Глава 8

Лика

Что делать, если совершила глупость, которую нереально исправить? Правильно уснуть и постараться все забыть, а на следующее утро и вовсе сделать вид, будто ничего и не было. Но как можно забыть ночное сумасшествие, если в моем телефоне фото члена парня, с которым я однажды переспала случайно, а потом кончила для него в трубку? Я просто идиотка, и если с утра выйду из комнаты и выясню, что он не выполнил свое обещание и не уехал из поместья, то, пожалуй, и, правда, сбегу. Если, конечно, раньше не умру от смущения.

С этими мыслями я усыпаю, с ними же и просыпаюсь. Впрочем, добавляется еще одна: «Зачем мне в галерее фото члена Глеба, и почему я не удаляю эту фотку? А если кто-нибудь увидит?»

Работать я не могу, пока не зальюсь по уши кофе, поэтому одеваюсь, собираю волосы в хвост и спускаюсь на первый этаж. К счастью, в столовой никого нет. Мне приносят завтрак и когда я уже пью кофе, спускается зевающий Ник и плюхается на соседний стул.

— Доброе утро, — недовольно говорит он.

— Что-то по тебе не скажешь. — Я фыркаю и возвращаюсь к своей чашке.

— Потому что по-настоящему доброе, оно бывает у меня после двенадцати дня, а сейчас восемь утра. И только Глеб свалил в шесть, тогда же, когда встал папа. Не спится людям! И представь, папа хотел, чтобы я уехал в шесть утра с Глебом на мотоцикле! Вот делать мне больше нечего, что ли?

— Тебя сейчас папа отвезет? — уточняю я, старательно делая вид, будто меня не интересует информация о Глебе. Не знаю, я обрадована или расстроена. С одной стороны — он уехал и сдержал свое обещание. Меня ждет неделя спокойной работы, нос другой — иррационально я уже начинаю грустить. Какая-то часть меня хотела, чтобы Глеб задержался тут, не смог меня оставить. Только это очень и очень глупо. Я должна радоваться, что он решил отступить от своего плана и все же позволить мне работать. Ну или я чего-то не знаю о коварстве этого мужчины и он не отступился от плана, а просто придумал новый.

— Ага, ты останешься со сколопендрой, но она раньше двух не встает, — отвечает Ник на вопрос, который я уже забыла.

— А я после завтрака буду работать, так что мне в целом все равно, чем будет занята сколопендра и во сколько она просыпается.

Когда принесли завтрак, Ник накинулся на него, словно не ел последние несколько недель.

— У тебя серьезно с Глебом? — спросил он, расправившись с омлетом.

Это не тот вопрос, который я хочу обсуждать, особенно с парнем, которого знаю второй день. Но почему-то просто поставить Ника на место я не могу.

— А как ты думаешь, у кого-то может быть серьезно с Глебом? — горько усмехаюсь я.

— Бабушка говорит, что Лисовецкие ветрены и амбициозны, но когда встречают ту самую женщину, то кладут к ее ногам весь мир, а сверху свое сердце.

— С трудом верится.

— Ты просто не видела, как относится дедушка ко всем и к ней. Это такая разница, которая сначала людей просто ставит в тупик, — ухмыляется Ник.

— В смысле?

— Даже не знаю, как объяснить… — Ник кусает губу. — Вот представь папу на двадцать пять лет старше, выросшего в суровые 90-е?

— У-у-у… — тяну я, сразу мысленно отметив, что с дедушкой Ника знакомиться не хочу.

— Ну вот, а с бабушкой… это даже не знаю, как объяснить… вини-пух с банкой меда.

— Ты любишь бабушку с дедушкой, — говорю я, заметив, каким светлым стало лицо парня.

— Конечно, я ведь провел у них половину детства. И вполне возможно, что лучшую. — Он поднимается и, посмотрев на меня, добавляет. — Глеб тоже смотрит на тебя, как на банку меда, — замечает Ник, и выходит из столовой, а я задумчиво смотрю на холодный кофе в кружке.

