Глава 11
Узел — вернее сказать, плащ с завёрнутыми в него юбками — Марта подхватила машинально, руководствуясь, скорее всего, крепко вбитой с детства крестьянской привычкой беречь вещи как зеницу ока. Денег же стоят, не так-то просто купить новые! Хоть ты тресни, ничего не поделать с тем, что в тебя заложено… Как и с безоговорочным доверием к тому, что скажет Жиль. Советник говорил с ней голосом любимого, и потому Марта подчинилась ему, не раздумывая. Вот и сейчас: он крикнул — «Уходи!» — значит, надо хватать узел и прыгать в дверной проём, куда уже прошмыгнул юркий крысёныш.
В запале, стараясь не упускать из виду толстенькую белую спинку удирающего проводника, она успела пробежать шагов пятнадцать, мимо каких-то широких проёмов по обеим от неё сторонам в стенах, перегороженных толстыми железными прутами, когда сзади в очередной раз грохнуло, но теперь — отчётливо и зловеще, совсем рядом. Аж дрогнули под ногами каменные зашмыганные плиты, а в спину ударило упругой воздушной волной, едва не сбив с ног. Не сдержавшись, она оглянулась на бегу и… замедлила шаг. А потом и вовсе остановилась, потому что всё, наконец, стихло.
Колодца, откуда она выбежала, больше не было. Широкий проём выхода был до верха забит крупным камнем и щебнем, и часть этого крошева просыпалась внутрь помещения, куда она попала, щедро усеяв пол раздробленными камнями.
«Так, спокойно, милая, спокойно…» — пробормотал Советчик, и Марта, вскрикнувшая было от ужаса, зажала рот рукой. — «Ты молодец. Замок успел предупредить раттуса, раттус — меня, я — тебя; ты послушно удрала — и вот теперь все мы в целости и сохранности, и спасены. Это кто-то из сволочей-некромантов, ещё не сдавшихся, ударил в башню, сам ли догадался, или по чьему приказу — неважно, она и свернулась… Всё хорошо, слышишь? Мировиэль говорит — этого тёмного уже подстрелили, он был последний. А выход отсюда свободен, он проходит через тюрьму и расположен во-он там, впереди… Выберемся, не волнуйся. Только давай сперва посмотрим, куда это нас занесло…»
Раз мудрый сапфирит говорит, что опасность миновала — значит, так и есть. Уже спокойнее юная герцогиня оглянулась.
И вновь вскрикнула — от неожиданности.
За толстыми прутьями, тянущимися от пола до потолочных балок, виднелись обширные… клети, проёмы? Нет, слишком большие для проёмов или ниш… Да целые помещения без окон и дверей, просторные настолько, что отдаленные углы лишь угадывались в неярком свете факелов, лениво чадящих на стенах. На усеянном соломой полу замерли, прижимаясь друг к дружке, странные существа, с вроде бы человеческими лицами, но непонятно какими телами… Запаниковав, Марта развернулась влево — но и там тянулись зарешеченные провалы … Клетки, вдруг поняла она. Как в зверинце при Университете, куда её водили, чтобы показать привезённых недавно грифона и мантикору, чудом отбитых в Альпийских горах от браконьеров… Тут и запах-то был, тоже как в зверинце, разве что не слишком едкий…
«Питомник», — кашлянув, сообщил сапфирит. «Мировиэлю пока не до нас, там, наверху, похоже, сейчас всё решается, и он оборвал связь. Но просил не бояться здешних обитателей. Эти полулюди ещё не успели одичать. Но выпускать их опасно, не рискуй».
Крысёныш, вновь появившийся рядом, уселся, поводил носом в воздухе и что-то пропищал.
«Сейчас сюда прибудут воины его народца», — перевёл камень. — «Они помогут. Они общались с существами, носили им еду и утешали, и теперь они слушаются раттусов».
Короткий и энергичный писк.
«Слушаются, как детёныши… Они и есть детёныши», — удивлённо добавил сапфирит. «Демоны меня побери… а ведь и впрямь, глянь-ка на них! Да на рожицы посмотри, на рост, какие они… Далеко им до взрослых особей. Ба-а, ведь им не больше десяти-двенадцати, а кому и меньше!»
Широко открыв глаза от изумления, Марта медленно шла вдоль клеток.
Маленькие, не больше жеребят, мальчики и девочки с человеческими торсами и лошадиными телами ниже пояса… Кентаврята? Смотрят испуганно, мордашки грязные, в синяках, на боках — рубцы от розог… Ей ли не знать, от чего бывают такие характерные метки! Двое пацанов с рыбьими хвостами, насупившись, грозно потрясают какими-то прутьями, позади них из лохани с грязной мутной водой робко выглядывают совсем крошечные русалки… Рычат, сбившись в кучу, обросшие волчьей, а то и медвежьей шерстью, малыши-пятилетки, и растительность у них не только на боках и ногах — впрочем, не на ногах, а на лапах, с вывернутыми по звериному коленками — но даже на щеках, а лица уже и не лица, а какие-то вытянутые полуморды… Оборотни? И все провожают её взглядами: настороженными, злобными, испуганными, забитыми… С гневным клёкотом бросается на решётку и бьётся женской грудью огромная птица с искажённым от злобы прекрасным лицом…
«Не приближайся, у неё в углу кладка», — торопливо говорит Советчик. «Надо же, единственная мама среди детских особей… О чёрт… не единственная. Поторопись, там, впереди, кажется, нужна твоя помощь».
Уже видны были в конце широкого коридора ступени, уводящие наверх, к широким двустворчатым дверям, обитым железом, которые сейчас затряслись, будто кто-то наподдал по ним с другой стороны, и… распахнулись. На одной из отъехавших створок, прямо на скобе засова, сидел двухголовый раттус со связкой ключей в зубах. Марта так и всплеснула руками: таких диковинных животных ей ещё не приходилось видеть! Впрочем, только что ей повстречались существа, которых в природе вообще не должно было быть, даже учёные из Университета говорили, что все кентавры, русалки и прочая нежить вымерли много лет назад… но вот они, существуют! Поэтому-то она решила больше не удивляться — и храбро зашагала вперёд, лавируя между белыми тельцами, которые так и хлынули живым пушистым ковром, растекаясь по ступеням, по полу, проникая в клетки… И вся эта живая масса попискивала — но с какой-то успокаивающей интонацией, словно приговаривая, пришёптывая. Складывалось впечатление, будто они разговаривали. И не только между собой. Раттусы словно обтекали железные прутья, а странные полудети-полузвери, вдруг успокоившись, протягивали к ним ручонки и лапы, а кое-кто даже клыкасто улыбался… Двухголовый важный крыс как-то по особому, по хозяйски кивнул Марте и даже застопорился, подняв головы, будто ожидая ответа, и она, не найдя ничего лучшего, почтительно присела перед ним в реверансе. Крысёныш важно помахал лапкой, не выпуская из пасти связку ключей, и засеменил к первой же двери-решётке.
Мировиэль просил не выпускать, вспомнила Марта…
Но тотчас отогнала эту мысль. Судя по всему, дети и раттусы прекрасно ладили, и вмешиваться сейчас в их отношения — только всё испортить… Дети. Конечно, это дети. Маленькие, битые, пуганые этим чёртовым Мастером, ну, попадись он ей снова — уж она выскажет всё, что о нём думает! И не позволит себя дурачить!
— Госпожа! — дрожащим голосом окликнули её из последней клетки. — Госпожа, пусть и нас выпустят! Велите вашим слугам…
Марта не поверила своим глазам. Три совершенно голые измождённые молодые женщины, все, как на подбор, со вздувшимися тяжёлыми животами, прижались к решётке и умоляюще протягивали к ней руки… Боже, какие это были руки, в коросте, в пятнах и шрамах, с обломанными грязными ногтями… Невольно стыдясь чужой наготы, Марта, не сводя глаз с этих страшных трясущихся рук, на которых, казалось, почти не осталось мяса, одни жилы и кожа — зубами поддела узел на плаще и, вытряхнув батист и парчу, принялась совать через прутья:
— Прикройтесь, пожалуйста, прикройтесь… Нельзя же так…
Плача и не замечая слёз, женщины, дрожа, натягивали на себя нижние юбки, как рубахи, а потом дружно вцепились в тонкую ткань с неописуемым выражением счастья на лицах. Хоть пышные оборки едва доходили им до колен — всё же это была какая-никакая одежда, пусть не особо тёплая, но прикрывающая срам… Марта оглянулась в поисках крыса с ключами.
«Янус! Его зовут Янус!» — шепнул Советчик. «Он их король, обращайся к нему соответственно».
— Господин Янус! — окликнула Марта наугад. — Сир! Без вас никак не обойтись! Здесь тоже очень нужны ваши ключи!
Двухголовый раттус свалился с очередной двери — и ринулся к ней с вовсе не монаршьей прытью. За ним с шумом и скрежетом коготков о каменные плиты пола заспешила свита — не менее дюжины сородичей.
— Как долго мы ждали… — плакали женщины.
— Этот изувер… он заставлял нас рожать чудовищ и отнимал детей… Не все выживали, и наши подруги, и дети, … Ах, госпожа…
— А они же детки, наши детки, хоть и не совсем люди, мы носили их под сердцем…
— Вот они, мои рыбки, я их вижу!..
— И мои волчатки, все трое, живы…
— Хлеба, госпожа, хлеба! Не найдётся ли хоть кусочка? Нас уже два дня не кормили!
— Ох… — отмерла, наконец, Марта. И поспешно стала натягивать единственную юбку, оставшуюся у неё в руках — как раз верхнюю. Герцогине Эстрейской надо выглядеть достойно, как герцогине, а не как оборванке. — Господин Янус, а что вы дальше намерены делать? По мне — так всех этих несчастных надо проводить на кухню, поесть и помыться. Вы сможете нас проводить?
