VIII. Магия

– Оказывается, рясы монашек хорошо горят.

Диор смотрела, как я занимаюсь огнем, развести который помог наряд для побега. Покинув Редуотч, мы долгие мили шли мертвыми лесами: унылый пейзаж, стужа, побои… на болтовню просто не осталось сил. Деревья кругом давно сгнили и промерзли, но, когда солнце уже садилось, нам удалось присмотреть местечко для стоянки, древний дуб с просторным дуплом. От ствола в разные стороны расходились две ветви, и он напоминал мне кающегося грешника: руки разведены в стороны, голова запрокинута, лицо обращено к небесам.

В наступивших сумерках я немного побродил неподалеку, пока не нашел крошечные коричневые шляпки, выросшие на стволе поваленной сосны. Растер их в кашицу, то, что осталось, сварил внутри цеха, а дымящийся чай протянул Диор.

– Что это? – спросила она.

– Празднотень. – Я жестом руки окинул жуткие синяки у нее на лице. – В голове слегка затуманится, зато поможет снять боль.

Я вытащил из узелка два батона картофельного хлеба, и мы молча принялись есть. Ночь была морозной, и танцующие бледными мотыльками снежинки шипели, встречаясь с искрами от костра. Чувствовалось в этом нечто умиротворяющее, но я знал, что тишина обманчива: если не считать инквизиции, то по нашему следу по-прежнему шел Дантон, и прямо сейчас он искал способа перебраться через Вольту. Может, ему и требовалось время – дьявол, он и до того, как река замерзнет, мог ждать, – но нам в затылок уже дышали морозы зимосерда, и рано или поздно Велленский Зверь снова вцепился бы нам в глотки.

– Ты вернулась за мной.

Оторвавшись от кружки с чаем и глядя в танцующее пламя, Диор посмотрела на меня. От синяков у нее на лице живого места не осталось, под сломанными ногтями чернела запекшаяся кровь.

– В обители, – пробормотал я. – Ты вернулась за мной.

– Еще бы.

– Я же вроде говорил тебе, что лучше быть сволочью, чем дураком.

– А я вроде говорила, что ты мне не папа. Не указывай мне, как поступать, дедуля.

Я засмеялся, и она слабо улыбнулась в ответ. Впрочем, улыбка эта скоро сменилась усмешкой.

– Я решила, что за мной должок, – сказала Диор. – Начнем с того, что вляпались мы по моей глупости: ты ведь предупреждал, нельзя доверять тем неблагодарным козлам с баржи. Велел не поднимать головы, а я не послушалась. Сама не знаю, зачем это делаю. Не знаю, как еще не усвоила урок: все меня предают, все бросают.

– Не все. И не всегда.

– Ты вот хотел меня бросить.

Я кивнул, глубоко вздыхая.

– И жалел об этом, Диор. Честно.

– Ты-то с какой стати? – Она пожала плечами. – Это же я дура, которая раз за разом совершает одни и те же ошибки в надежде получить другой результат.

Тут я присмотрелся к ней в свете костра: стиснутые кулачки, в глазах крохотные искорки гнева – и осознал, что она даже не обо мне говорит.

– Это ты о Лашааме.

Она подняла на меня взгляд:

– Они тебе рассказали, да? Суки-инквизиторки наболтали о том, что я наделала?

– Своей версией поделились. – Я пожал плечами. – Но я в нее не поверил.

– Будто я кого-то порешила?

– Епископа.

– Не епископ он был, а сволочь. Сраный…

Она не договорила, стиснула зубы и снова посмотрела в огонь. В этот момент она выглядела усталой и измученной, будто на ее плечах лежало бремя всего мира. Ей словно хотелось сковырнуть корочку на язве, но я не знал, как сильно эта рана станет кровить, если ее все же вскроешь.

– Рассказывать необязательно, Диор. Плохо я о тебе не подумаю.

Она со вздохом опустила волосы на глаза. Я заметил, что так она поступает, когда хочет скрыться от чужих взглядов. Этот пепельно-белый щит прятал ее от мира, совсем как проклятый волшебный кафтан.

– Помнишь, ты спрашивал, кем я хотела стать, когда вырасту?

