VII. В крови, но не сломленная

– Вот что нужно знать о фехтовании, холоднокровка: даже если мечом ты владеешь плохо, ты все равно владеешь им лучше, чем тот, у кого меча нет.

Я сразу же понял, что Диор Лашанс ни разу в жизни не бралась за длинномерный меч: хватка дерьмовая, на позицию без слез не взглянешь. Я ведь говорил уже: это только в романах какой-нибудь заморыш хватается за клинок и дерется им как прирожденный мечник. Впрочем, этот клинок был выкован руками легендарных мастеров во дни давно минувшие. И даже сломанная, Пью не забыла, чем некогда была. Это угадывалось и по тому, как посматривала на нее Диор: меч явно говорил с ней. И слушая голос у себя в голове, Диор вошла в камеру.

Талия, прокричав молитву Наэлю, ударила плетью, и Диор вздрогнула, когда языки хлестнули воздух в каких-то дюймах от ее горла. Она ударила, и чуть не задела меня на замахе – пришлось даже прикрикнуть на нее. Однако Диор невозмутимо продолжала наступать, рубя с плеча, и наконец плеть вылетела из рук у Талии. Инквизиторша попятилась, отступая к столу, и там схватила молот, заорала, призывая на помощь братию.

Диор неуклюже занесла меч над головой и обрушила его на голову инквизиторше, но та юркнула в сторону и хватила девчонку молотком по виску. Диор пошатнулась и рубанула Пьющей Пепел наотмашь, отогнав Талию. Та, к своей чести, оказалась совсем не рохлей и, даже вооруженная одним лишь молотком, сражалась с Диор на равных. Вот только, уходя от ударов, она подошла слишком близко ко мне.

Весь в крови и задыхаясь, я подтянулся на оковах и обхватил ее ногами за шею. Талия снова взревела, призывая на помощь, саданула меня молотком по ноге, в живот, попыталась вырваться, но Диор шанса не упустила и пронзила ее мечом, как рождественского хряка – вертелом. Пью прошила кроваво-красный табард и алое мясо под ним. Покачнувшись, Талия рухнула на пол в лужу крови – моей и своей.

От чистого, сводящего с ума запаха меня словно накрыло бурным потоком. Я заскрежетал зубами, ничего не видя перед собой; клыки до боли выпирали в деснах. Диор огляделась и бросилась к столу, схватила там мою трубку. Не отмеряя дозу, просто опрокинула в чашечку весь фиал, а я заскулил при виде санктуса, просыпанного на пол. Диор же сунула мне трубку в рот и чиркнула огнивом.

– Скорее. Вдыхай.

Торопить меня было излишне. Я чуть не зарыдал, когда красный дым проник мне в легкие, и закатил глаза: меня захлестнуло, понесло, будто я угодил в поток темнейших из рек; я, кувыркаясь, падал в пылающее небо и проклинал его с любовью. Дней мук и боли как не бывало: еще затяжка – и все как рукой сняло.

Диор ключом Талии отворила замки на оковах, и вот, наконец, я оказался на полу, коленями встав в лужу красного. Уронив голову на грудь, попытался отдышаться.

– M-merci, мадемуаз…

Я вздрогнул, когда мне в лицо прилетели мои же брюки; затем Диор подтолкнула в мою сторону сапоги.

– Одевайся, – бросила она. – Нельзя же спасаться бегством из женского монастыря, потряхивая маленьким Габриэльчиком.

– Габриэльчиком?

– Шлюхин род, одевайся уже!

Я натянул брюки, обулся. Морщась, накинул блузу. При этом я краем глаза поглядывал на Диор: она собирала мой цех, фиалы с санктусом и трясущимися руками прятала их в джутовый узелок. Сама она, бежав, стащила монашескую ночную сорочку, но та была в крови, а в глазах Диор плескалась боль – наверняка обошлись с ней не лучше, чем со мной.

– Как ты бежала? – пробормотал я.

– Есть в дерьмовых сапогах вроде этих кое-что полезное. – Она похлопала себя по голенищу и спрятанному в нем футляру с отмычками. – Мало кто хочет в них копаться.

– Вот же умная сучка, – прошептал я.

Запели колокола обители: они вовсе не созывали монашек на молитву и не возвещали о рассвете, но били тревогу, и звон эхом разносилось даже здесь, в подвале. Диор задрала голову к потолку и выругалась.

– Они уже знают о побеге.

– На призыв сюда сбежится весь гарнизон.

Диор швырнула мне Пьющую Пепел, прихватила узелок, и вместе мы, оставляя красные следы, выбежали из камеры. В коридоре наткнулись на еще одного солдата из инквизиторской когорты – его успели зарубить ударом в спину. Я посмотрел на Диор, но та спрятала взгляд, и мы понеслись дальше, по лестнице – наверх.

«Не суди, Габриэль. Как должно, как должно было, девочка поступила».

– Знаю.

«Есть в ней пламя это. Ярость. Она как т-ты во дни юности».

– Знаю.

Мы поднялись из подвала на первый этаж. Впереди мерцало пламя факелов; солдаты инквизиции уже обыскивали двор, а на звон колоколов спешили стражники: с улицы доносился топот тяжелых сапог.