Не успела она договорить, как пространство вокруг них снова дрогнуло. Тряхнуло пол под ногами. С потолка посыпалась каменная крошка. Вспыхнули ярче и на мгновение погасли чадящие факелы на стенах… но тотчас загорелись — совсем иным, ровным, радостным пламенем…
«Всё. Кончено», — с глубоким удовлетворением произнёс Советчик. «Нет больше Мастера. Победа!.. Да, на кухню — это ты правильно решила. Только не давай им сразу помногу есть, может, их тут впроголодь держали… Ты молодец, Марта. Давай, веди их».
Победа — это прекрасно, но далеко и… вообще не понятно, что с этой победой делать. А вот с женщинами и зверё… существ… детьми — надо было решать немедленно.
Брякнул ключ, уроненный на пол после поворота в последнем замке. Беременные, мешая друг другу и едва не застряв в проходе, протиснулись, наконец — и с радостными воплями, словно одичали здесь вместе с остальными, кинулись обниматься с детёнышами. Но их, женщин, было всего трое, а полудетей-полузверей, оставшихся не обнятыми — куда больше, десятка два… Да ещё металась по клетке мать-гарпия, не подпусквшая никого к своему гнезду в углу камеры и шипящая на раттусов, да ещё две русалочки, булькающие в лохани и знаками объяснившие, что без воды не проживут, такие вот они… Яростно потерев лоб, Марта попросила короля раттусов оставить рядом с теми, кто не может сейчас уйти, кого-то из своих подданных. Пусть поддержат их дух, пока она не подошлёт им помощь и еду… Затем при содействии крысёнышей выстроила бестолковых женщин, от которых сейчас было мало проку, и оставшихся полузверей в ряд, пересчитала, чтобы точно знать, на скольких… хорошо, пусть будет «людей»… просить… нет, требовать еды… Глубоко вздохнула.
— Слушайте меня все! — Запнулась. Собралась с духом. — Я, герцогиня Марта Эстрейская…
«Молодец», — поддержал Советчик.
— … беру вас под защиту и покровительство. Объявляю, что только что, в эту минуту власть Марциала дю Гара закончилась. Его победили. Обещаю, что похлопочу за вас перед новым хозяином Мировиэля, а если тот откажет вам в крове и подданстве — возьму вас с собой в Эстре. Ничего, как-нибудь пристроим, — добавила, сбившись с торжественного тона. — Ведите нас, сир Янус!
…Тюремные коридоры, по которым им пришлось пройти далее, были ещё мрачнее, и воняло в них куда как ядовитее. И люди за решётками — на сей раз действительно люди — провожали их угрюмыми взглядами, шипели, ругались, умоляли… Их освобождать Марта просто-напросто побоялась. В конце концов, скоро здесь появятся победители-мужчины, которые и разберутся со всеми, а её задача — накормить голодных детей и женщин на сносях.
Они выбрались из подвалов на первый этаж где было светло, сухо, где тотчас приятные кухонные запахи развернули детишек носами в нужную сторону. Заодно и придали сил, особенно тем, кто еле-еле ковылял, хныкая и подволакивая ноги… Перед кухонными дверьми Марта обернулась к «своей» толпе.
— Агния! Фрида! Линда! — По дороге она успела узнать имена женщин. — Я понимаю: вы все — голодные, но вы же взрослые, потерпите. Уверена — еды хватит на всех, здесь готовят не меньше чем на две сотни человек, поэтому не торопитесь, всем достанется. Следите, чтобы никто не кидался на еду, не отбирал у младших, и не дрался. Вперёд!
Решительно распахнула двери и…остолбенела.
Кухня спала.
Почивал мощного телосложения разряженный господин с жезлом в руке — должно быть, управляющий или мажордом, заглянул, да и сомлел в кресле, что успели подставить важной фигуре. Рядом, прислонившись к боковинке кресла, храпел, судя по всему, главный повар. Притихли под разделочными столами девушки-нарезальщицы, неподалёку у чанов с остывающей водой прикорнули прямо на полу посудомойки, вповалку улеглись над брошенными корзинами поварята… Только огонь в очагах бодрствовал, и весело кипели суп и похлёбка в двух громадных котлах, распространяя райский мясной аромат, от которого даже у не слишком проголодавшейся герцогини дрогнули коленки.
— Агния, рассаживай ребятишек за столы! Линда, вон там, в шкафу, я вижу плошки и ложки, расставляй на всех, и себя не забудь. Фрида, ты крепче остальных, идём, поможешь снять котёл, а то суп перекипит… Ваше Величество, прошу вас помочь с порядком, а то малыши могут не слушаться…
«Малыши» из тех, кто постарше, сердито зафыркали, разбирая ложки и порыкивая на совсем уж малявок. Раттусы важно расхаживали между ними, оглушительно пища и посвистывая, когда кто-то из несмышлёнышей пытался сорваться с места и подбежать без разрешения к супу или к столу, заваленному хлебом. Там уже ловко орудовала острым ножом Линда, пластая ковриги на ровные скибки, а кое-кто из ребятишек уже рвал из рук Агнии душистые ломти, и, урча, впивался зубами в душистый мякиш. Марта, поспешая, огромным черпаком разливала суп и выставляла на стол миски, откуда их растаскивала по столам Фрида, причитывая, что, мол, горячо… Но звериные инстинкты на сей раз пошли детям на пользу: чтобы не обжечься, они невольно сдерживались, дули на горячую жижу, а потом кто-то сообразил, что ежели плеснуть немного супа в отдельную миску — стынет быстрее…
Через четверть часа, когда звуки стучащих о донышки ложек стали реже, сменившись сытым сопением и замедленным чавканьем, Марта усадила женщин поесть и сама взялась за нож, хлеб и сыр: нельзя было забывать о белоснежных помощниках-раттусах. Они с Янусом уселись последними: она — за стол, по соседству с немытым, наверное, с самого рождения, кентаврёнком; двухголовый маленький король — на самом столе, перед миской превосходного сыра и пшеничных горбушек.
Должно быть, от пережитого волнения и усталости она и вкуса-то не чувствовала. Жевала машинально — а сама размышляла, что хорошо бы, пока вода в котлах ещё тёплая, детей хотя бы умыть, чтобы перед новым правителем предстали не такие чумазые. А не напугаются ли они воды? Похоже, они и знать не знают такой глупости, как мытьё…
«Милая», — сказал Советник. «Я горжусь тобой. Ты стала настоящей герцогиней».
— Спасибо, — отозвалась она машинально. И поняла, что голос камня звучит как-то необычно. А вокруг стало тихо-тихо, и все детёныши уставились на неё круглыми от удивления глазами.
Король Янус отряхнул лапки и важно поклонился кому-то за её спиной.
Она осторожно отложила кусочек хлеба.
И, ещё не веря, обернулась.
Пряжка перевязи, в которую упёрся взгляд, была той самой, которая однажды чувствительно впилась ей в рёбра даже сквозь корсет, когда она обнималась с Жилем, прощаясь.
И камзол был его. И шпага.
И руки, что подхватили её, сдёрнув со скамьи.
Поэтому ничего удивительного, что в камзоле и при шпаге оказался сам Жильберт д'Эстре. Однако Марта почему-то изумилась:
— Жи-иль? Что ты здесь делаешь?
— Вопрос неправильный, — огорчённо ответил он. И внезапно глаза его загорелись гневом: — Это мне сейчас полагается спросить: что т ы здесь делаешь, Анна Мартина Виктория, герцогиня Эстрейская? Кто вообще допустил, что ты с ю д а попала? Где все те, кто отвечает за твою безопасность? И не вздумай никого выгораживать!
* * *
Сам того не зная, Жильберт д'Эстре допустил серьёзную ошибку, повысив голос. Понятно, что гневался-то он на тех, кто вовлёк его неопытную девчушку в самое пекло опасной игры; но ведь зрители, не знающие таких тонкостей, могли подумать, что отчитывает-то он Марту!
Они и подумали.
Ничего удивительного, что со стороны столов послышалось глухое ворчание.
Герцогиня в недоумении оглянулась. И побледнела.
Куда подевались милые кроткие существа, только что осоловевшие и размякшие от сытной горячей еды? Вместо них яростно сверкали глазищами, сжимали кулачки, дыбили шерсть, перья и чешую, глухо порыкивали самые что ни на есть зверёныши, уже готовые сорваться с места, чтобы защитить… её, Марту, несправедливо обижаемую каким-то пришлым!
Краем глаза она замечала, что кухня наполняется людьми. Но не могла отвести взгляд от преобразившихся «сироток». Неужели звериная сущность заложена в них столь сильно, что дети могут быть опасны? Но ведь никто из них до сих пор не злобствовал и не бросался…
За её спиной глухо рыкнули. Странно было поверить, что подобный звук мог вырваться из глотки герцога — но больше-то не из чьей! Да так рыкнули, что мороз по коже… Зверёныши дрогнули и… отступив, склонили головы, словно смиряясь. Побелевшие от страха женщины ахнули, прижимая к себе детей, всех, до кого могли дотянуться, будто пытались защитить.
— Жи-иль… — дрожащим голосом протянула Марта. — Не делай так, ты их пугаешь. Я им обещала…
Ох, это, наверное, невозможно. Он никогда, никогда не поймёт, не разрешит ей… Но ведь она герцогиня, и должна держать слово. Зажмурившись, и уже заранее готовясь к отпору, Марта выпалила:
— Я обещала им покровительство и защиту, вот. И ты не можешь…
— Хорошо.
— … не можешь им в этом отказать, потому что они ведь… Что ты сказал?
Она порывисто обернулась.
Её супруг осматривал присмиревших детёнышей с каким-то, пожалуй, удовлетворением.
— Конечно, не откажу. Ты ведь действовала и от моего имени? В таком случае, — он поднял руку, привлекая к себе всеобщее внимание: — Я, герцог Эстрейский, подтверждаю твои слова, Марта. И беру этих необычных детей, а равно и тех, кто родится, а равно и их матерей, под своё высочайшее покровительство.
