Глава 12

— Господин Огюст, проснитесь!

В узкую дверь комнатки Бомарше барабанили не на шутку, чуть ли не с отчаяньем. И это было событием, из ряда вон выходящим. Со дня переселения в Гайярд, ближе к восточному гостю, у которого бывший писарь сейчас пребывал во временных управляющих, его, конечно, загружали делами по самую маковку; да ещё Макс Фуке, травмированный похищением дамы сердца (что ни для кого уже не было секретом!) свалил на плечи маленького судейского груз по разборке хотя бы почты, поступающей к герцогу… Так и выходило, что большую часть дня Бомарше разъезжал с Суммиром по его делам, служил толмачом, советчиком, секретарём, шкатулкой для хранения коммерческих секретов… а ближе к вечеру садился за разборку дел Фуке. Каждому своё: кому-то славные подвиги и спасение отечества и прекрасных дам, а кому-то — бумаги и рутина…

Засиживался, порой, далеко заполночь. Однако, нужно отдать должное почтенному купцу: тот, даже вдали от родины, не оставлял неспешного ритма Восточной жизни… впрочем, возможно, и заботился о ценном помощнике. Как правило, он не торопился приступать к делам с рассвета, как это водится у местного торгового люда, а сперва творил утреннюю молитву, расписывал на большом листе бумаги основные дела нового дня, правил предыдущие записи, потом… размышлял, обдумывал стратегию, и затем уже сообщал выспавшемуся помощнику о нынешних планах.

В этот ранний час — а бывший писарь, едва приподняв голову, заметил в окошке отблески едва начинающего рассвета — замок ещё дремал, охваченный негой. Даже караульные цепенели на башнях и стенах, а уж залы и коридоры вымирали. Кому, а главное — зачем мог понадобиться скромный молодой человек?

Нехорошее предчувствие заставило его поспешно вскочить, накинуть поверх ночной сорочки халат, и ринуться к двери. И тотчас подхватить под локотки Марию, горничную, что, размахнувшись для очередного удара кулачком в дверь, так и влетела с размаху прямо в объятья писаря.

— Ох, сударь… — начала расстроено, даже не обратив внимания на пикантность ситуации. И это тоже было нехорошим знаком.

— Что? Что-нибудь с госпожой Фатимой?

— Плачет… Плачет ужасно и просит придти, прямо сейчас! — Девушка торопливо поправила пузатую стеклянную колбочку на масляной лампе, сбившуюся при невольном толчке руки. — С господином Суммиром не иначе, как что-то стряслось. Уехал вчера в ночь…

— Погоди, как уехал? — Бомарше оглянулся на розовеющее за окном небо. — В ночь? А сейчас уже… Почему я ничего не знаю? Чёрт… Ладно, погоди, дай хоть одеться…

Схватил штаны и ринулся за ширму.

— Ах, господин Огюст, вчера, уже часов после девяти вечера, господину Суммиру прислали записочку из Османского посольства. Жюльен, его камердинер, сказал: господин аж в лице переменился, когда прочитал, побледнел, почернел, а потом так и упал в креслице-то… Жюльен — он ужас какой наблюдательный, всё-превсё видит… Сказал, что отбудет, что не знает, когда вернётся, но госпоже Фатиме, мол, ничего о том не говорить. И карету не велел закладывать, вроде как за мостом его ждёт посольский возок, и не велено шуметь…

— Шуметь?

В гневе писарь притопнул ногой, на которую успел натянуть сапог. Взялся за второй.

— Что значит — не велено шуметь? — Выскочил из-за ширмы, заметался в поисках рубахи. — Получается, его тайно выманили из Гайярда? Его, гостя самого герцога? Втихаря, не спросив разрешения у его светлости? Это… Чёрт… где камзол? Это неуважение… нет, оскорбление его светлости, вот что я скажу! Дипломатический скандал!

— Да куда ж вы на голое тело камзол-то! Вот она, рубаха, господин Огюст, уже несу!

— Вот спасибо, Мари… И что, господин Суммир так и не вернулся?

— Точно так, господин Огюст. — Горничная ловко нанизала камзол на подставленные руки, огладила на спине, поправила воротник. — Госпожа Фатима зашла к отцу перед сном, не застала, и конечно, разволновалась, и давай допрашивать Жюльена: а что тому правду скрывать? Ему, конечно, велено было молчать, но как не сказать дочке, да ещё и на сносях… Ой, прямо и не знаешь, что лучше: смолчишь — плачет, всё обскажешь как есть— тоже плачет… Я вся извелась с успокоительными каплями. Еле-еле рассвета дождалась — и бегом за вами…

Писарь издал глухое горловое рычание. Замер, лихорадочно соображая.

— Так, Мари… Шляпу, быстро. Вон ту, парадную… Шпагу. И бегом в конюшню: вели закладывать карету с малым гербом, ту, что под специальные поручения. Кучер будет ругаться, но скажи, что я действую от имени господина Фуке и наделён полномочиями и, когда вернусь — рассчитаюсь щедро. И с ним, и с сопровождением. Едем в посольство. Забегу к госпоже Фатиме — и тотчас к ним, пусть не мешкают.