– Кем-то опасным. – Я кивнул. – Сегодня ты вела себя очень опасно.

– Вот только это была ложь. Мне всегда было плевать, опасная я или нет. Просто не хотелось быть одной. Моя мама умерла в одиночестве. В конце ведь даже я ее бросила. – Она сплела красные от крови пальцы и тихо сказала: – Уходят все. Даже я.

Диор плюнула в огонь. Я же сидел неподвижно и молча слушал.

– После смерти мама я снюхалась со шпаной из трущоб, о которой тебе рассказывала. Мы вдесятером жили на складе в лашаамском порту. Этим местом заправлял старый заклинатель замков, называвшийся Худышом. Ворчливый подонок вроде тебя, но, Боже… как мне там нравилось. Он давал нам работу, не позволяя лечь на спину или встать на колени. Даже чтению научил – по старому экземпляру Заветов. Несколько лет мы жили как семья.

– Смотрю… занятное было местечко.

– Образовательное, – хихикнула Диор. – Там я игре и научилась. Работа в тени и рви-беги. Ловушки на червей и приманки. – Она немного помолчала, грызя ноготь, а потом чуть упавшим голосом продолжила: – В шайке у Худыша была одна карманница. Сметливая. Нож у нее в руке был – что ртуть. Она тоже одевалась мальчишкой, но я ее сразу раскусила. Она таскала старый цилиндр и полупальто, точно аристократишка. – Диор слабо улыбнулась. – Звалась Тофф.

Я и не знала, что девочки любят девочек. Мне просто нравилось быть с ней. И вот как-то ночью сидели мы вдвоем на крыше, болтали и смеялись. Она погладила меня по щеке и сказала, какая я красивая, а потом поцеловала.

Качая головой, Диор коснулась своих губ.

– Меня еще никто так не целовал. Я и не знала, что можно так целоваться. Ощущение было… будто мое тело порох, а она – искра. С такими поцелуями потом сравниваешь все остальные. Понимаешь?

Я мягко улыбнулся.

– Oui.

– Но и на ней лежала тень. – Диор подняла взгляд. – Совсем как на тебе. Тофф снились кошмары, от которых она просыпалась в слезах. Я хотела помочь, как-то облегчить ее муки. Спрашивала, что не так, и только почти через год узнала, в чем дело. Тофф рассказала мне. О мужчине. Священнике. Его звали Мерсье. – Это имя Диор произнесла так, будто катала яд во рту. – Он был местной знаменитостью: покровитель детей, епископ Лашаамский. Владелец городского приюта для сирот. Тофф жила там, пока не перебралась к Худышу.

Диор слегка зарычала, проведя большим пальцем по шрамам на ладони.

– Оказалось, местная знаменитость любит маленьких девочек. И когда Тофф была помоложе, он…

Я покачал головой, прорычав:

– Вот же мразь конченая.

– Я пришла в бешенство. Сказала, что нам надо уничтожить этого козла. Взять и… загасить его, как сраную свечку. Но Тофф, даже после всего, что с ней было, продолжала верить. В Бога. В Заветы, которые читал нам Худыш. Тофф каждый prièdi таскала меня на службу. Убивать священника – это грех, говорила она. Судить его может только Бог, не мы.

Впрочем, я убедила ее, что Мерсье стоит хотя бы ограбить. Он же был шмоточником, зажравшимся котом. Тофф заслуживала хоть какой-то компенсации за то, что этот выродок с ней сделал. И вот, когда он ушел на частную службу, мы вломились к нему в дом. Уже обчистили его, но тут эта жирная свинья вернулась – очки забыла. Мы могли бежать. Легко уйти из дома, но стоило Тофф увидеть Мерсье, и она… взяла и… сорвалась.

Я уже говорила, что нож у нее в руке был – как ртуть. Она его выхватила, бросилась на епископа с воплями – и давай колоть его. Он еще не упал, а она проткнула его с дюжину раз. Под конец вонзила нож ему в причиндалы по самую рукоять.

Диор уже шептала сквозь слезы:

– Я так перепугалась. Сама хорохорилась, говорила всем, что стану опасной… сука… – Она снова опустила взгляд на окровавленные руки. – Знаешь, сколько крови в человеке?

Я кивнул и тихо произнес:

– Имею представление.