— Почему это ты? — сердито перебил незнакомый голос.
Мимо застывших у входа гвардейцев в знакомых доспехах с гербами Гайярда, мимо монахов, аккуратно растаскивающих по углам спящих слуг и раздувающих погасшие пустые очаги, прошёл… или прополз? некто… Впрочем, Марта давно уже приказала себе ничему и никому не удивляться, а потому спокойно, без визга восприняла появление змеечеловека с жёлто-янтарными глазами, с копной волос, отливающих, как и чешуя окольцованного золотом хвоста, зеленью. И это ничего, что из-за мощного хвоста, на котором он … полз? cтоял? возвышался?.. не важно, но, в общем-то, был выше всех, мужчин головы на две, не меньше — герцогиня его совершенно не испугалась. Лезть в бездонный колодец было куда страшнее.
— Это ведь мои подданные… теперь… — напористо сказал змеелюд. — Они — жертвы дю Гара и его бесссчеловечных экспериментов. И кому, как не мне, разсссбираться с его наследством и устанавливать справедливост? Не так ли, венценосный брат мой?
… и, зыркнув в сторону герцога, во все глаза уставился на Марту. Немного осел, свив несколько дополнительных колец на хвосте и став при этом чуть ниже ростом.
— Прошу прощения, сссударыня, мы не представлены друг другу. Так вы и есть…
— Моя драгоценная супруга, — чопорно ответил герцог. Будто они находились где-нибудь на приёме в ратуше или встретились в его кабинете, и на них не глазела уйма святых братьев, солдат и почти голых ребятишек, а сам Змеелюд уж никак не сверкал голой грудью в безрукавке нараспашку… Из одежды на нём только и было, что эта самая безрукавка — правда, окантованная горностаевыми хвостами — и широкий кольчужный пояс-юбка, плотно обтягивающий бёдра, и украшенный серебряной пряжкой с алыми рубинами. Ниже пояса шла сплошная естественная броня из малахитовых гранёных чешуин, каждая — с Мартину ладонь, не меньше. Тем не менее, вёл он себя естественно, словно не замечая собственной полунаготы.
Герцог продолжал:
— …Анна Мартина Виктория, герцогиня Эстре, Фуа и так далее. Марта, позволь тебе представить князя здешних мест Полоза Самаэля Наваррского. На сей момент обойдёмся малым протоколом господа, с минимумом формальностей, поскольку у нас ещё уйма дел…
Марта торопливо присела в реверансе, тихо радуясь наличию на ней парадной верхней юбки. Хороша бы она была сейчас в одном исподнем!
— Рад знакомству, сссударыня, — склонил голову змеечеловек. В речи его, как и в шипении Мировиэля, проскакивало шипение: очевидно, при разговоре с Мартой замок невольно копировал своего хозяина. — Как и тому, что для вас, хвала богам, это иссспытание закончилось благополучно. Но о чём вы только что говорили со сссвоим супругом?
Детёныши, молча пялившиеся на Самаэля всё это время, насупились.
Марта просительно оглянулась на супруга. Тот, едва улыбнувшись, кивнул ободряюще.
— Видите ли, сударь… э-э… князь, — несмело начала герцогиня. Жиль погладил её по плечу, придавая уверенности. — Вам ведь совершенно некогда будет ими заниматься. Принять на плечи целый город — это не шутка, я-то знаю. — Она вспыхнула от смущения, но продолжала: — И потом, когда я взяла их под свою защиту — думала, что они теперь вообще никому больше не нужны. Как теперь их оставить? Ведь они мне доверились, пошли за мной… Им нужна забота и лечение, ведь с ними обращались ужас до чего гадко. А будет ли у вас на это время? Вы занимайтесь спокойно своими делами и не отвлекайтесь на мелочи. У вас вон целая тюрьма настоящих преступников, мне даже страшно было проходить мимо них…
— Что-о? — тихо и угрожающе прошипел герцог.
— Они все сидят под замком, за решётками, — торопливо пояснила Марта. — Просто другого выхода из подвалов не было, кроме как через тюрьму, понимаешь? Жиль, только не рычи снова, хорошо, а то я тоже начинаю бояться.
Супруг только вздохнул. Но пальцы его выразительно побарабанили по плечу Марты. Похоже, забывать об услышанном он и не собирался.
— К тому же… — продолжила она, но осеклась.
От входа неторопливо шествовал архиепископ Эстрейский, а с ним — незнакомый Марте святоша, ещё молодой человек, не такого могучего сложения, как молодцы Бенедикта, но «ладно скроенный и крепко сшитый», как про таких говорят в народе. И почему-то в белой сутане. Не в коричневой или чёрной, а в белой… Без единого пятнышка, несмотря на то, что даже на архиепископе вроде был подкопчён один из рукавов.
— К тому же, в каждом из этих детей есть и магическая искра, и толика оборотного дара, — подхватил её слова Бенедикт. — И по-хорошему — каждому такому отроку и отроковице надобен наставник, который научит смирять свой дар и употреблять его во благо. А у вас, князь, таковых пока не имеется.
— А у вас, отче? — живо поинтересовался незнакомец в белой сутане. — Неужели найдутся подходящие пестуны?
Бенедикт с уважением, как перед старшим, склонил голову.
— Конечно, ваше святейшество. Мальчиков мы возьмём под свой патронаж, у меня в аббатстве есть мастера, владеющие оборотным даром. А в обители святой Урсулы найдутся сёстры, превосходно разбирающиеся во всех видах маги, свойственных женщинам. Туда мы отправим девочек и этих бедняг, которым совсем скоро понадобится помощь при родах… С божьей помощью и нашей — никто не останется без внимания.
Женщины всхлипывали, но боялись поднять глаза. Дети… молча переводили взгляд с одного большого и важного человека на другого, и на того, что полузмей, и на того, в чёрном, что до сих пор обнимал за плечи их спасительницу и благодетельницу… Но слишком привыкли не раскрывать ртов лишний раз — за это больно наказывали — а потому и сейчас не проронили ни слова.
Тот, что в светлой сутане, воздел к невидимому небу руки…
…и на плечи полузверёнышей и их матерей снизошло дивное сияние. Разгладились рубцы на боках и спинах, синяки и кровоподтёки пропали, шёрстка и личики засияли чистотой… Шарахнувшись от неожиданности, они воззрились друг на дружку, с недоумением и неверием трогая и оглаживая, принюхиваясь и косясь недоверчиво.
— Благословляю, — тихо сказал незнакомец. — Нет в вас, Божьих созданиях, зла, и изначально не было. А негодяя, что пытался вам его привить — теперь тоже нет. Живите с миром.
И повернулся к Марте.
У той перехватило дыхание.
— Благословенна и ты, душа моя, и тот, кто в чреве твоём. Не прощаюсь, мы ещё увидимся. А вы, ваша светлость, смирите гнев на друзей, у внучки Жанны-девы слишком сильные небесные покровители, чтобы какой-то маг-переросток мог ей навредить… До встречи в Эстре, дети мои. Я пока что похожу здесь, посмотрю, не нужна ли кому моя помощь, а вы… Забудьте до поры до времени и обо мне, и о моих словах.
Он исчез как-то незаметно, и Марта долго смотрела на опустевшее рядом место — вроде бы совсем недавно тут кто-то стоял, и сказал нечто важное… И сам герцог озабоченно хмурился, словно пытался что-то вспомнить…
Его высокопреосвященство Бенедикт Эстрейский с уважением поглядел вслед тому, за кем только что захлопнулись двери, и лишь покачал головой, прошептан только: «Силён…»
Лица гвардейцев выражали лишь преданность и готовность по первому зову герцога и любимой герцогини рубить всех в капусту.
Братья-монахи потряхивали головами, словно прогоняя сонную одурь.
Дети, застывшие было статуйками у столов, с шумом принялись рассаживаться и, многозначительно поглядывая на покровительницу, взялись за ложки и пустые миски…
Самаэль медленно склонил голову.
— Я благодарен вам, сссветлая герцогиня, за то, что вы ссснимаете с моих плеч этот груз. — Словно и не было паузы, и не прерывался их разговор с герцогской четой. — Созссснаюсь, вряд ли в ближайшее время сссмогу уделить детям должное внимание, а зсссабота им нужна уже сейчас. Но, несссмотря ни на что, они мои подданные, и я не сссобираюсь от них отказываться. Дайте мне время — и я призсссову их к себе, всех желающих.
Он вновь взметнулся ввысь, восстав на хвосте, и внимательно оглядел зверёнышей-детей.
— Я сссам — получеловек, — добавил неожиданно. — А потому — понимаю, каково может быть вдали от сссебе подобных. Полгода-год — и в Городе Солнца смогут жить дружно всссе расы. И тогда я с радостью приму каждого из вассс.
Величественно поклонившись, он уполз, шурша хвостом в мощных золотых ободах.
Герцог глянул ему вслед неодобрительно.
— Идеалист. Полгода-год… Надо приставить к нему Фуке, вот кто хорошо умеет спускать с небес на землю. Тогда и начнутся толковые нововведения, а не очередная Утопия… Марта!
Та вздрогнула он неожиданности.
— Мы поцелуемся, в конце концов, или нет? Я тебя почти месяц не видел!
Едва не завизжав от щенячьего восторга, она кинулась ему на шею.
Её стиснули родные руки, и так знакомо прижали к груди, и сомкнулись железной хваткой, будто собирались продержать в своём заточении всю оставшуюся жизнь… Но тотчас чуть отстранили, чтобы позволить, наконец, мужчине и женщине встретиться губами… От сладкого поцелуя закружилась голова.
Сделав над собой неимоверное усилие, Жильберт д'Эстре отстранился. Шепнул:
— Прости, голубка… Завершить придётся дома.
Нехотя Марта кивнула. И принюхалась. Ей не почудилось: от супруга явственно тянуло гарью.