— Ой, как же так, господин Огюст! Без разрешения господина герцога?

— Если мы сейчас его гостя из беды вытащим — его светлость нам спасибо скажет. Вперёд, Мари! Лети!

Придав ускорение горничной, совершенно машинально хлопнув по круглому задку, писарь ринулся вон из комнатушки. Подобрав юбки, девушка припустила в одну сторону коридора, к лестнице для прислуги, Бомарше — к парадной, для господ, и, едва завернув к зеркальной гостиной на втором этаже, попал в объятья османочки.

— Ах, мой дорогой…

Фатима задыхалась от слёз.

— Тише, тише, милая… — Бывший писарь нежно оттёр слёзы с ненакрашенного, но безгранично милого личика. — Думай о малыше, вам с ним нельзя расстраиваться… Что случилось? Мари уже сказала: тайный вызов в посольство, но я не понял причину. Ты не нашла записку?

— Нашла… — Всхлипнув, османочка вытащила из складок кафтана смятый кусок бумаги с обгорелыми краями. — Отец торопился, бросил камин, но даже не видел, что попал в самый угол. Только тлеть начала…

Писарь пробежал содержание глазами.

— Дорогая, я не слишком силён в фарси, переведи.

— Баязед низложен… — Сдержав очередной всхлип, Фатима прижала руки к груди. — Его дядя теперь у власти, и требует выдачи всех друзей бывшего султана. Он его казнит, понимаешь, казнит! А сперва допросит…

Отстранившись от возлюбленной, писарь погладил её по голове.

— Стало быть, Хромец дорвался-таки до власти… Ммм… Погоди, дорогая, погоди, дай подумать… Посол может причинить твоему отцу вред? Сам посол, лично?

Османочка испуганно отстранилась.

— Ах, нет! Там ведь сказано: «требует выдачи», а не казни. Огюст это ужасно! Друзей бывших султанов не щадят, ты же понимаешь. Отца просто отправят, связанного по рукам и ногам, в Константинополь, как жертвенную овцу… А если посол ослушается — его самого ждёт фирман со шнурком.

— Не понял? — Писарь озадаченно заломил бровь.

— Фирман — указ от султана, с именной печатью… — Фатима глубоко вздохнула, пережала пальчиками переносицу — унять слёзы. — Шёлковый шнурок — предложение пове… повеситься самому, пока не послали за его головой… Вот он и… послал за ним… А отец — конечно, поедет, потому что, если на суд к султану не является один, могут послать убийц ко всей семье. Тамерлан жесток…

— Н-да. Я слышал.

Голос Бомарше прозвучал как-то отстранённо. Сухо. Не веря ушам, прекрасная османка вскинула на него глаза.

Взгляд её воздыхателя был сосредоточен и устремлён куда-то в стенные панели, вглубь зеркальных глубин.

— Милый… — робко окликнула она.

Писарь очнулся.

— Да. Я всё понял. Вот что, дорогая…

Рассеянно поцеловал её в лоб.

— Не плачь. Иди к себе. Мне нужно взять кое-какой документ из архива Макса, и… ехать. Не плачь, а лучше прикажи заварить себе зелёный чай с ромашкой и мятой — и спокойно меня дожидайся. Н а с дожидайся, — проговорил с нажимом. — Просить тебя улечься спать — бесполезно, но хотя бы постарайся сохранять спокойствие. Думай о сыне.

Фатима схватила его за руку.

— Ты его спасёшь?

— Непременно, — ответил Бомарше с нежностью. — И уж теперь-то он не откажет мне… сама знаешь, в чём.

— Ах, милый, даже если и откажет, только спаси его!

— Жди, моя Прекрасная Дама!

… Гайярд окутало утренним туманом, поднимавшимся из глубин Сены.

— К ясному дню… — пробормотал старый управляющий, выглядывая в окно столовой.

Герцог забарабанил пальцами по соседнему подоконнику. Обернулся.

— Франсуа, большая карета заложена?

— Точно так, ваша светлость. Ждёт.

— Если через четверть часа они не появятся — еду сам. Чёртовы азиаты… Это же вызов мне! Неслыханно!

Марта робко тронула его за локоть.

— Жиль… Это ведь война, да? Опять?

— Не думаю, милая… — Спохватившись, герцог перехватил её ручку и нежно пожал тонкие пальчики. — Посол не может ослушаться государя. Но и Хромец, отдав приказ, не знал всех обстоятельств… В частности, того, что Суммир — мой личный гость, и что требование выдачи означает почти пощёчину мне лично. Лишь бы не успели его отправить кораблём… — Перехватил напряжённый взгляд османочки, теребящей головное покрывало. — А отправят — пошлём вслед ещё один, не волнуйтесь.

— Ради всего лишь купца — целый корабль? — тихо проронила Фатима.

— Ради моего гостя и уважаемого друга.

Герцог отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Марта тихонько обняла его сзади.

— Едет, — не оборачиваясь, сказал вдруг Жильберт д'Эстре.