– Я пыталась оттащить Тофф, увести ее на хрен оттуда, а она все таращилась себе на руки. И пока она стояла там, дрожа и плача, Мерсье кое-как поднялся и всадил ей заточку в грудь. Один раз. Второй. Я попыталась отнять у него нож, но он успел меня сильно порезать, прежде чем свалился от потери крови. Но уж когда он упал, я подхватила Тофф и убежала, унесла ее назад к Худышу. Уложила там на пол. Набежали друзья, а Тофф… она лежала на полу, задыхаясь, истекая кровью. Я хотела просто остановить кровотечение и не придумала ничего лучше, кроме как зажать раны ладонями. Принялась орать другим, чтобы помогли.

– Ты порезала руки, – пробормотал я, глядя на ее шрамы. – И твоя кровь…

Диор кивнула.

– Так я и узнала, на что способна. В месте, которое называла домом, среди людей, которых считала семьей, спасая жизнь той, которую, как мне казалось, любила. А они вытаращились, бледные, точно призраки, на заживающие раны Тофф. Тогда она села, моргая и глядя на меня своими бездонными глазами.

Диор покачала головой. По ее щекам скатились слезы.

– Они назвали меня в-ведьмой. Все. Даже… даже она. Тофф смотрела на меня так, будто я не спасла ее, а сама пырнула. Я взяла ее за руку, сказала, что люблю, а она отпрянула, как от огня. Испугалась.

Я кивнул, припомнив, с каким ужасом смотрела на меня Ильза в ту ночь, когда я выяснил, что я такое.

– Знаю, каково это.

Диор смахнула слезы с лица.

– Они настучали магистрату, и меня обвинили в убийстве Мерсье. Весь Лашаам требовал моей крови. Я оказалась в клетке, и люди плевали в меня, забрасывали дерьмом. Церковники отправили известие инквизиции, и тогда прибыли те суки-близняшки – сжечь Убийцу Епископа. Еретичку. Ведьму.

Она пожала плечами, грызя ноготь.

– И тут объявилась сестра Хлоя с компанией. Под покровом ночи они вызволили меня из клетки, и мы умчались прочь, во весь опор. Столько дерьма на мою долю выпало, а я еще думала, что с ними все наладится. Сестра Хлоя спасла мне жизнь, Бэл вел себя очень мило, а Сирша, она… – Диор покачала головой. – Все, кто мне дорог, уходят или их у меня забирают. А я, как дура, повторяю одно и то же, опять и опять, в надежде на иной результат. Сама не знаю, отчего так. Не знаю, почему не усвою наконец урок.

– У тебя доброе сердце, девочка. Вот почему.

– Только мне от этого толку никакого. Я из-за этого дерьма с пророчеством тащилась через пол-империи – и ради чего? Ради тех, кто посадит меня в клетку или сожжет у столба? Надо мне быть как ты. Делать что нужно. Брать что нужно. Остальное – в жопу.

– Не надо быть как я, Диор.

– Отчего же? Ты прекрасно справляешься. У тебя жена, дочка, они тебя любят. Остальной мир? Да… ну его в жопу.

Поняв, кого она во мне видит, я уронил голову.

– Жена говорила мне: сердца не разбиваются, а только саднят. Уж и не знаю, верю ли я в это по-прежнему. Понял только, что этот мир жесток. Что святые и грешники страдают одинаково. Что всякий раз, как отдаешь частичку себя кому-то, ее запросто могут разбить. Что некоторые раны никогда не заживают и что порой от человека остаются одни только рубцы. Что время жрет нас живьем.

Диор посмотрела, как я поглаживаю татуировку на пальцах, как играю с кольцом.

– Я видел самые страшные порождения этого мира, девочка. Видел, как людей сажают в клетки и разводят на фермах, точно скот, чтобы утолять жажду исторгнутых адом чудовищ. Видел, как целые армии праведников пускали под нож, а Бог смотрел и палец о палец не ударил. Видел, как родители едят собственных детей. И не скажу, что все налаживается. Не скажу, что верю, как верила Хлоя – в то, что именно ты это исправишь. Я тебе так врать не стану.

Я оторвался от созерцания пламени и посмотрел в глаза Диор.