— Ты был на пожаре? — спросила в ужасе.
— Да какой там пожар, милая, так, полыхнуло слегка… — Сощурившись, герцог окинул взглядом Мартиных подопечных, переключился на деловой тон. — Так… Здесь все? Или остался ещё кто-то, немощный и слабосильный, кого я тоже должен принять под своё крыло?
— Не все, — спохватилась Марта. — В подвалах осталась полугарпия, она сидит на яй… на гнезде, и русалочки; те отчего-то не могут без воды …
— Видимо, совсем ещё крошечные, у них лёгкие ещё не развиты, — пробормотал отец Бенедикт. — Как я понимаю, этих несчастных тоже не мешало бы покормить, а потом и забрать с собой? Вы, Михаил и Пётр, соберите снеди. Вы, женщины…
— Фрида, Линда и Агния, — торопливо подсказала герцогиня.
— Очень хорошо. Братья, поделитесь плащами, у кого есть, нехорошо дамам сверкать голыми коленями и плечами. Вы-то у меня святые, а вот солдат нечего вводить во искушение, пусть и не намеренно… Значит, Фрида остаётся здесь за старшую и рассаживает мальчиков и девочек раздельно, мы сейчас их проводим в разные обители…
Сорвавшись из-за стола, женщина бухнулась архиепископу в ноги:
— Пощадите господин! Не разделяйте! У меня волчатки — два сыночка и дочка!
— Хм… большие?
— Трёхлеточки!
— Это ничего, поживут с тобой вместе у сестёр урсулинок. Подрастут — убедишься, что все к ним хорошо относятся, приведёшь сыновей к нам. Они ещё сами запросятся, от девчонок-то… Не благодари, не люблю! — прикрикнул строго. — Кто там ещё? Аглая? Бери черпак, разливай всем добавку, уже можно. Да братьям и гвардейцам заодно черпай, не жалей, ребята голодные, навоевавшись-то… Михаил!
— Тут, монсеньор! — Дюжий монах с полнёхоньким котелком супа в одой руке и мешком хлеба в другой шагнул вперёд.
— Отлично… Кто у нас тут третья, Линда? Пойдём, проводишь в ваш, как его… Питомник? Вот мерзостное название… Жаль, от вашего хозяина ничего не осталось, я бы с ним тоже поэкспериментировал бы. Ваши светлости, я вас покидаю. Детей, как вы уже поняли, мы берём на себя, проведём их через портал, всё ещё выходящий в Эстре, и вам советуем воспользоваться им же. Ваша светлость, часа через два должны подготовить Большой Оружейный Зал к присяге; встретимся там.
— К присяге? — зачарованно повторила Марта, глядя в спину епископу. — Жиль! Что это за присяга?
— Сперва Самаэль, как новый князь, даст клятву верности королю Франкии и мне, герцогу Галлии, потому что княжество включено в состав нашей провинции. Как королевство внутри королевства. Понимаешь? А потом ему самому присягнут на верность армия — хотя какая там, конечно, армия, здешний гарнизон, не более — и оставшиеся некроманты, что добровольно перешли на его сторону. А уж городских старейшин и самих жителей к присяге поведут завтра, когда все очнутся и будут в полном здравии. Видишь? — Он кивнул на посапывающих до сих пор служаночек, которых добросердечные монахи переложили на скамьи. — Город спит. Самаэль их таким образом обезопасил, чтобы случайно не попали в наши разборки.
— Что, и так можно? — прошептала Марта.
— Можно, можно… Ну, ты убедилась, что с твоими питомцами будет всё в порядке? Пойдём, я отправлю тебя домой.
— Жиль! — Марта вцепилась в руку герцога. — Я же не могу так… Я должна сама проводить их до монастыря, хотя бы девочек!
— Ммм…
Заведя глаза к небу, герцог промычал что-то невнятное.
— Как ты не понимаешь… — Оглянувшись по сторонам, склонился к её уху. — Я не видел тебя целый месяц, милая, ты не представляешь, как соскучился… Демоны, да я уже дымлюсь весь!
От внезапно охватившего жара щёки Марты так и запылали.
— Ну, Жи-иль… — сказала она тихонечко, опустив глаза. — Это же ведь… Теперь никуда не денется, да? Думаешь, я не скучала? Давай потерпим немного, мы ведь с тобой герцоги, да?
— Выучил на свою голову…
Жильберт д’Эстре, невольно засмеявшись, притянул её к себе и снова обнял.
— Хорошо, потерпим. Но только учти: раньше, чем через три дня, ты у меня из спальни не выйдешь.
— Согласна на неделю, — храбро шепнула она. — Я так соскучилась, Жи-иль!
* * *
— Ты уже говорил о ней с этим своим… замком?
— С Мировиэлем, Макс. Будь добр, относись к нему с уважением и называй по имени, он обидчив.
— Ещё бы! — фыркнул Максимилиан Фуке. — Весь в хозяина! Вот незадача: тот тоже иногда чересчур обижается, зато доверяет кому не нужно… — Заложив руки за спину, сердито прошёлся по дорожке, ведущей от парадных дверей через весь зал к трону. Развернулся к Змею. — А где он был, чересчур обидчивый, этакую прорву лет, вместо того, чтобы тебя, хозяина, защищать? Отсиживался в тишине и покое, лишь бы его не трогали? Позор! И это — дух родового замка, его Сердце! Вот пусть теперь слушает, что о нём говорят, и помалкивает!
— Он сожалеет, Макс, — с упрёком возразил Самаэль, ёрзая на троне и гремя об ступени возвышения хвостовыми обручами. Украдкой покосился на мелькнувший рядом с незажжённым очагом белый пушистый бок. Раттусы и змейки вроде бы присматривали за работой уборочных чар, паривших по всему Оружейному залу, но вместе с тем могли оказаться глазами и ушами Мировиэля, а Полозу ох как не хотелось объясняться с оскорблённым замком, ведь они едва успели помириться после ссоры многолетней давности… Хотя — в главном, конечно, его друг и побратим был прав. Мировиэль иногда вёл себя как капризная девушка, своенравная и истеричная. Правда, похоже, что годы испытания пошли ему впрок.
Самаэль поспешил вернуть разговор к прежней теме.
— Мира я расспросил в первую очередь. Это ведь он помог Молли бежать. А когда она возвращалась, не пускал обратно, путал переходы… Но бедная Мелисента всегда была упорна и настойчива, и добивалась задуманного. Не сумев попасть в замок через Лабиринт, она просто-напросто поднялась наверх, в город, где и была почти сразу задержана стражниками. Её ведь давно искали… Единственное, чем замок смог ей помочь — он мешал палачам. Гасил жаровни, сдерживал удары плетьми, даже обрушил потолок, чтобы прогнать их вон из пыточной. Она так и не призналась, где оставила ребёнка, и до последнего момента выводила Мастера из себя, словно напрашивалась на смерть. Может, так он и было. Но ему как раз понадобилось новое… тело для очередного эксперимента, живое человеческое тело. Вот он и решил использовать Молли, а перед этим устроил для меня настоящее представление, казнив другую женщину под личиной моей жены. Ребёнок, которого мне показывали как сына, выжил; Мир видел его среди тех, кого сегодня спасли.
— Хоть кто-то уцелел…
Секретарь герцога поддел носком сапога выпавший из очага холодный уголёк, тот неведомой силой немедленно втянулся в зев камина, куда без труда поместился бы сам Фуке, причём выпрямившись в полный рост, не наклоняя головы.
— Удивительно, что те три девушки выжили. Ты уже знаешь, почему? Им довелось с первого раза удачно родить хороших крепких детей, вот их и оставили, как племенных кобыл. Что он с ними делал, с кем, прости, случал, чтобы выводить новые расы, и какие вытяжки и запрещённые эликсиры применял — остаётся только догадываться. Но уже за одно это изуверство он достоин жариться в подвалах Инквизиции.
Князь содрогнулся.
— Не только за это. Вспомни: ты рассказывал мне о тварях, атакующих Гайярд. Так вот: часть из них была рукотворной.
Тёмный эльф едва не споткнулся на ровном месте.
— Он что… — сказал неверяще. — Лепил монстров прямо из людей? Обычных, не оборотней, не магов? Ему не хватало детёнышей?
— Шутишь? Этих детей надо было ещё вырастить и обучить, а ему не терпелось набрать крылатый гарнизон уже сейчас. Да, он мог привить зародышам в чревах матерей нужные свойства, но не сумел перебить человеческую породу! И если в родной стихии волчонок или русал к двум-трём годам становятся взросле, то ребёнок из е г о выводка в этом возрасте всё ещё беспомощен, как человеческое дитя. Да ты сам их видел.
Ворон болезненно поморщился.
— И, решив оставить детей на самовырост, он перешёл к опытам по трансформации людей?
— Да, чёрт его дери. И начал этот негодяй с Мелисенты, поэтому-то её особо не пытали, чтобы не пов-ре-дить! — последнее слово Полоз выплюнул с отвращением. — Дю Гар ставил опыты в какой-то особой камере, закрытой от наблюдения извне, поэтому даже замок не мог подсмотреть, в кого преобразилась Молли. Я даже не знаю, среди каких существ её искать… Но шансов почти нет, потому что из тварей, выведенных Мастером, в замке не осталось никого. Их было около трёх дюжин, но часть сгубил сам дю Гар, посылая в Гайярд на разведки, остальных угробил последний некромант, обрушив башню, из которой едва выбралась герцогиня. В Питомнике было два крыла: одно с детьми, другое — по ту сторону башни — со взрослыми тварями. Так вот, взрослые погибли все.
Фуке задумался.