– Пробиваться с боем – не лучший план, – пробормотал я.

Диор кивнула в сторону теней.

– Сюда.

Следом за ней я похромал вверх по очередной лестнице; истерзанная спина так и болела. Оказавшись на галерее, мы пригнулись и понеслись вдоль балюстрады, избежав людного двора. В конце Диор провела меня за маленькую дверцу и дальше – вниз по узкому пролету. Мы оказались в кухне. Звонарь так и лупил в сраные колокола, и времени, пока нас не окружили, оставалось немного.

У двери Диор схватила джутовый мешок, набитый картофельным хлебом и сушеными продуктами. Видать, она уже проходила этим путем. Раненая, в крови, побитая, она все же не утратила способности соображать. А еще она, похоже, готовилась уходить одна – дошла до самых ворот и лишь потом вернулась за мной.

Видит Бог, я не понимал, зачем она так поступила.

Издалека донесся, разлетаясь во тьме эхом, чей-то крик. В нем слышался бурлящий гнев.

– Сдается мне, что это инквизитор Валия нашла сестричку, – пробормотал я.

– Суки больные, – бросила Диор. – Жаль, я обеих не достала…

Мы выскользнули из кухни черным ходом и побежали вдоль стен обители. Свет факелов падал на камень, слышались призывы инквизитора: чтобы нас нашли, непременно нашли! Приближалась первая волна солдат – сплошь юнцы в ярко-желтых табардах и с новенькими мечами. Если бы нас приперли к стенке после убийства инквизиторских солдат, то вряд ли стали бы долго разговаривать.

Мы пронеслись мимо нагруженной бельевой веревки, и Диор, подбежав к полоскавшим на ветру вещам, бросила мне в лицо узел: грубую домотканую одежду с кружевами. Черное с белым. Одежка была тесновата, зато вуаль хотя бы скрывала всклокоченную бороду. И вот, одетые как сестры ордена Святого Клиланда, мы пошли вдоль стен к лестнице, а по ней взошли к парапету.

Выглянув за край зубцов, я увидел, что до мостовой внизу футов сорок. Тогда я сунул Пьющую Пепел и наши узелки Диор и похлопал себя по истерзанным плечам.

– Залезай на борт.

Девчонка посмотрела на меня и, помедлив немного в нерешительности, наконец забралась мне на спину и обхватила руками поперек шеи. Оживленный причастием, вонзая пальцы в щели между камнями кладки, я стал спускаться по стене. Сердце у Диор билось так, что я чувствовал его удары; слышался свежий запах нашей крови.

– Мне жаль, – побормотал я, – что они тебя пытали.

Она не ответила, только ухватилась за меня покрепче.

Наконец мы сошли на мостовую. К тому времени начался снегопад; мы крались улочками Редуотча, а застава просыпалась, разбуженная звоном проклятых колоколов, эхо которых разносилось по проспектам, между красных кирпичных стен. В сторону обители бежало еще больше солдат, но на нас, обряженных в украденные рясы, никто и не смотрел. И так, двигаясь во тьме, мы постепенно достигли грязного муравейника местного порта.

– Угоним лодку, – шепотом предложила Диор. – Переправимся на северный берег.

– Погоди, – осадил я ее и посмотрел на этажи у нас над головами. – Подожди минутку здесь.

Оставив ее в темноте, я скользнул к вычурной витрине лавки. Ухватился за дверную ручку и крутил ее, пока не выломал замок. Внутри схватил первое, что под руку попалось: меха, плащи, одеяла, – а потом, уходя, швырнул на прилавок пригоршню золотых роялей.

Диор к тому времени забралась на борт небольшой гребной лодки и отталкивалась от причала. Пробежав за девчонкой по пирсу в развевающейся на ветру женской рясе и вскочив потом с глухим стуком в лодку, я удостоился редкого удивленного взгляда.

Алый Город постепенно таял в снегу и дымке. Колокола так и трезвонили, а запах крови по-прежнему витал в воздухе, но от погони мы как будто ушли. Я сел на весла, лицом к Диор, и направил лодку к северному берегу. Облаченная в монашескую одежду, девчонка сутулилась. Наконец она сорвала вуаль и швырнула ее в воду.

Приближаясь к отмели, мы носом лодки раскрошили грязный лед, и его осколки заскребли о борта. Я спрыгнул в ледяную воду и вытащил судно на берег, однако Диор продолжала сидеть и глядеть, как падает снег.

– Диор? Ты как?

Она молча и не мигая посмотрела на меня. Разбитая губа у нее опухла, под глазами чернели синяки, бледное лицо марали брызги крови. Что с ней успели сотворить инквизиторы, я не знал, но мне и самому досталось. На миг мне подумалось, будто Диор сломили, нанеся такую рану, которая почувствуется лишь спустя какое-то время.

– Идем. – Я протянул ей руку. – Я тебя поймаю.

Однако она надула разбитые губы и потерла глаза. Рожденная в канаве и закаленная улицей, она себя показала: не зная, с какого конца браться за меч, все же подняла его – чтобы защитить меня, хотя у нее не было причин возвращаться. Ее измордовали, но сломить не сумели.

– Это они меня поймали, – сказала она.

И, встав, спрыгнула на обледенелый берег.