И все, кто были в столовой — матушка Аглая, капитан Винсент с «маленьким доктором», как по привычке продолжали величать Полину Вайсман, прекрасная османочка, которой заметно выпиравший живот не мешал в порывистости движений, несколько лакеев — все кинулись к окнам. Спохватившись, мэтр Гиойм указующе махнул рукой одному из слуг — и тот поспешно отворил балконные двери.

Вся компания высыпала наружу, до боли в глазах всматриваясь во въезжающую во двор карету.

Один? Или с Суммиром?

Процокали и затихли копыта. В последний раз скрипнули колёса. Брякнула откинутая спрыгнувшим с запяток слугой лестничка в две ступеньки, и, наконец, открылась дверца…

Всхлипнув, прекрасная Фатима вцепилась в плечо Полины, которая сердито цыкнула капитану; тот поспешно подхватил османочку на руки и занёс в комнаты.

— Да что вы, право…

Устроил женщину в широком кресле.

— Он же обещал вернуться не один, вот и выполнил обещание. Я ничуть не сомневался в нашем Бомарше, сударыня. А ну-ка, приходите в себя. Не хватало ещё вашему батюшке волноваться из-за вашего здоровья! Полагаю, ему достаточно выпало испытаний в эту ночь…

— Да-да, — подхватил Поль… Полина Вайсман (придётся, как ни крути, привыкать к настоящему имени нашего маленького доктора!) — Нечего тут сырость разводить и обмороки, всё хорошо, Фатима, слышите? Вот, держите-ка это флакончик и нюхайте время от времени… Винсент тут за вами приглядит, а я пойду, гляну на господина Суммира поближе, не нужна ли и ему помощь.

И сорвалась с места.

… Через четверть часа, когда обласканный гость, умиротворённо прикрыв глаза, сидел в широком кресле напротив камина, потягивая стакан горячего со специями и мёдом вина — лекарства, а не вина, как уточнил маленький доктор! Когда отзвучали охи, аханья и приветствия, слуги отхлопотали и посланы были, наконец, за завтраком, когда спокойствие восстановилось — довольный герцог пожелал выслушать доклад писаря о его блистательной победе.

Тот лишь скромно пожал плечами.

— Попробовали бы они не уступить, — хладнокровно сообщил. — Я ведь, прошу прощенья, ваша светлость, не только гербовую карету позаимствовал, я ещё и конвой с собой взял, от вашего имени, конечно. Простите за самоуправство, но всё ради того, чтобы скандал смягчить. Ежели бы они господина Суммира успели бы увести, или, например, не отдали бы — вам, как ни крути, сперва протест слать, а затем и принимать меры. К Османской империи-то. А тут — я прорвался на территорию посольства, вроде бы пользуясь грубой силой, и на посла надавил. Ему и пришлось меня впустить и выслушать, деваться-то некуда; зато резонанс меньше. Всё-таки, за похищение вашего подданного надо отвечать.

Его светлость почесал переносицу.

— Резонанс, говоришь. Ну да, меньше… Но что-то я не особо понял насчёт подданства. Объясни.

— Да вот, вовремя вспомнил об одном документе, и даже захватил его с собой, для убедительности… — Бомарше выудил из-за обшлага свиток, торжественно потряс им, протянул герцогу. — Извольте ознакомиться. Прошение господина Суммира о присвоении ему подданства Галлии и Франкии, подписанное Его Величеством Генрихом лично. Сей ценный документ, видите ли, господин Фуке просто положил в стопку бумаг вам для ознакомления, а донести не успел, потому как…

— Знаю, — прервал герцог.

Да уж, его секретарю в последнюю неделю было не до работы. Он умчался освобождать свою женщину. А потом… скрылся с ней в своём поместье, неподалёку, кстати, от усадьбы Суммира… Бумаги всё это время ждали непросмотренные, а всё потому, что ему, Жильберту, тоже было некогда. Особенно последние три дня…

Он лукаво глянул на Марту.

Пожалуй, документы подождут ещё немного…

И более долгий и пристальный взгляд адресовал писарю.

— Блестящее решение, дружище. Посол был, надеюсь, убит на месте? Э-э… я иносказательно, конечно…

— Можно сказать, сражён наповал и втоптан в ковёр таким известием. Рассыпался в извинениях, поскольку силком задержать подданного Его величества и вашей светлости — это такой грубый и недопустимый промах… Пришлось, правда, потратить ещё какое-то время, лично снять копию с прошения и вызвать туда же, в посольство, близ живущего стряпчего, чтобы заверил подпись Его Величества. Дабы уважаемому представителю Османской империи не лишиться головы за неисполнение высочайшего указа. Теперь он герой: и рвение своё показал, и гибкость ума, так сказать… Прошу прощения, что заставил ждать.

Вместо ответа его светлость от души стиснул Бомарше в объятьях.

— Молодец, что сказать… Винс, а ведь я этого малого ещё в суде приметил!

— Я приметил, что вы приметили, ваша светлость. Ознакомился сам. По-моему, отличный парень.