Раттус, подсматриваюший из-за камина, вздохнул, и, поведя носом, побежал вдоль стены, украшенной гобеленами и коллекционным оружием. Очистительное заклинание парило над ним, наводя глянец на развешанных пиках и щитах, на булавах и рукавицах, полируя парящие под сводами лосиные и оленьи рога. Ему навстречу с противоположного конца зала так же неспешно трусил другой раттус. Несколько крысёнышей следили за полировкой мраморного в шахматную клетку пола; их товарки, змейки, контролировали отмывку окон и мебели. За время отсутствия хозяина здесь успели воцариться паутина и запустение, но теперь, наконец, Охотничий Зал, используемый для парадных приёмов, оживал.
— Печально, — сказал, помолчав, секретарь. — Но… недостаточно, чтобы сделать окончательный вывод.
Самаэль с надеждой вскинул голову.
— Ты ведь не видел тела, нет? — уточнил эльф. — Не опознал, не похоронил, поэтому — не спеши отчаиваться. Так ли уж всех своих созданий Мастер держал в узде? Ты ведь сам говорил — человеческая природа, дескать, весьма сильна. Кто-то из существ мог и взбунтоваться…
— Сбежать? Улететь?
Пальцы змеелюда так и впились в подлокотники.
Фуке в задумчивости потёр подбородок.
— С ходу и не угадаешь… Это ведь только гипотеза, пойми и не особо обнадёживайся. Всё, что я хочу — чтобы ты поступал также как я, иначе говоря — боролся бы до последнего. Повторюсь: ты не видел Молли мёртвой. Нет никаких доказательств, что в числе тварей, на которых обрушилась башня, была и твоя возлюбленная… Кстати, как получилось, что обвал задел лишь одно крыло? Детскому Питомнику тоже должно было достаться!
— Мир, как мог, отклонил падающие стены.
— А-а, вот оно что… Не особо удачно, но да что теперь… Да, какие у вас с ним сейчас отношения?
— Дружеские, — твёрдо ответил Полоз. — Он признался, что желает загладить вину за то, что столько лет не вмешивался.
— Ага, значит, всё же, понимает, что вёл себя недостойно… Что ж, если хочет отработать — пусть первым делом поможет разобрать завалы. Начни поиски с этого. Надо осмотреть тела. Обращённые, как правило, после смерти, принимают прежний облик, так что… у тебя нет иного выхода, кроме как провести опознание.
Князь схватился за голову и застонал, раскачиваясь на троне.
— Сколько бед, сколько жертв, а всё из-за того, что когда-то я оказался слеп и доверчив… Даже если Молли там не окажется — это будет ужасно: смотреть на останки этих несчастных и знать, что я невольно стал виновником их гибели…
Он застыл воплощением немой скорби, сцепив пальцы рук на затылке. Глубоко вздохнул, поднял голову.
— Прости, друг мой. Ни к чему правителю проявлять слабость, и в присутствии подданных надо сдерживать подобные порывы… Я понял твою мысль. Завалы мы разберём, погибших похороним, но что ты посоветуешь, если я не найду супругу?
— Держать хорошего советчика рядом и не отпускать, — безжалостно отрезал Фуке. — Если герцог позволит — останусь с тобой на неделю-другую, потом подыщу подходящего человека; есть у меня один шустрый малый на примете. А с дальнейшими поисками посоветую следующее. Любой учёный, хоть алхимик, хоть медикус, обязательно ведёт записи, поскольку память ненадёжна, а экспериментов проводится порой великое множество. Мастер наверняка вёл дневники исследований. Ты меня понял?
— Дневники… — Неосознанно копируя собеседника, Самаэль потёр подбородок. — А ведь точно… Они наверняка спрятаны, но для Мира найти тайничок не составит труда.
— Кроме того, где-то должны остаться записи о том, в расчёте на сколько едоков поставлялось провианта в Питомник; кто и с какой целью выпускался на волю и кто не вернулся… Сухие цифры порой расскажут куда больше, чем люди, особенно мёртвые. Мёртвые! Сам, тебе в наследство осталась пара чудных некромантов, вытяни из них всё, что можешь, как и они, в свою очередь, вытянут из тех, кого достанут из-под завалов.
Самаэль энергично взъерошил волосы.
— Ты даришь мне надежду.
— Вздор. Эта твоя надежда может быть развеяна в прах, если первое же тело, извлечённое из-под руин, окажется тем, кого ты ищешь. Я лишь учу тебя не сдаваться.
Не слушая, змеечеловек порывисто встал и распахнул объятья:
— Побратим…
— Ну, ну, — Фуке хмуро высвободился. — Не люблю нежностей… И в кого вы, Полозы, такие чувствительные? Ещё больше не люблю, когда зрелый мужчина ведёт себя, как мальчишка. Даже двадцать лет тому назад, на Островах, ты казался куда более серьёзным, чем сейчас. Соберись. Скоро присяга и коронация, а ты развёл тут сантименты.
— Ты тоже был тогда иным. Думал ли ты, что твой удел — секретарствовать у какого-то герцога? Твоё предназначение…
— Вздор. — Максимилиан упрямо тряхнул головой. — Я тот, кем стал. Нынешний статус меня устраивает куда больше, чем прежний. И оставим это.
— Видимо, жизнь научила многому не только меня, побратим?
— Ты на редкость догадлив… Вот смотрю на тебя — и думаю: хвост — не мешает сидеть на троне? Как ты с ним справляешься?
— К хвосту ещё можно приспособиться. — Змеелюд вновь взгромоздился на раззолоченное кресло, красиво обвил его двумя витками хвоста. — Ограниченность и слепота мешают при правлении куда больше, это я уже давно понял.
— Кстати, — Фуке окинул Полоза испытующим взорам. — На Островах ты часто принимал третью ипостась, особенно в неофициальной обстановке. Что-то изменилось?
Змеиный король улыбнулся как-то потеряно.
— Да, похоже… С той поры, как забеременела Молли, я больше не мог обернуться человеком. Похоже, что я передал часть силы ребёнку. Такова, видишь ли, особенность нашей родовой магии, направленная на точное подтверждение отцовства. При встрече с дочерью я вновь смогу становиться двуногим. Хотя, должен признаться, хвост — это куда удобнее и красивее.
— Ты неисправим. Не о хвосте надо думать, а о предстоящей церемонии! И о встрече с дочерью, кстати
— С моей малышкой… — Полоз блаженно зажмурился.
— Сам, очнись! Эта малышка, как ты изволил выразиться, разве что года на два младше нашей герцогини, взрослая девица, которой пора подыскивать женихов, а что касается практичности — она тебя за пояс заткнёт. Представь, сколько ей пришлось хлебнуть лиха, живя в развалюшке, в нищете, в компании старой ведьмы? Но ведь она приспосабливалась, училась, выжила, а главное — стала сама себе хозяйка. И ведёт себя сейчас как маленький ершистый еж: чуть что не так — сразу выпускает колючки.
— Как Молли, — прошептал змеелюд с блаженной улыбкой. — Макс, раз уж судьба решила мне подсунуть сразу взрослую дочь, дай мне хоть подумать о ней, как о маленькой, ведь я её такой никогда не увижу
Максимилиан Фуке с досадой махнул рукой. Придётся подбирать двух Советников: одного — для Князя, второго для Княжны, и, похоже, от второго варианта бывшему Некрополису будет куда больше пользы.
…Раттусы, притихшие возле незажжённого камина, насмешливо фыркнули. Какие смешные бывают иногда эти люди! Ну, ничего, главное — Большой Хозяин, оказывается, очень любит Маленькую Белоголовую Хозяйку, покровительницу их короля Янусика. Вот что. Войны между ними не будет, а подружиться маленькие народцы им помогут.
Теперь оставалось лишь приглядеть за важными гостями-пришельцами, прогнавшими злого Мастера. Не умышляют ли они чего? Большой Хозяин так доверчив, что вновь обвести его вокруг пальца — проще простого. Они-то знают… Хозяин думает — это он им покровительствует, и даже не догадывается, что умные и отважные раттусы давным-давно приглядывают за ним самим…
Один за другим белые комочки шмыгнули в крошечную норку у самого основания камина. Конечно, можно было пробраться и через сам двойной очаг — его вторая сторона выходила в соседнюю парадную гостиную, но пачкать в золе белоснежную шкурку — фу! Ведь им предстояло ещё появиться перед королём Янусиком с докладом.
А в гостиной разворачивалось что-то интересное! Оказывается, новые друзья Хозяина были столь кровожадны, что сражения с Мастерам им оказалось мало, и, должно быть, со скуки они принялись сражаться друг с другом. Один из Высоких Гостей, тот, что недавно грозно рычал на детишек из Питомника, прижал второго гостя к стене и теперь тряс его за плечи как… ну в точности, как главный повар Адольфус со здешней кухни трясёт провинившегося поварёнка.
— Ты… — рычал гость в чёрном, — как ты вообще мог! Я доверял тебе, а ты вместо этого… Отправить мою Марту на верную гибель! Ты, её дядя, чёрт тебя раздери…
Похоже, герцог самым натуральным образом намеревался придушить Его Величество Генриха, у которого уже и без того под глазом наливался изумительный синяк.
— Жиль, — прохрипел тот, — прекра… ти… Ты же видишь — я не возра…жа…
— Да попробовал бы ты возразить! — Его светлость от души приложил противника к стене, и та лязгнула — эфес королевской шпаги налетел на рыцарский щит из тех, что размещены на панелях для красоты. — Кому ещё я мог её доверить? И все вы — и монарх, и высшее духовное лицо, и мой друг, моя правая рука — все предали! Ну, ладно, ты-то, махровый король до мозга костей, я ещё могу понять, в кои-то веки появилась возможность выйти на Мастера. Но у тебя же уйма советников, и ни один дьявол не подсказал, кем можно заменить Марту! Выставили беззащитную женщину манком, куском мяса в капкане! Как ты допустил…
Король лишь задержал дыхание, когда мощный кулак герцога въехал ему в солнечное сплетение, и сжал челюсти. С шипением выпустил через сомкнутые зубы воздух.
Жильберт д’Эстре, набычившись, вперил в него взгляд.
— Сопротивляйся, мерррзавец!