С отъездом Ника и Глеба в доме становится тихо, а на выходные уезжают и Александр с Кристиной, а я остаюсь одна. Пожалуй, это даже прикольно. Александр возвращается во вторник. Ник в среду. К этому времени у меня уже много наработок, и я обещаю в выходные предоставить окончательный проект. Если Александр его одобрит, уже со следующей недели можно приступать к восстановительным работам. Мне нравится, что у меня получается. Да, интерьер выходит не современный, но в том зале с роялем другой и не нужен — это окно в прошлое. В приемы девятнадцатого века, в литературные вечера начала двадцатого. Высокие потолки и витражи на окнах должны сделать зал легким и немного сказочным.

Я стараюсь отдавать работе каждый миг, и это позволяет не думать о Глебе. Но к пятнице я вся на нервах и в предвкушении. Не могу не ждать нашу встречу, не могу не гадать, как она пройдёт и какой очередной шаг предпримет Глеб. Я хочу и в то же время не хочу рискнуть. И мне нравится наша с ним игра.

Примерно со среды каждый вечер сижу с телефоном и уговариваю себя не писать и не звонить. Он тоже не пишет. Верен своему слову или просто забыл? Эти мысли не дают покоя. Я должна радоваться, ведь все происходит ровно так, как я хочу, но, увы, не получается. Глеб Лисовецкий слишком сильно запал в мое сердце.

К концу недели сильно холодает и в пятницу вечером начинает идти снег. Мы стоим с Ником на веранде в теплых куртках, в шапках и греем руки о кружки с горячим кофе.

— Ранняя в этом году зима, — замечает Ник. — Тут особенно красиво со снегом. Новый год в Верещагине — это всегда нечто.

Я киваю, с тоской думая, что я не увижу тут Новый год, а жаль. Наверное, жаль.

— Еще растает, — отзываюсь я и размышляю о том, как там Глеб. Мотоциклетный сезон закончился. А вдруг он выехал из Москвы до начала снегопада?

Я жду его до самой ночи. Не ухожу с веранды, хотя замерзла, и Ник уже отправился спать. Но в пятницу вечером Глеб не приезжает, и сердце сжимается от страха и глухой тоски.

Успокаиваю себя тем, что если бы Глеб решил ехать на мотоцикле и с ним, не дай бог, что-то случилось, я бы точно узнала об этом через Ника. А так…просто не захотел приезжать. Забыл, передумал, нашел кого-то еще… в конце концов, я знала — отношений с ним быть не может, и сама ему сказала «нет», которое повторю еще раз, если придется.

Я принимаю все варианты. И аргументы, которые привожу себе кажутся логичными, но все равно не могу уснуть и кручусь в кровати до трех ночи, ну а с утра в субботу, естественно, просыпаю завтрак и сползаю вниз ближе к одиннадцати.

Пить кофе на веранде в любую погоду уже традиция. Сегодня оттепель и снег сползает с газона, обнажая черные проплешины. С крыши капает, а небо серое. Сегодня влажно и зябко и я уже хочу идти в дом, когда замечаю за воротами машину.

Видеть подъезжающее к дому такси непривычно, а уж выходящего из него Глеба и подавно. Мне кажется, даже с веранды я замечаю удивлено-брезгливое выражение его лица, появившееся от прикосновения к жизни простых смертных.

Наверное, стоит игнорировать его приезд. Это правильно, но я не могу. Выхожу в холл и замираю, потому что возвращение Глеба заинтересовало не только меня. Приходится делать вид, что я иду за добавкой кофе.

— Глеб? — удивленно спрашивает Александр, — Скажи мне, а где твоя машина?

— Я ее подарил, — мрачно припечатывает парень, и у меня сердце падает в желудок. Неужели у него есть женщина? Кому еще можно подарить машину?

— Ты идиот? — интересуется мой непосредственный начальник, и судя по выражению лица, это самое мягкое определение для Глеба. Нет, он не злится. Вряд ли Лисовецкого старшего может так сильно расстроить растрата денег братом, скорее, он удивлен и обескуражен. — И кому же?