— Отличный? Да он просто гений! Хоть и дерзок… — Герцог хлопнул Бомарше по плечу, отнюдь не богатырскому. — Как хочешь, а такому место не на побегушках. Винсент, у меня есть вакансии на более серьёзных должностях?

— У меня… — Отдуваясь после горячего питья и потирая грудь в области сердца, неожиданно вмешался в разговор сам виновник утреннего переполоха. — Прошу извинить, почтеннейшие, но у меня есть для него превосходная вакансия. Уже несколько месяцев, как поджидающая достойнейшего… Вакансия зятя. А далее вы, ваша светлость, распоряжайтесь им, как хотите…

Его высочество воззрился на красные уши писаря с недоумением, а затем расхохотался. Марта в восхищении захлопала в ладоши.

Побледневший Бомарше сорвал шляпу и принялся яростно её тискать, не сводя взгляда с восточного гостя. Тот виновато отвёл глаза.

— Каюсь, был неправ. — Развёл руками — и с благодарностью принял из рук «маленького доктора» чашку с укрепляющим чаем. — Воистину, судьба иногда выбирает странные способы для прозрения… Драгоценная дочь моя, а ты — имеешь ли что сказать об этом молодом человеке?

Прекрасная османочка, потупившись, взяла писаря за руку и отобрала злосчастную шляпу.

— А как же, батюшка, — степенно вымолвила она. — Имею. С твоего благословения — вот мой новый муж и господин. И если бы ты в четвёртый раз отказал ему, мне пришлось бы искать заступничества у его светлости.

Купец отмахнулся.

— Сказать ли вам, что я лишь испытывал вас, дети мои? Будто я не знаю о ваших тайных встречах… Мне всего лишь не хотелось ошибиться с выбором, ибо, думал я, вот, скоро мне покидать этот гостеприимный дом — но страшно тебя оставлять без опекуна и защиты… Хотелось успеть выдать тебя за человека надёжного и благородного, ну, и в какой-то мере влиятельного… А знаете, друзья мои, если бы не сегодняшний ужас, когда за полночи я успел многажды попрощаться с жизнью, — я, пожалуй, и не узнал бы, насколько дорог мне этот милый молодой человек. И, кстати, ещё долго оставался бы в неведении относительно своего нового подданства… Ваша светлость, это же такие перспективы! Я вот тут подумал о новых верфях. Что, если…

— Отец! — в один голос простонали Бомарше и Фатима.

Тот благодушно махнул рукой.

— Молчу-молчу… Что вы хотите, я же купец, я деловой человек, дети мои… Вам, конечно, сейчас хочется вести речь совершенно о другом предмете. Так и быть. Но ты, сын мой, напомни, мы ещё поговорим о верфях. Я, пожалуй, возьму тебя в долю.

* * *

Эстре готовился к празднику.

И, хотя обычно Церковь не одобряла светские развлечения, без устали твердя, что незачем лишний раз искушаться, и что хватает трёх больших празднеств в году — Рождества Господня, Великой Пасхи и Праздника Урожая — нынче даже иерархи не возражали. Ибо мир, упроченный после славной дипломатической победы над тёмными эльфами, и отвоёванный в стремительном броске на Некрополис — великое благо, за которое не возбраняется и лишний кубок поднять, и погулять славно … Только в меру, братья и сёстры, в меру, помните, и не забывайте, что обязаны сим благом не только земным правителям, но и покровителям небесным!

Развешивались на стенах домов гирлянды из поздних роз и ярких осенних листьев. Чистился и без того ухоженный фонтан на городской площади; поговаривали, что, предварительно осушенный, он целых четверть часа будет бить вином, мощно и обильно, веселья народного ради, но недолго, дабы этого веселья не оказалось в переизбытке. Шились новые наряды; народ попроще отчищал, отстирывал, наводил лоск на старых. Раскупались перья для шляп и ленты для корсажей, запасные башмаки для плясок, мешки под сладости, ибо обещано было угощение не только для взрослых, но и для детишек…

А главное событие, которое поджидали с нетерпением — прибытие делегации тёмных эльфов, для подтверждения доброй воли и сотрудничества, закреплённых в договоре. И приезжал сам нынешний князь бывшего Некрополиса, змеелюд-Полоз. Вот будет зрелище-то!

Подготовка к празднику и к торжественной встрече развернулась не только в столице. Все окрестные деревушки отмылись и приукрасились, особенно те, через которые проходили тракты, тянущиеся от Авалона и от побережья. «Утрём нос этим эльфам!» — твердили селяне. «Ишь… раскатали губы на нашу Бургундию… Покажем, что житьё-бытьё у нас всем на зависть, при нашем-то герцоге да при короле Генрихе, благослови их Бог…»

Даже небольшие поместья в отдалении от оживлённых проезжих дорог не миновала сия участь. Мало ли куда по дороге изволят заглянуть иноземные гости. Вдруг запросятся на ночлег — и начнут губы кривить в презрении? Недопустимо!..

