вопрос она пропустила мимо ушей, глядя на меня из-за вуали блестящими глазами.

– Ты… стрелял в меня.

– Как видно, плохо.

– Было больно. Очень больно. – Когтем она приподняла мне подбородок и заглянула в глаза. – Merci, мсье де Леон.

– Для тебя «шевалье де Леон». Видно, т-ты поэтому упрятала меня под женский монастырь, а не отвезла в к-крепость? Капитан местной стражи не одобрил бы того, что вы, сучки-детоубийцы, пытаете Меч Державы.

– Никакой ты не Меч, – фыркнула Талия. – Ты вероотступник. Изгнанный с позором. Это дела церковные, и вести их следует на земле церкви.

– Дела вроде того, что вы провели в Сан-Гийоме?

Талия изобразила мрачную, жестокую улыбку.

– Мы подумали, что ваш священник станет искать там подмоги. Утопающий за соломинку хватается, но солома горит, полукровка. Прямо как еретики.

Я проглотил ком в горле. В живот будто набили битого стекла. Вблизи я видел, как бьется жилка на шее у Талии, угадывал за запахом кожи и боли аромат ее крови. Ее заточенный коготь скользнул вдоль моей ключицы, повторяя очертания льва на груди.

– Как красиво, – тихо сказала инквизиторша.

С легкой улыбкой она вонзила коготь мне прямо в сосок.

Я ахнул от боли и выгнулся, натягивая кандалы. Коготь вошел в мясо и царапнул кость; на живот потекла кровь. Талия подалась ближе и зашептала мне на ухо:

– Я задолжала тебе боль, еретик. Я должна тебе бла…

Она хватила ртом воздух, когда я врезал ей лбом по носу. Приятно хрустнуло, и Талия, булькая и заходясь визгом, отшатнулась. Ее головорез шагнул было ко мне, готовый разобрать меня на части, но она остановила его жестом. С перекошенным от ярости лицом, Талия зажимала кровоточащий нос.

– Т-ты… мне нос сломал…

– Иди сюда, сучка. Поцелую – все пройдет.

– Ублюдок безбожный.

Я дернулся в цепях, сходя с ума от запаха крови. Он заполнил всю камеру, мои легкие, голову; сверкая клыками, я натягивал оковы.

– Где Диор?

Талия растянула испачканные кровью губы в улыбке:

– Ее исповедует моя сестра Валия.

– Вы ее пытаете? Она же невинное дитя!

– Невинное? – Талия сплюнула кровь, от запаха которой я чуть не лишился рассудка – Диор Лашанс – еретичка, ведьма и к тому же убийца.

– Что за бред ты несешь? Она никого не убивала.

Иквизиторша усмехнулась.

– Диор Лашанс зарезала священника, полукровка. Ни много ни мало епископа, содержавшего сиротский приют. Свершила над ним обряд, изувечив труп и разрисовав стены дома кровью. И если бы не исповедь ее пособников, она бы так и творила свои безумные ритуалы на улицах Лашаама по сей день.

– Брехня.

Инквизиторша показала мне заполненный лист пергамента.

– Ты признáешь Лашанс ведьмой, – пообещала Талия, – практикующей богомерзкие обряды на крови, посланной, дабы внести раскол в ряды истинно верующих. А всех спутников, что помогали ей избежать правосудия в Лашааме – сестру Хлою Саваж из ордена Святой Мишон, отца Рафу Са-Араки из ордена Святого Гийома, – рабами ее темной воли. Себя ты тоже признаешь членом ковена этой девчонки и будешь молить Бога о прощении за ересь.

Я сощурился и обнажил клыки.

– Хрена с два.

– О, я молилась, чтобы ты так и сказал.

Талия с улыбкой кивнула мордовороту у пыточного стола.

– Филипп?

Громила убрал джутовую ткань, и у меня свело в животе при виде всего, что своровала у мадам Сури Диор. Рядом с цехом и ингредиентами лежали фиалы, до краев наполненные шоколадно-красным порошком. Громила взял один двумя пальцами и, улыбаясь, откупорил.

– Мы взяли на себя вольность рассыпать его для тебя по флаконам, – проворковала Талия.