— Саш, не шлюхе, которая сделала мне незабываемый минет, — устало отмахивается парень. — Я не такой дурак. Просто другу оказалась нужна помощь.

— У всех твоих друзей денег больше, чем у нас.

— Ну теперь не у всех. — Жмет плечами Глеб и поворачивается в мою сторону. — А сейчас, прости, я хочу кофе и коньяк. Можно в одну кружку.

Глеб двигается ко мне и орет во всю глотку.

— Эмилия Львовна-а!

Я стараюсь улизнуть в сторону столовой, но не успеваю, Глеб нагоняет и приобнимает за талию, увлекая за собой в том же направлении.

В спины доносится голос Александра.

— Глеб, я должен знать, кто из твоих друзей остался с голой жопой! Вдруг я завтра с ним заключу контракт.

— Саш… — Глеб останавливается, не отпуская мою талию из железных тисков своих рук. — У его семьи все хорошо. А с ним ты не сможешь заключать контракт, потому что у него есть только моя машина и моя квартира.

— И квартиру ему отдал?! — В этот момент глаза Лисовецкого старшего огромные, кажется, они вылезут из орбит.

— Новую куплю, — отмахивается Глеб. — Она мне все равно не нравилась. А пока в поместье вот поживу.

— Иногда я сомневаюсь в твоей адекватности, — замечает Александр, и Глеб пожимает плечами.

— Иногда я тоже. Но ты знаешь, у меня не так много хороших друзей, а те, что есть стоят машины и квартиры.

— А одежда где? Тоже отдал?

— Ну, приедет одежда скоро или ты хотел, чтобы ее я тоже на такси привез?

Александр машет рукой и уходит в кабинет, а я поворачиваюсь к Глебу и спрашиваю.

— Что у тебя случилось?

Он выглядит расстроенным, не выспавшимся. Глеб совсем непохож на человека, который, не подумав, отдаст машину и квартиру. Значит, произошло что-то серьезное. Внезапно становятся неважными все переживания и мысли о том, как с ним себя вести, а уместно ли заговорить, а не подумает ли он неправильно, а не воспримет ли улыбку, как намек. Я просто за него волнуюсь и хочу поддержать. Остальное сейчас не имеет значения.

— У меня, к счастью, ничего. Ну, кроме того, что я официально бомж и пешеход, — усмехается Глеб. — К счастью, деньги очень быстро решат эти две проблемы.

— Ладно, — смиряюсь я. — Не хочешь не говори.

— Хочу, но после коньяка. Ты ведь посидишь со мной?

— Я не буду с тобой пить. — Я качаю головой. — Еще только одиннадцать, а мне ближе к вечеру представлять твоему брату проект.

— А кофе? — примирительно уточняет Глеб.

— Кофе буду.30f6fc

— С коньком?

— Без коньяка. Ты же слышал, что я сказала? Я и так волнуюсь.

— Ну хорошо, тогда я буду пить коньяк, а ты кофе. Идет?

— Идет.

Эмилия Львовна приходит на зов Глеба, когда я уже довариваю кофе в турке. Почему-то сегодня захотелось именно такого, настоящего. Глеб идею одобрил, сказав, что с коньяком самое то.

— Что вам, свет моих очей Глеб Романович? — спрашивает его экономка.

— Мне, Эмилия Львовна, коньяку, страдать я изволю, — подыгрывает ей парень и улыбается. Но я отсюда вижу насколько потерянный и затравленный у него взгляд.

— Пить с утра?

— Не с утра, а с тоски, — замечает Глеб.

Экономка вздыхает, всем своим видом показывая, насколько не одобряет такое поведение, но возвращается с бутылкой коньяка, из которой Глеб щедро плескает себе в чашку.