Однако самым образцовым, безусловно, являлось имение, расположенное неподалёку от крохотной деревушки с ещё более крохотным названием Эн. Усадьба представляла собой миниатюрный замок, всего-то комнат на десять, но с башенками, подъёмным мостом, и даже декоративным рвом, заполненным проточной водой из отведённого от ближайшей чистой речушки канальца. Каждая плитка в облицовке, каждый камушек в мостовых настолько тщательно вычищались в ожидании редких визитов сурового и требовательного хозяина, что не было необходимости в генеральном сражении с грязью: маленький замок сиял чистотой. Объяснялось всё просто. Хозяин платил щедро, но, ежели был недоволен работой — выгонял без предупреждений. Терять подобный заработок означало проявить себя последним дурнем, а потому — жители Эн во все глаза следили, не допустит ли кто из немногочисленной прислуги Луча — так прозывалась крошечная крепость — злосчастный промах, не освободится ли тёпленькое местечко. И даже сулили баснословную мзду особо пожилым слугам, дабы те, достаточно скопив на достойную старость, вышли бы на покой пораньше.

…А дни стояли — просто чудесные. Самый разгар бабьего лета — с воздушными нитями летучей паутины, туманными утрами и ясными ласковыми днями, поздними душистыми розами и сказочными звездопадами, первым отлётом уток и страстными охотами на скошенных полях… Впрочем, сам хозяин охоту не жаловал. Хоть в полях и лесах разъезжать любил. Так и сегодня: снарядив целый воз провизии, не меньше, выехал в лес, сам-верхом, и со своими дамами, как он их называл… С невестой, значит, и с будущей племянницей. Дамы, разумеется, ехали в превосходной карете, с удобством, за ними трюхал возок.

…Не заметив поданной руки, Сабрина шмыгнула вон из кареты — и чуть не завопила от восторга. Осенний лес был великолепен. Кучер остановил карету на идеально круглой поляне, по границам которой так и полыхали клёны, алела осина, золотились берёзы и липы. Листва под ногами пружинила так, что хотелось на ней немедленно попрыгать, и вкусно дышалось, и славно гляделось в чистое небо… По знаку Фуке расторопные слуги живо раскатали под широкой кроной старой вербы два ковра. Один оставили для господского угощения, на второй накидали подушек.

— Нравится? — добродушно бросил Фуке будущей племяннице. — Мой совет: устраивайся поудобнее — и любуйся. В Некрополисе такого не увидишь.

— Да ну, не поеду я туда, — тотчас отозвалась Сабрина, блаженно вытягиваясь на подушках и щурясь, глядя в небо. На её бледном личике типичной жительницы трущоб, лишённых солнцем, заплясали тени от ветвей. — Что я там забыла? Где я ещё такую красоту увижу? — Похлопала ресницами виновато: — Если только сами не прогоните, дядя…

— Боюсь, мы тебя безбожно избалуем, — серьёзно скал Фуке. — Впрочем… княжеская дочь и должна быть такой, правда?

— А как же отец, Саби? — мягко спросила Доротея. — Неужели ты не хочешь его увидеть?

Девочка лишь замотала головой, мало того — зажмурилась и заткнула уши. Дори тихо потянула эльфа за рукав.

— Пойдём. Пусть побудет одна. Похоже… она боится этой встречи.

«Одна» — это если не считать двух лакеев, которые ловко выгрузили на ковёр корзины со снедью, затем, следуя традиции, меньшую корзину с хлебом, сыром и паштетом уволокли с собой и уединились за скромной трапезой в отдалённом уголке поляны. О, здешняя прислуга умела становиться невидимой и неслышимой, и появлялась на глаза исключительно в случае необходимости! Хочет хозяйская племяшка побыть одна? Пусть хоть все бока отлежит на своих коврах, наше место — пауков отгонять да смотреть, чтобы кто покрупнее зайца по кустам не шарился…

Впрочем, в присутствии мэтра Фуке не только зайцы предпочитали отсиживаться в норах и берлогах. Эльф любил уединение… и умело его себе обеспечивал.

Хоть оно, уединение, в последнее время было не таким полнейшим, как хотелось бы…

Он подстелил на поваленное бревно плащ для Доротеи, с удовольствием уселся рядом, любуясь видом. Напротив них по небольшому озерцу, кое-где затянутому яркими пятнами ряски, плыли дикие гуси, время от времени ныряя за вкусными улитками и выставляя над водной поверхностью торчащие жирненькие гузки и красные лапы. Подала голос кукушка. Зашелестел макушками деревьев ветер.

— Бедная девочка, — вздохнула Дори. — Ни разу в жизни не видеть вольного воздуха, всё в четырёх стенах…

— Она уже не бедная, — сварливо поправил Максимилиан — и умудрился при том с комфортом вытянуться на широком стволе и пристроить голову на колени невесте. — Она с нами, слышишь? — Перехватил руку с сухой былинкой, которой Дори намеревалась его пощекотать. — Очаровательная девчонка, настоящий сорванец, и я не намерен отпускать её от нас надолго. Ближайшие полгода Сам будет загружен делами по самую макушку, но я не намерен водить его за ручку: пусть справляется сам… прости за каламбур. Только вот для дочери у него будет очень мало времени. Так что — предлагаю взять её с нами в Бриттанию, там, подозреваю, замок раз в десять больше Луча, ей будет интересно. Заодно ознакомится с тем, как правильно вести хозяйство, со структурой управления, основами экономики… Не всё по полям скакать, да и зима придёт, самое время учиться. А там — поглядим…

— И ты согласен, чтобы она жила с нами? Правда, согласен?