– Скажу только, что единственный рай посреди этого ада я обрел в кругу любимых. Друзей. Семьи. Думай и дальше о людях хорошее, не надо видеть в них самое худшее. Держись за пламя внутри себя, девочка. Ведь оно заставляет тебя сиять, а если оно погаснет – то уже навсегда. Пойми, что больно бывает. Дьявол, сердце может разбиться, но ты не запирай его в груди.

Я крепко взял ее за руку.

– Освети этот сраный мир.

Диор утерла слезы, и я увидел, что огонь в глазах все еще горит. Она была в крови, oui, измучена, но не сломлена. Она опустила взгляд на мои пальцы и прочитала выведенное на них имя.

– Это твоя дочь? Пейшенс?

Я кивнул.

– Астрид набила мне ее имя, когда Пейшенс родилась. Остальное… – Я закатал рукава, показывая края эгиды. – Ангелы, Дева-Матерь, мученики – все это утратило значение, и мне захотелось того, что имело бы.

Диор задумчиво пожевала губу.

– Знаешь… Пьющая Пепел рассказала мне… – Она глянула на меч у моего пояса. – О том, как Серебряный орден поступил с тобой и твоей женой. Я понимаю, почему тебе после такого не хочется возвращаться в Сан-Мишон. Не виню за то, что ты хочешь обратно к семье, Габриэль. Ты ведь к нам не напрашивался. Это не твой бой.

– Если то, что говорила Хлоя, правда, то это бой для всех.

– Ты же не веришь.

Я устремил взгляд в огонь и вздохнул, как очень старый человек.

– Я просто не могу поверить в то, что Бог всех нас любит. Слишком уж много всего повидал. Но знаю: мои друзья – высота, которую я не сдам. Я на какое-то время забыл этот урок, но, клянусь, это больше не повторится. Поэтому если твой путь лежит в Сан-Мишон, я с тобой. – Я снова сжал ей руку, сильно, но осторожно. – Не брошу тебя.

Она улыбнулась.

– Так мы друзья, значит?

– Не верится, но oui, мы друзья.

Она смахнула волосы с лица и задумчиво поджала губы.

– Ты… когда узнал, что я не мальчик, стал обращаться со мной иначе.

– Нет. Я стал обращаться с тобой иначе, поняв, что ты не манда.

Диор расхохоталась, а я, засмеявшись в ответ, увидел кое-что: со смехом она отпускала некий груз, который уже давненько ее тяготил.

– На вот, – улыбнулся я. – У меня для тебя кое-что есть.

Я обернулся к связанным в узелок вещам, которые прихватил в портовой лавке. Они лежали в складках тяжелой лисьей шубы, которую я присмотрел для себя, и я стал их одну за другой кидать Диор:

– Новые бриджи, – тихо сказала она. – И сапоги!

– Нельзя же, чтобы ты щеголяла по провинциям в монашеской рясе. А то у меня и без того на этот счет дурная репутация. Рубашку я тебе тоже прихватил. И вот это.

Ее взгляд озарился, когда я протянул ей кафтан прекрасного покроя, как у дворянина. Снежно-серый, длиной по колено, вышитый красивыми золотыми завитушками и тиснением в виде роз на пуговицах. На булавке для шейного платка красовался тот же узор. Ткань была крепкая, но мягкая; подбитый изнутри мехом, кафтан хорошо держал тепло. Такого костюма не постеснялся бы и лорд.

– Лучшее, что нашлось в той лавке. Я только насчет цвета сомневался.

– Нет… – Диор взглянула на меня сияющими глазами. – Нет, все идеально.

– Ну так примерь.

С улыбкой шириной с горизонт Диор сбросила рясу. Я поморщился при виде ее ран и синяков, однако девчонка двигалась, словно в танце – надевая рубашку, кафтан и застегиваясь. Вытянув руки, она оправила наряд и, ликуя, закружилась на месте.

– Этак ты весь лес сюда скличешь, – проворчал я. – Угомони-ка сиськи.

– У меня же нет сисек, забыл? – Она поддела мыском сапога снег и швырнула его в меня. Потом исполнила еще один грациозный пируэт. – Ну? Как я тебе?

Я улыбнулся.

– Волшебно.