Ее помощник поводил фиалом у меня перед носом, и стоило мне учуять запах санктуса, как – Боже мой! – меня словно пронзило копьем в грудь. Я в голос застонал и чуть не задохнулся: жажда пронеслась внутри меня волной; я выпустил длинные острые клыки, а сердце загрохотало. Так близко, так близко…

Талия взялась за десятихвостую плеть, и я стиснул зубы при виде металлических шипов на ее кончиках. Цокая каблучками и наматывая поскрипывающую кожу на кулак, инквизиторша медленно зашла мне за спину. От прикосновения перчатки кожу на спине закололо: коготь скользнул вдоль рисунков, ангельских крыльев на плечах, ликов Девы-Матери и младенца Спасителя, выведенных у меня под кожей руками той, что любила меня.

Щелк!

Я ахнул, когда мне в плоть впились железо и кожа.

– Признаешься?

– А можно чуть повыше, с-сестра?

Щелк!

– Не-не… ч-чуть левее.

Щелк!

– Во-от так.

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

Железо не ранит бледнокровок так, как серебро, но к тому времени я – оголодавший, ослабленный – готов был сломаться. Раны на мне не затягивались, а сочились, как у хряка на бойне. Я дергался в цепях, пока не порвал кожу на запястьях и кровь не потекла вниз по рукам, ляжкам, собираясь в лужицы на полу. Легкие мои все это время наполнял запах санктуса.

За всю жизнь я такой голод испытывал лишь однажды. Простой человек подобных мучений и вообразить не в силах. Курильщик, пьяница или опийный наркоман даже близко их себе не представит.

Жан-Франсуа поджал губы и тихо произнес:

– Зато я представляю.

– Я не сомневался, что она врет. Успел узнать Диор, чтобы понять: эта девочка – не хладнокровный убийца, а если кто-то выдал ее инквизиции, то это было не признание, а предательство. И тогда я вспомнил, что Диор сказала мне в пещере – о том, как все ее бросают.

А ведь и я ее бросил. Меня слишком плотно окутывал собственный мрак, и потому я был готов отвернуться от девчонки, как прочие. Тогда же осознал, что получил самый важный урок, урок, который усваивается через испытания льдом и пламенем. И который мне стоило вырезать у себя на костях кровью и серебром.

– Что еще за урок? – спросил Жан-Франсуа.

Последний Угодник хлебнул из бутылки и очень долго ничего не говорил.

– Я тонул во тьме, овеянный плотным запахом крови. Я держал за руку дочь. Ее мягкие пальчики касались моих мозолей, а в голове звенело эхо ее смеха. Во мраке передо мной возникло лицо Астрид: ее ресницы трепетали, будто она открывала глаза после сна. Алыми губами она прошептала два слова:

Сделай это.

Я не могу.

Ты должен.

Прошу, входи.

ПРОШУ, ВХОДИ.

– Кто там?

Я сильно зажмурился, омытый кровью и запахом желания. Боль унялась, а ритмичные удары плети больше не секли мне истерзанную спину. Я поднял взгляд и сквозь вуаль пропитанных потом волос взглянул на хмурого мордоворота. Я чувствовал Талию у себя за спиной и готов был поклясться, что за вонью крови, кожи и пота угадывался аромат ее желания. Эта кровожадная сучка текла, как крыша в дождь.

Она остановилась и тихо повторила вопрос:

– Кто там?

Из-за двери ответили. Оказывается, кто-то стучался. Приглушенный голос звучал застенчиво; должно быть, это пришла юная сестричка из обители наверху.

– Прошу прощения, инквизитор, но ваша святая сестра передала срочное известие.

Талия с Филиппом переглянулись, и последний пошел открывать дверь мясного погреба. Талия же осталась на месте; она намотала плеть на кулак и хорошенько отжала из нее кровь – густые капли потекли на камень пола. Мордоворот тем временем сердито распахнул дверь. Он еще успел проворчать: «Лучше бы это было что-то безот…» – и ахнул, когда ему в живот врезались четыре с половиной фута зазубренного металла. Удар был не изящный, но меч все равно вспорол кольчугу, как бритва – шелк. Схватившись за брюхо, здоровяк рухнул навзничь; клинок выпал у него из живота, и из раны вывалились кишки. Сквозь поволоку голода перед глазами я разглядел вошедшую: ее ярко-голубые глаза полыхали яростью – и мое сердце запело.

Диор подняла Пьющую Пепел и навела ее на инквизиторшу.

– Твоя сестра просила передать, что ведьма вырвалась на свободу.