— А что тебя смущает? Вербена моя, открою тебе страшную тайну причины моего согласия: я чрезвычайно хочу видеть вокруг себя крошечных маленьких эльфов, наших с тобой, но вот беда… не представляю, как буду с ними справляться. Решил поучиться обхождению с детьми на собственной племяннице; с ней, почти взрослой, не так страшно.

— Макс…

— Да, моя Вербена?

— Ты стал таким… живым. Никогда бы не подумала, что ты вообще можешь говорить на подобные темы.

— Ты разбудила меня. Я был в спячке, как это дерево, знаешь… А потом вдруг почувствовал, как сквозь грубую засохшую кору пробиваются ростки. Поначалу сопротивлялся. Думал — пробитая броня делает уязвимее… оказалось, что нет: только чувствительнее. И понял, что толстокожим жить, конечно, спокойнее, но многое теряешь. Хочу, как когда-то, чувствовать всем телом, корой, кожей и этот мир, и тебя…

Он прикрыл глаза. На щёки легли тени от необыкновенно густых пушистых ресниц.

— Макс… — прошептала Доротея. — Если бы ты знал, как мне дорог…

— А я знаю, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я для тебя — самое дорогое существо, иначе у тебя не нашлось бы сил там, в Лабиринте, кружить без конца… Я держал тебя своей любовью. Лабиринт — жуткая штука, из обычного человека он высасывает силы быстро и незаметно, словно обескровливает, и смерть при этом тоже быстра и незаметна. Если бы ты меня не любила — ты бы не прошла…

Осторожно разведя руки, он обнял свою Вербену за талию.

— Поцелуешь меня?

Дори фыркнула.

— Нет. Боюсь, ты сейчас свалишься.

Быстрее молнии эльф вскочил на ноги и заключил любимую женщину в объятья, сорвав-таки лобзание, жадное, как поцелуй мальчишки.

— Хочешь, я покажу тебе чердак? — прошептал он немного позже. — Там, конечно, полно рухляди, но есть изумительные старые книги, у меня всё руки не доходят их рассортировать…

— Мы будем их читать? — лукаво спросила Доротея.

— Нет, скажу честно: мы будем изучать старое ложе, выжившее, кажется, ещё со времён Карла Великого. Я велел выбить из него пыль, проветрить и застелить медвежьими шкурами. Надо поставить кое-какой эксперимент…

— На чердаке?

— Ну да. А где ещё? Это пока единственное место в Луче, полностью обследованное твоей племянницей. В ближайшие сутки она там точно не покажется, я подскажу ей, что в саду на клумбах именно этой ночью распустятся несколько чрезвычайно редких цветков, необходимых для одного зелья, что её интересует; пусть подежурит.

— Макс! Бедная девочка всю ночь проведёт на сырой клумбе?

— А ты хочешь, чтобы она с радостными воплями от очередного открытия бесцеремонно вломилась к нам в спальню? Дорогая, я уже даже там не чувствую себя в безопасности. А сказать ей напрямик, что взрослые люди, тем более любящие друг друга, тем более жених и невеста, могут заниматься любовью, и при этом их лучше не беспокоить… как-то неловко. Каждый раз собираюсь выговорить, когда она нас застаёт то на балконе, то в библиотеке; чёрт, мы даже толком поцеловаться не можем… Но у неё на личике такая чистая незамутнённая радость от очередного открытия, что у меня язык не поворачивается. В конце концов, я сам пригласил её погостить в Луче, познакомиться ближе…

— Ты сделал это для меня, — шепнула Доротея. — Милый… Ничего, мы приспособимся. Ей надо просто насытиться новым миром.

Максимилиан Фуке от души расхохотался.

— Насытиться? Что ты, милая, этого не будет никогда! Твоя племянница настолько жадна до новых знаний и открытий! Ей никогда не надоест эта жизнь. Для таких, как она, нет рутины. Поэтому — её не ограничивать надо, а, наоборот, загружать этими знаниями и новыми делами, и вот тогда она будет счастлива. Ничего, чуть подучится — и я научу её управлять княжеством, и уж тогда ей будет не до того, чтобы ходить за нами по пятам…

«…А я всё слышу!» — ехидно думала белобрыска, любуясь заодно просвечивающимися сквозь качающиеся ветки солнечными лучами. «Ладно, любитесь себе на чердаке, я всё поняла… Нужно-то мне это княжество… Вот глянуть на Бриттанию — это да. А если ещё через старый портал пойдём — будет просто здорово… И почему я в последнее время так хорошо слышу?»