— Не буду, — прохрипел король. Осторожно вдохнул. — Ух… Потому что… знаю, виноват…
— Защищайся, кому сказано!
И тут на плечо герцога легла увесистая рука. Куда тяжелее королевской.
— Давай, меня стукни, — посоветовал Мартин дядюшка. — А уж я отмахнусь, не сомневайся.
— Я не с тобой разговариваю, мастер Жан, — огрызнулся Жильберт, безуспешно пытаясь стряхнуть с плеча чужую руку. — А с королём.
— Ну, так я за него. Сам меня предложил, сам поставил. За честь спасибо. И власть поделю, и мордобитие, если надо. Но только ты учти… — Жан Лорентье чуть усилил нажим — и герцог отчего-то побагровел, стараясь всего-навсего не осесть под тяжестью десницы, словно налитой свинцом. — …Я ведь с молотом работаю. Сильней нажму — ключицу сломаю. Потом перед племянницей отвечать придётся… Продолжим?
К чести герцога, надо сказать, на ногах он устоял, лишь сердито повёл плечом — теперь уже просительно.
Кузнец убрал руку
— Я отпустил Марту сюда, — сказал весомо. — Я. На тот момент — ближайший её родственник, тот, кто всю жизнь был ей вместо отца, не забывай. Я, в жилах которого течёт кровь Роанской девы; и в твоей жене она тоже есть, не забывай. Если Лорентье воюют — они дерутся, пока не победят и не коронуют своего короля. Так что засунь свои обиды… куда подальше. Не отпусти я её — она бы сбежала на эту свою войну. Угомонись и выслушай, как оно всё было.
Смерив его взглядом с головы до ног, герцог оценил крепость кузнецовых ручищ… и задумался.
— Не хватало ещё объясняться с Мартой, если я тебя покалечу, — буркнул. Прошёл к креслу у камина, тяжело осел, заложив ногу на ногу. — Итак, я вас слушаю. Объясняйтесь.
Украдкой потерев шею, Генрих благодарно глянул на кузена. Тот едва заметно повёл бровью — не стоит, мол. Свои люди.
Раттусы обменялись понимающими взглядами… и сдержанно хрюкнули.
Ох уж эти люди…
У них даже король странный. Две головы, два туловища… Ужасно неудобно. Вот их двухголовый Янус — самый правильный король, у него все головы вместе. И самый красивый, конечно…
Мировиэль только вздохнул, покидая сознание двух малышей из белого народца.
Вот какие, оказывается, бывают люди… А он-то, добровольно закуклившись, празднуя труса почти полтора десятка лет… сколько упустил, сколько не узнал, не доглядел, сколькому не научился…
Он окинул себя внутренним взором.
Большой Охотничий Зал, равно как и ведущая к нему Гвардейская галерея, сверкали великолепием в ожидании приёма новых подданных новым Князем. Заклинания чистоты просочились в соседние покои и принялись за работу; потом, как закончат, они перейдут к следующим, и уже к утру Мировиэль засияет чистотой и незапятнанной белизной, как сахарный замок. Руины и завалы потихоньку разберутся, затянутся бреши от файерболов в стенах… Вот только с отстройкой новых башен придётся повозиться, но оно и к лучшему, он их усовершенствует.
А что касается дневников…
Кое-что замок, конечно, знал. Например, о тайном ящике в секретной комнате Мастера. Но пригодится ли его знание хозяину? Ящик закрывался магически, а ключ от него был вделан в кинжал, который дю Гар всегда носил при себе. И который не так давно бесследно сгорел вместе с ним в драконьем пламени.
Правда, был ещё один такой же. Он, Мировиэль, ещё не зная о тайной сущности ножа, однажды подкинул его под ноги убегающей из замка Мелисенты, чтобы в опасных катакомбах у женщины было с собой хоть какое-то оружие.
А вот куда он подевался дальше — неизвестно. Возвратилась Молли уже без него…
* * *
…А всё-таки хороший городок — Роан!
Винсент Модильяни, щурясь от яркого, но давно не жгучего сентябрьского солнца, с удовольствием любовался чистыми улицами, чистыми мостовыми, которые в хорошую погоду иногда даже мелись, чистенькими служаночками, спешащими с рынка домой с корзинами, полными снеди и зелени, чистенькими вывесками гостиниц и лавок. Как всё-таки возвышает и будоражит ощущение причастности к великолепно сделанному делу! Даже мир вокруг становится прекрасен, и начинаешь видеть в нём и красоту, и поэзию, и незаметные на первый взгляд мелочи, делающие жизнь, в общем и целом, весьма неплохой штукой… И можно вполне заслуженно какое-то время почить на лаврах. Одна война так и не состоялась, другая, о победе в которой пока мало кто знает, закончилась молниеносно, и враг разбит наголову. Отлично.
И уж к первой-то операции он лично приложил руку.
В Некрополис, к сожалению, Винс не успел: герцог, едва не взбесившись при известии о кознях дю Гара, протянувшего лапы к отраде его сердца, умчался вперёд один, а уж Винсент прибыл к шапочному разбору. Пришлось всё же проехаться со своими ребятами по городу пару раз, показательно усмиряя наиболее горластых и строптивых горожан… Паршивая работёнка, но нужно было подучить местный караул грамотному общению с так называемой толпой, у которой всегда находятся поводыри и ведущие; убедиться, что гарнизон справляется со своими обязанностями должным образом; а потом уже отъехать. Лурье в этом отношении больше повезло. Его выдернули из Роана — и сразу направили в самую схватку, рубиться с нежитью и некромансерами. Что ж, лейтенант не в первые показал себя молодцом; ещё немного — можно говорить о повышении в звании.
И вроде бы, все великие битвы закончены, и «…на земле мир, в человецех благоволение», как любит говаривать его преосвященство Бенедикт… но вот оставалось незавершённым ещё одно дельце, и весьма немаловажное, частного характера. Затягивать с ним не имело смысла. За время прощания в Роане с маленьким доктором капитану было о чём подумать, и подумать основательно. И в результате размышлений он пришёл к логичному выводу, что, определённо, пора подводить итоги под очередным этапом … как там один из философов сказал? под жизненным циклом… и шагнуть в нечто новое, неизведанное.
Так вот бывает по жизни. Сперва тебе надоедают победы в уличных полудраках-полудуэлях и схваченные мимолётом, а иногда и намеренно-затянутые поцелуи прекрасных зрительниц-дев… и не только поцелуи.
Потом приедаются похвалы капрала и дружеские подначивания первых боевых товарищей на тему того, что есть, мол, на свете такие счастливчики… Надоедает доказывать разницу между тупым везением — и заслуженным успехом рассчитанным, подготовленным… Спланированным и сделанным своими руками, а не протецией герцогской семьи.
Потом однажды становится тесно в лейтенантском мундире, и уже хочется чего-то нового: например, не рубиться в тупую и по старинке, а испытать и внедрить в военное дело лучшие достижения человеческого ума, заменить пики и мечи прогрессивным огнестрелом, продумать соответствующую тактику боя, до которой ещё никто не додумался…
И вот однажды осознаёшь, что звание капитана позволяет куда больше, чем воевать с врагами лишь видимыми. И… возраст, что ли, сказывается, но, хоть и не стар, а замечаешь куда больше, чем в щенячьей юности, не только поступки, но и подоплёку, тайные замыслы, возможные подставы, да не на тебя лично рассчитанные; ведь роют яму под государство… И когда друг, молочный брат, остаётся без отца и призывает тебя возглавить Тайную Службу — соглашаешься не только по дружбе и из чувства долга, а потому, что хочется испытать свои силы в чём-то ином, неизведанном. И в самом деле, это захватывает: суметь перехватить ниточки, ведущие от кукловодов к марионеткам, ободрать паутину, заготовленную для высокопоставленных жертв… Эта война с невидимым — самая опасная, самая… щекочущая нервы и тешащая самолюбие, и уже не представляешь жизни без постоянных встрясок и оплеух от судьбы.
А потом вдруг выясняется, что даже эта романтика давно изучена и перешла в обыденность и рутину, и не так уж важна, если рядом постоянно кого-то не хватает…
Неважно, что у «кого-то» не такие глаза, как у прелестной герцогини Эстрейской… не нынешней, нет, но той самой, которой его матушка, Аглая Модильяни, приходилась лучшей подругой. Той, чьим образом он грезил всю юность, да и в зрелом возрасте невольно сравнивал известных дам и дев с её светлой и нежной красотой. И даже хорошо, что нрав у «кого-то» вовсе не кроткий, как у покойной Эстер, и воспитание явно хромает, и проскакивают иногда крепкие словечки… не позволит грозной родственнице себя запугать. В конце концов, достаточно, когда в паре идеален хотя бы один.
Впрочем, капитан не тешил себя иллюзиями. Объект его дум имел обыкновение быть иногда чересчур порывистым и агрессивным. Особенно, когда через слово величал капитана варваром и солдафоном. Да, бывало и такое, что уж греха таить… Но куда интереснее иметь дело с задиристым ёжиком, чем со светскими жеманницами, которых, чего уж греха таить, так и норовила подсунуть матушка. Ёжик забавно кололся… но вел себя порой как маленький почти настоящий мужчина, и этим бесконечно нравился капитану. Да, нравился. И вызывал уважение.
А это, согласитесь, весьма неплохие предпосылки для вхождения в новый жизненный цикл…
Не удивительно, что в город на Сене капитан прибыл в самом что ни на есть благодушнейшем настроении.
Разыскивая дом маленького доктора, он проехал Соборную площадь и свернул на Часовую улицу. Не слишком-то удобно было любоваться из окна дорожной кареты на башенные часы с золотыми барашками на стрелках, но капитан дал себе слово непременно вернуться сюда пешим и рассмотреть как следует это астрономическое чудо. А пока что в скопище домов он разыскивал дом номер тринадцать.