— Теперь расскажу, — говорит он мне и начинает. — Я не знаю никого из своих друзей, кто создал финансовую империю самостоятельно. С нуля. Есть успешные бизнесмены, но по сравнению с нами или Гавриловыми, или Стрелецким — они маленькие рыбешки в стае акул. Мы их можем не заметить, и тогда они плывут дальше, или сожрать, если мешают. Не потому, что эти бизнесмены глупее или не такие удачливые. Просто есть некий объем состояния, который невозможно заработать за одну жизнь. Ну вот нереально, времени не хватит. Наше состояние начал сколачивать дед, и не на пустом месте. У бабушки отец был партийным работником, а мать замдиректора на одном из заводов — хорошие должности в советское время, доходные. Родители деда тоже не бедствовали. Поэтому даже в момент развала союза дед смог преумножить, что имелось, а не начать на пустом месте. У моего отца уже было все — к его совершеннолетию он знал, как функционирует семейный бизнес, какие могут быть проблемы, и где слабые места. Он работал на имя, на преумножение и расширение и, до сих пор работает с нашими заграничными филиалами. Плюс в компанию влились активы его жены — моей мамы, а там тоже бизнес почти с вековой историей. Нам с братьями достались миллиарды. В таких условиях открыть свой бизнес вообще не проблема, не проблема купить квартиру, машину. Да хоть вертолет. Хотя за вертолет можно получить звездюлей от Сашки. Все мои друзья примерно в такой ситуации. Мы работаем в компаниях, принадлежащих отцам, дедам и забываем, что, вообще-то, все это не наше.

— Компания не ваша?

— Ну-у, ночной клуб — мой. Хотя если вдруг отец захочет его отсудить, то я окажусь должен крупную сумму денег. Официально после смерти деда все перешло отцу. Понятно, что у всех нас есть что-то, созданное нами самими. Сеть ночных клубов у меня, Сеть спорт-клубов — Макса. Александр у нас больше по производствам. У него заводы, верфи пароходы, — ржет Глеб, предпочитая не вдаваться в подробности. — Но вот изначальный капитал — это деньги семьи. Мой друг Илюха всегда слушался отца, помогал ему в головном офисе, занимался делами компании и как любой нормальный человек мечтал реализовать в чем-то своем. В итоге к двадцати семи решил озвучить отцу свои стремления…

— И?

— И ему не только не помогли. Его лишили всего, потому что родители вдруг посчитали, что вправе контролировать «от и до» жизнь своего взрослого сына. Они выкинули его из компании, из квартиры, заблокировали карты, продали машины. Они, видите ли, знали, что ребенок может предать и предусмотрели. Поэтому у него была своя одна карточка — счета семейные, машина на папу записана — так удобнее. В салон приехали, пока Илюха оформлял доки, папа оформил на себя. Квартира на маме, а у Ильи разрушенные мечты и голая жопа. Ну и остатки гордости.

— Ты решил ему помочь? — уточняю я.

— Это даже не помощь, Лик… это просто не дать человеку сдохнуть с голода под забором. Да, я понимаю, наверное, тебе наши проблемы кажутся смешными, но когда у тебя было все, в том числе семья, которая стоит за спиной, а сегодня ты остался один и без средств к существованию… не знаю, как бы я вынес, если бы от меня отвернулись родители и братья.

— Еще неделю назад я не думала, что скажу тебе это, — усмехаюсь я. — Но ты хороший человек, Глеб Лисовецкий, и ты поступил правильно.

— А я думал, что богатый мудак, который из-за прихоти готов выкинуть миллиарды на ветер, — хмыкает он невесело. — Ведь относится так к деньгам, которые тебе достались лишь по праву рождения неправильно.

— Почему неправильно? Это ударило по твоей семье? От этого у кого-то возникли проблемы? Или может быть, кому-то стало плохо?

— Нет. — Глеб жмет плечами. — Машину надо купить, да и квартиру начать присматривать… но это так. У нас есть недвижимость, в том числе жилая, которую мы сдаем. В крайнем случае пока поживу в одной из квартир Сашкиного комплекса, если не найду ничего подходящего. Ты поедешь выбирать со мной машину, Лика? — внезапно меняет он тему.

— А зачем? — удивляюсь. — Почему я?

— Потому что мне этого хочется.

— Я работаю, Глеб.

— Думаю, иногда тебе положен выходной.

— Точно не сегодня.

— А завтра?

— Я подумаю, — сдаюсь под лукавым взглядом его глаз.