Не щурясь, она с удовольствием смотрела на солнце, и глаза её в эти минуты были жёлто-янтарные, как у Самаэля…

…В Луч они вернулись к вечеру, когда низкое солнце, ещё не розовеющее, но рыжее, как яичный желток, золотило белоснежные стены маленького замка.

Сабринка уже предвкушала момент, когда она, по сложившейся за несколько дней привычке, ловко выскочит из кареты и помчится, не слушая сетований тётушки, прямо на кухню, за молоком для Янусика, который гостил тут же и сейчас наслаждался холодом и сыром в погребах, воспитывая местную шушеру. Но… некто, распоряжающийся случайностями, вмешался. Максимилиан Фуке вдруг вскинул руку — и жестом попросил дам пока оставаться на месте.

Во дворе замка, переминаясь с ноги на ногу, поджидало хозяев несколько приезжих господ, судя по нерассёдланным лошадям — едва приехавших. Прибудь гости даже с четверть часа назад, коней спровадили бы на конюшни, а их самих — в гостевые покои и горячие ванны с дороги, как и полагалось бы по законам гостеприимства, но… Похоже, что они едва спешились.

И ещё — это были чрезвычайно богатыe, «пышно одетые», как говаривают в балладах, всадники. Даже уздечки на конях постукивали золотыми бляшками с самоцветными камнями, а копыта покрывала позолота.

И ещё — это были не люди.

Не сговариваясь, они одновременно преклонили колена перед спешившимся Максимилианом Фуке.

И тут впервые Сабрина поняла, почему тётушка Дора зовёт иногда дядюшку Макса «сухарём».

Абсолютно бесстрастное выражение лица. Ни один мускул не дрогнет. Глаза…ледяшки, со злыми искорками где-то в глубине. Сурово сведённые брови…

Куда девался тот обаятельный и чудесный мужчина, к которому она успела привязаться за эти дни, как, наверное, к самому лучшему другу? Почти как к Янусику!

— Приветствую вас на с в о е й земле, господа Совет, — процедил он не слишком гостеприимно. — А вы, я вижу, ничуть не изменили своим привычкам, до сих пор неразлучны… Хотя, я слышал, вас порядком разбавили эльфами попроще и побойчее, так что особой силы у вас теперь нет, да и влияния тоже… Чему обязан?

— Ваше высочество, — отвечал один, не поднимая головы, — мы пришли просить вас вернуться.

Красиво очерченная бровь Ворона выгнулась надменной дугой.

— Вот как. С какого это перепугу, позвольте спросить? Вы, рий Гортензий, помнится, лично перерезали горло моему отцу, приговаривая, что полукровкам не место на троне Островов; вы, рий Корнуэл…

Казалось, его голос не просто звучал, но бил хлыстом, потому что тот, кого назвали, сжался и втянул голову в плечи.

— …лично проследили, чтобы моя мать совершила ритуальное самоубийство после гибели супруга. Вы… — Лицо Максимилиана потемнело. — …рий Фракталум, лично написали приказ о казни всех моих братьев и меня самого… Думаете, я не разглядел вашей подписи? Нечего сказать, я чрезвычайно р а д видеть вас всех в своём доме… Кстати, я вас не приглашаю, как не желаю слушать ваших объяснений. Извольте убираться вон. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы снести вам головы — это договор между нашими державами. Из-за такой грязи, как вы, я не стану его нарушать. Убирайтесь.

— Мы пришли в надежде на вашу справедливость, ваше высочество, — глухо ответил старший из приезжих, тот, к кому Фуке обратился как к Корнуэлу. — В вас, именно в вас нет примеси чужой крови, уж вы-то должны понять наши мотивы. Чистота расы…

— Вздор, — прервал Фуке. — Чистая раса по определению своему обречена на вымирание, именно оттого, что в ней перекрыт приток свежей крови. Вам, старше меня на столетие, я должен объяснять элементарные истины? Я не прощаю ни вас, ни родину, предавшую и изгнавшую меня.

— Но, ваше велич… высочество…

— А ну-ка, встать, — тихо и страшно сказал тёмный эльф. И Сабрине, с жадным любопытством следящей за ним из кареты вдруг пополохело. Не только из-за того, что обратись он подобным тоном к ней — она бы умерла от страха; но ещё и потому, что в ауре доброго и справедливого дядюшки, каковым она его до сих пор знала, вспыхнули вдруг зловещие чёрные протуберанцы. Страстное желание убивать.

На негнущиеся ноги, но гости кое-как поднялись. Сильно растеряв при этом здоровый дорожный румянец.

И тогда заговорил четвёртый. Очевидно, лишь к нему у дядюшки Макса не было никаких счетов, вот он и чувствовал себя в относительной безопасности.

— Острова в беде, ваше высочество, — сказал он угрюмо. — Королева Аквитель ничего не мыслит в управлении. В Совете раскол. В народе волнения. Мы на пороге гражданской войны. Скоро эльфы начнут резать эльфов, ваше высочество! Только сильная рука… рука того, в чьих жилах течёт древняя кровь Иерровингов, сможет навести порядок. Отчизна — это не мы, не королева, не придворные; это брошенная пахарями и лесовиками земля, обнищавшие города и люди… Вернитесь, принц.