И надо же было тому статься, что в толпе прохожих капитан заметил знакомую сутулую фигуру в уже не новой, но такой солидной и уважаемой докторусовской мантии! Он очень хорошо её запомнил во время прошлого визита. Один из Гильдии Медиков, тот, кто негласно, а потом уже явно симпатизировал его протеже Вайсману. Вот и хорошо, дополнтельная информация не помешает, а пожилые люди любят поговорить…
Дёрнув за сигнальный шнурок, Винсент приказал кучеру остановиться. Приоткрыв дверцу кареты, окликнул:
— Метр Рошен?
Пожилой чудаковатый докторус, очнувшись от грёз и едва не уронив простые деревянные чётки, растерянно закрутился на каблуках, и наконец догадался обернуться на голос.
— А-а, это вы… — протянул обрадовано. — Капитан… Модильяни, да, помню, у вас чудесная венецианская фамилия…
— Мой отец был неаполитанец, мэтр Рошен, вы малость промахнулись. Но мне приятно, что вы меня запомнили. И я рад вас видеть, уважаемый. Вы так кстати: мне чертовски не хватает проводника, я не часто бываю здесь с частными визитами. Не соблаговолите ли мне помочь? Если вы, разумеется, не спешите по безотлагательному делу!
— Ах, что вы, буду рад. — Пожилой докторус с достоинством поклонился. — У меня как раз послеобеденный моцион; вот, вышел размять ноги после написания труда, и кое о чём подумать.
— Размять ноги… Хорошая идея! — Капитан с удовольствием вышел из кареты, сделав знак вознице следовать за ним в отдалении. — Что ж, мне тоже не мешает пройтись, я с утра в дороге, чертовски засиделся… Мне докладывали, что карантин у вас пока не снят, но новых больных уже нет, а те, что пережили кризис, уже идут на поправку. Я восхищён, мэтр. Что значит — работа профессионалов, приятно посмотреть!
И, в свою очередь, церемонно поклонился. Никогда не стоит скупиться на комплименты, особенно заслуженные, особенно мастером своего дела. Пожилой лекарь зарделся от смущения и удовольствия.
— Право же, сударь… Я не устаю повторять коллегам, которые порой сетуют на преклонный возраст, что года — это не только старость, но, и в первую очередь, опыт. Конечно, всё зависит от того, насколько плодотворно были прожиты эти года, а то ведь, ежели в праздности и суете — то и вспомнить нечего. Но я не таков, скажу без ложной скромности. Я ведь столько всего пережил, оттого и опытен… Прошу извинить, вы ведь хотели узнать куда-то дорогу? К вашим услугам.
Обмен вежливостями прошёл на высшем уровне. Капитан кивнул.
— Я, собственно, разыскиваю господина Вайсмана, слышал, что он проживает где-то неподалёку от Часовой Башни. Весьма может статься, что одной из его пациенток, что сейчас в Эстре, в ближайшее время понадобится его помощь. Да и герцогиня о нём спрашивала, так что — скорее всего, я заберу это чудо природы с собой в Эстре.
— Чудо… — пробормотал старик. — Да, вы правы, этот молодой человек — нечто удивительное. Господин Вайсман и впрямь живёт неподалёку, вон, видите тот переулок? Пройдёмте, но только карету оставьте тут, она дальше не проедет, слишком тесно… А ведь вы вовремя явились, господин капитан. Отвлечёте молодого человека хоть немного; у него, знаете ли, случилась беда, просто беда…
Капитану Винсенту вдруг захотелось как следует потрясти почтенного старца за грудки: с этой новости и надо было начинать, не рассусоливать! Пересилив себя, он уточнил, стараясь придать голосу всего лишь лёгкую степень обеспокоенности:
— Вот как! У доктора Поля неприятности?
— Беда, сударь, — расстроено повторил мэтр Рошен. — Мир полон невежд и клеветников, которым нет дела до настоящего таланта и порывов благородного сердца. И вот вчера… Представьте себе: дабы исключить вспышки новых заболеваний, доктор Поль — посоветовавшись с нашей гильдией, конечно, и получив разрешение бургомистра, господина Марреля, устроил инспекцию лавок, дабы проверить не только свежесть продуктов, но и условия хранения, поскольку иногда зараза селится в подпорченном мясе, в крысах и мышах… Да-да, я, знаете ли, тоже сторонник теории, что лёгочная чума разносится никем иным, как крысами… Простите, отвлёкся. И вот, представьте, господин Вайсман распоряжается закрыть две мясных лавки, и несколько зернохранилищ…
Ноздри капитана хищно дрогнули, уловив запах гари. И доносился он со стороны того самого узкого переулка, куда увлекал его пожилой лекарь.
…- Пока ваши рейтары оставались в городе, лавочники помалкивали…
Капитан ускорил шаг. Все было ясно. Едва дождавшись отъезда бравых рейтаров и решив, что покровителей у выскочки-доктора не осталось, жертвы убытков от прикрытой торговли решили выместить зло на главном, как они считали, виновнике. Случай не первый. Да ещё если «мстителей» покрывает их гильдия — виновников не сыщешь…
Переулок мало того, что был узок — он ещё кривился. Как так модно было поставить дома, что фасады их находились под углом друг к другу? Дома под номером тринадцать всё ещё не было видно, а запах гари становился с каждым шагом сильнее. И мостовая… все сильнее была уляпана чёрными следами и жирными хлопьями осевшей сажи. К водостокам тянулись угольно-чёрные подтёки.
— Жив? — коротко спросил Винсент. В ушах отчего-то застучало.
— Господь с вами, сударь, конечно, жив! Загорелось-то… Ох, погодите, я за вами не успеваю… Я говорю — без него дом-то подпалили, видать, смертоубийства на себя брать не захотели, а попугать или из города вытурить — это пожалуйста. Да тут, на счастье, ливень, как из ведра, при чистом-то небе, потому-то на соседей не перекинулось. Да и загасили быстро, всего две комнаты попорчены. Вот только…
— А сам-то, сам? — невежливо перебил капитан, чувствуя, как отчего-то сжимается сердце. — В огонь не лез?
— Как же не лезть, сударь: лаборатория ведь, книги… Дядины труды… Перехватили добрые люди.
Модильяни замедлил шаг.
В тупичке улицы, на ступеньке невысокого крылечка, упирающегося в изрядно подкопченный узкий фасад с зияющими пустотой и ощерившимися осколками окнами прикорнула, съёжившись и обхватив затылок руками, маленькая хрупкая фигурка. Живое олицетворение скорби.
— Убивается по лаборатории… — шепнул сочувствующе мэтр Рошан. — Ведь всё выгорело, всё полопалось до последней колбочки… Он уже сутки тут сидит — и ни туда, ни сюда, я уж и поесть ему приносил, и ночевать к себе приглашал — отказывается. Хорошо, что вы приехали, сударь. Может, вас он послушает.
Капитан Винсент окинул неподвижную фигурку испытующим взором. И задумался.
— Мастер Поль! — нерешительно окликнул пожилой лекарь. — Коллега… к вам гость!
Словно очнувшись, яростно потерев занемевшую шею, доктор Поль Вайсман глянул на подошедших снизу вверх, не вставая.
— Я сегодня не принимаю, — ответил сухо. — Простите, негде, как сами видите. Часть перекрытий прогорели, заходить опасно.
— Что же вы в таком случае здесь высиживаете, друг мой? — поинтересовался капитан Винсент.
— Я вот думаю… — Докторёнок задумчиво почесал бровь, и на лбу отпечаталась тёмная полоса. — Я лёгкий. — Он оживился. — Надо просто сразу всё просчитать: что откуда взять за раз, потому что попытка войти может быть только одна. Определённо, должен уцелеть корпус вытяжки, он литой, тугоплавкий; и пара тиглей, и…
Мэтр Рошен испуганно замахал руками.
— Выбросьте это из головы, мой юный друг! Не хватало ещё, чтобы под тяжестью этого груза под вами обрушилась лестница! Бросьте вы это! Да вы и не утащите всё сразу, опомнитесь! Ну да, как учёный, я вам сочувствую, но какая польза будет оттого, что вы сверзитесь с высоты второго этажа и переломаете все кости?
— Ах, перестаньте! — Докторёнок стукнул маленьким кулачком по ступеньке. Решительно поднялся, встопорщенный, сердитый, словно и не он тут только что предавался горю. — Книг уже не вернёшь, препаратов тоже, но должно же остаться хоть что-то из металла! Оборудование жутко дорогое, вы даже не представляете, во сколько мне оно обошлось. А у меня нет ни су, даже лекарской сумки не осталось. Вот чёрт…
Он испуганно зашарил по поясу.
— Свидетельство, — шепнул побелевшими губами. — Тубус… потерял…
— Украли, — безжалостно добил капитан. — Отсюда вижу: шнурки срезаны… Да что с вами, Поль?
Подхватив зашатавшегося докторёнка, бережно усадил его назад, на крыльцо. Старичок докторус засуетился, зашарил по карманам, сунул юноше под нос флакон с едкой нюхательной солью. Поль, вдохнув, зажмурился и отвернулся.
— Ну, полно, коллега, не убивайтесь, — бормотал Рошен. — Добро бы, вас тут никто не знал… Вы же давно у нас в Гильдии, и на хорошем счету, у вас свои пациенты, безупречная репутация! Да полгорода видело ваше свидетельство об окончании Сорбонны и присвоении звания докторуса, поэтому не сомневайтесь, ни у кого не повернётся язык — обвинить вас в самозванстве. Послушайте, да ведь можно написать в Университет и заказать копию!
— Ах, вы не понимаете… — с горечью ответил молодой человек. И вдруг натурально разрыдался. — Это… уже… копия… Третья… Мне больше не дадут… А к дяде я обращаться не могу-у, это же позор…
Зажав распухший от слёз нос, маленький доктор сдержал дыхание, и с трудом, но заставил себя успокоиться. Вытер глаза рукавом, за неимением платка.
— Простите, господа… Вы… не очень-то надо мной хлопочите, я привык сам справляться с трудностями. Ничего. Я… успокоюсь — и подумаю, что делать дальше. … Простите. Я пойду.
Но почему-то не смог высвободиться из-под руки капитана, дружески обосновавшейся на докторском плече.
— Больше трёх копий со свидетельств о присвоении степени, конечно, не дают, — задумчиво протянул Модльяни. — Но это касается только частных лиц. А вот по запросу из личной канцелярии его светлости герцога Эстрейского и всея Галлии — дадут, да ещё перевязанную розовой ленточкой. Или вы всё же предпочитаете голубой? Запрос мы оформим через Максимилиана Фуке…
Сморгнув, словно в глаз попала соринка, Поль уставился на него, как на привидение.
— Правда? Это возможно?
— Разумеется. За вытяжкой я бы всё же не советовал соваться в дом: мэтр Рошен абсолютно прав, деревянные балки после пожара могут не выдержать даже собственного веса. Тем более… — Он покосился на швы стенной кладки, в которых кое-где пробивался мох, а ближе к крыше проросла молодая безёзка из невесть каким ветром занесённого семечка. — …Если дом почтенного возраста… Тигель, говорите? Вытяжка? А вот есть у меня знакомый кузнец, удивительный мастер, что может не только молотом махать, но и тонкую работу делать…
— Ма-астер Жа-ан?
То ли от неожиданности, то ли по другой причине, но молодой человек вдруг принялся заикаться.
— Ну да. Хоть и поговаривают, что нынче он не принимает заказов, а всё больше проводит время в государственных делах…Но я, пожалуй, рискну походатайствовать. Чего не сделаешь ради любимой… науки, конечно. Исключительно ради науки.
— Вы-ы пра-авда смо-ожете?..
— А кто такой этот мастер Жан? — простодушно полюбопытствовал старый доктор. — Что, и впрямь такой чудодей?
— О, это один знаменитый кузнец из Сара. Золотые руки. Золотая голова. Значит, с тяжёлым оборудованием мы определились. Если понадобится, я сведу вас и со стеклодувами…
— Что касается денег, — торопливо ввернул старик Рошен, — то не беспокойтесь, коллега, я ссужу вас на первое время. Да и гильдия поддержит, мы же не какие-нибудь…
— Варвары… — невинно ввернул капитан. Щеки докторёнка так и вспыхнули.
— Я… прошу прощения за… прошлое, — выдавил он с запинкой. — Нет, не надо, мэтр Рошен, я и без того…
— Как это — «не надо»? — Старый докторус сурово сдвинул брови. — Молодой человек! Тот, кто оказывает помощь другим, должен уметь принимать и благодарность, идущую от самого сердца! А вы… в гордыне своей даже не хотите принять моей к вам благодарности! Да-с! Я не шучу! Я многое от вас перенял, хоть, видит бог, всегда придерживался мнения, что яйца кур не учат: но вы оказались на редкость упрямым и начитанным яйцом, и… В общем, жаль, что у нас с вами поначалу были разногласия, но сейчас я первый скажу: вы — достойный ученик и последователь Гиппократуса! А потому — извольте принять помощь от коллег… и от друзей, — добавил поспешно, бросив взгляд на капитана. — Думаю, господин Винсент, нам бы надо сводить этого молодчика в ближайший трактир и накормить. Раз уж отчаянье позади — поможем ему придти в себя и впрямь начать новую жизнь.
Поль Вайсман сглотнул комок в горле. И вдруг глаза его вновь наполнились слезами. Он, не сдержавшись, шмыгнул носом.
— Я… не думал, что так…
Капитан Винсент осторожно поправил на нём шляпу и вручил белоснежный носовой платок.
— А ещё лучше, — сказал серьёзно, — покончить с этой кочевой жизнью. Представьте, что однажды у вас появится новая собственная лаборатория. И не доморощенная, которую вы собирали по колбочкам, а шикарная, величиной с небольшой дворец… или университетскую аудиторию. Два помощника, два ассистента. Плюс к этому — должность одного из кураторов в новой городской больнице. Но главное — преподавание на медицинском факультете университета, на кафедре, которая вот-вот откроет начнёт обучение мастеров акушерского дела и родовспоможения…
Докторус разинул рот. Должно быть, с таким выражением лица дети смотрят на пустые стаканы от молока, выпитого в Рождественскую ночь Святым Николаем.
— Что вы говорите? — недоверчиво вскрикнул мэтр Рошен. И задохнулся от волнения. — Это не шутка? Сей факультет действительно открывается?
— Да, — с удовольствием подтвердил капитан Винсент. — Первый — и пока что единственный во Франкии. И — я не ошибся, это ведь вы подписывали петицию о необходимости создания учебных заведений для акушерок и повивальных бабок? Вы — и пятнадцать ваших коллег со всей Галлии, дорогой мэтр. Ваша мечта сбылась.
— Наконец-то… — с удовлетворённой улыбкой прошептал старик…
Но так и подпрыгнул на месте.
— Но позвольте! Э-э… Если в новом Университете требования те же, что и в высших учебных заведениях Европы, то это значит, что господин Вайсман не может стать преподавателем!
У Поля сползла блаженная улыбка с лица. Как?
— Ведь разрешение на преподавание так называемого «бабичьего дела» выдаётся только, простите, женщинам, и непременно замужним, высоких духовных и моральных качеств… — Он покосился на коллегу, на капитана. — Ах, сударь Модильяни, вы такой сообразительный и предприимчивый молодой человек, может, вы и здесь что-нибудь придумаете?
Синеглазый капитан пожал плечами.
— Разумеется.
Снял шляпу, прижал к груди. Низко поклонился маленькому доктору.
— Я прошу вашей руки, госпожа Полина-Мари Вайсман. Одобрение вашего дяди получено, но всё зависит от вашего личного согласия.
Не сводя с него глаз, доктор теребил обрезанные завязки от украденного тубуса и… молчал, заливаясь краской.
Ахнув, мэтр Рошен попятился и… грянулся оземь, зацепившись каблуком за выбоину в старом булыжном покрытии. Не сговариваясь, оба — и маленький доктор, и капитан — бросились его поднимать.
— Ох-х… — болезненно поморщился старичок, усаживаясь и ощупывая затылок. — А-ах, берет… Хвала Господу, как кстати я нынче его надел, а дочь ещё ворчала, что я запарюсь в меховом… — Он поморгал. — Погодите. Что это сейчас было? Вы, капитан… что вы сказали?
— Я предложил руку и сердце Полине Вайсман, племяннице небезызвестного вам Амбруаза Парре, — любезно пояснил Винсент. Глаза его смеялись.
— А он, стало быть… Вернее, она… Он — девушка? — Мэтр погрозил сухим, с припухшими суставами, пальцем капитану и оборотился к… Вайсману? — Ну, скажите же что-нибудь!
Капитан пришёл на выручку:
— Подождите, не смущайте её. Сначала она назовёт меня варваром… Ну, знаете, по уже сложившейся привычке. Потом поинтересуется, давно мне известен её секрет. Потом рассердится, окрестит меня заодно мужланом и солдафоном…
— Слушайте, да ведь это же прекрасно! — Мэтр энергично схватил Винсента за руку. — Так, помогите-ка мне встать… Это прекрасно, молодой человек! Если девушка награждает жениха прозвищами — она его любит, ей-богу любит, просто старается спрятать смущение! Ох, кажется я всё же здорово приложился… Но имейте в виду, я на вашей стороне, капитан! А вы что скажете, коллега?
— Если бы не ваш ушиб и не возможная гематома… — сердито пробормотал маленький доктор, всё ещё красный, как варёный рак. И невпопад брякнул: — И не подумаю даже!
— Зря, зря… Представьте только: какие перспективы! Должность преподавательницы университета, первой во Франкии; кураторство, лаборатории, ассистенты… Слушайте, почему я не удивлён, а? Можно подумать, каждый день юные гении оборачиваются девушками…
— Прекрасными девушками, — серьёзно сказал капитан. — Обопритесь-ка на моё плечо, почтеннейший, а с другой стороны вас поддержит моя невеста.
— Я ещё не соглашалась! — звонко на весь переулок выкрикнул маленький доктор. — Да что вы себе позволяете, вар…
И осеклась. Капитан подмигнул расплывшемуся в улыбке пожилому доктору.
Главное — накормить… После хорошего обеда и женщины, и мужчины меняют гнев на милость. И всерьёз задумываются о предложениях, которые сперва с ходу отмели. Надо только сразу усадить её в карету — и увезти в Эстре, пока не опомнилась. В конце концов, столичные улицы ничуть не хуже Роанских, прогуливаться со вкусом си вдвоём можно и там.
А Гайярд ещё лучше. Вот только предстоит объяснение с матушкой…
Винсент неслышно рассмеялся.
Чего он испугался? Его будущая невеста не из тех, кто убоится свекрови, даже если у той в подчинении сам начальник Тайной Службы. К тому же, лишь только матушка поймёт, что невестка не претендует на кусочек её трона, она тотчас успокоится. Да ещё и возьмёт на себя ведение хозяйства в их новом доме, поскольку Полина Вайсман вряд ли будет отягощать себя домашними хлопотами.
Капитан не особо задумывался над извечным вопросом: любит — не любит? Ему достаточно было ощущения необыкновенной правильности сделанного. Когда Полина, поддерживая со своей стороны старичка Рошена, бросала на него исподлобья сердитые взгляды — он видел в них ещё и растерянность, и замешательство и… звёзды, которых не было раньше. Значит, всё правильно. Именно её Винсенту и не хватало. Всю жизнь.
И если бы «старый вояка и солдафон», как иногда любил себя называть капитан, надумал бы поискать среди поэтов своего времени слова для воспевания своей Женщины, он бы наверняка остановился на одном из сонетов небезызвестного Шеакспера Вильяма:
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.
(Шекспир, Сонет 130, перевод Маршака)