Фуке глянул гневно и презрительно.

— И это говорите вы, приехавшие, очевидно, в одной делегации со своей королевой! Вы что же, полагаете, что я, однажды чудом выживший после переворота, позволю теперь умертвить другого монарха, как умертвили моих родителей, и воссяду на трон, политый кровью? Прочь, изменники!

— Ваше высочество! — взмолился Корнуол. — Вы нас не так поняли! Вы… Женитесь на ней! Женитесь на Аквители Поднебесной! В ней тоже кровь вашей династии, и это будет прекрасный брак, примиривший все политические партии островов! Вы не поверите, какая она стала сейчас… покладистая. Она будет счастлива называться вашей королевой!

Максимилиан лишь усмехнулся.

— И добровольно откажется от того, кто вместо неё принял порку? Или вы его подвинете в сторону без её согласия?

Лица советников закаменели.

— Мы попросим его освободить место, — выдавил, наконец, нейтральный эльф. — Он ведёт себя недопустимо. Он… готовит целый пакет реформ, после которых всё встанет с ног на голову! Низшие смогут жениться на высших! Введётся обязательная служба для элитных воинских подразделений! Дворянство и высшая аристократия обязаны будут платить налоги, как чернь! Возмутительно!

— Ах, вот чем он вам не нравится… Настолько, что вы даже вспомнили обо мне?

Сабринка упустила момент, когда в ладони у дяди оказался кнут. Только что не было ничего — и вдруг вот он. Узкая полоска кожи, повинуясь кнутовищу, ведомому сильной рукой, щёлкнула с громкостью пушки, на ведьмочкиной памяти пару раз палившей с городской стены в какое-то торжество.

— Вон, — с сокрушительным спокойствием повторил Макс Фуке, наследный принц Иерровингской династии. — И не вздумайте причинить вред ни Аквители, ни её мужу; узнаю — распну каждого. Сам. Найду.

И всем, кто его слышал, всем, от Янусика, затаившегося в подвальном окошке, до поварёнка, в поисках голубя забравшегося на крышу донжона, стало ясно: найдёт.

Постукивая кнутовищем о ладонь, он проследил за «гостями», разом вдруг онемевшими, и после того, как те просочились в ворота, сердито дал отмашку, чтобы подняли мост. Впрочем, вряд ли его незадачливым землякам пришло бы на ум вернуться; нет, просто этим действом он отрубил окончательно и бесповоротно всё, что связывало его с ними и с прошлым.

— Дядя! — завопила, наконец, отмершая Сабрина. — Это правда? Ты настоящий эльфийский принц? — Едва не навернувшись, скатилась со ступенек. — И ты отказался от короны и королевы, вот прямо взял и отказался? Ну и правильно, сдались они тебе! Тьфу на них!

— Золотые слова, — пробормотал Фуке, подходя к карете и предлагая руку Доротее, порядком побледневшей. — К тому же… у меня уже есть королева, зачем мне вторая?

Только на миг, но беленькой ведьмочке показалось, что камзол на дядиных плечах вдруг пророс нежнейшими зелёными почками — и расцвёл…

Она растроганно отвела глаза.

— Да целуйтесь уже, — пробормотала сконфужено. — Что я — маленькая, что ли, не понимаю?

* * *

Бал!

Неслыханно: спустя много лет после кончины герцогини Эстер, Гайярд, наконец, стряхнул с себя оцепенение! Торжество по случаю славных побед ожидалось не только в ратуше, но и в самом замке. Понятное дело, приглашались избранные, а в числе них и эльфийских послы, и князь Самаэля, и благословенный небесами Папа, который — чудо из чудес! — простым странником, оказывается, бродил по Галлии, чтобы на прелести и недостатки провинции взглянуть своими глазами, и успел даже, говорят, побывать к Некрополисе в т о т с а м ы й день… Его Святейшество, конечно, танцевать не будет, но выразил желание познакомиться с лучшими людьми Эстре, а также переговорить с представителями Островов. Возможно, и на визит напроситься…

Но многие горожане, поговаривая о предстоящем бале, многозначительно закатывали глаза: о-о, мы-то знаем наверняка, в чём главная подоплёка! Праздник — это хорошо, ей-богу, и мир на полсотни лет вперёд — хорошо; но наверняка на балу объявят ещё о кое-чём важном. Не понимаете? Ну как же, наш герцог со своей новообретённой герцогинюшкой уже третий месяц как вместе, так что… Люди они молодые, в самом соку, да и молва трубит, что не богомольями и молебнами они себе наследника у небес испрашивают, а честно отдают друг дружке супружеский долг, не уклоняясь, не отлынивая. Пора бы уж… плодам-то сих отдач проявиться. Заявить, так сказать, во всеуслышанье…

Герцог был бы очень удивлён, услыхав подобное.

Ибо некое пророчество, изречённое недавно его святейшеством, хоть и коснулось его ушей — как, впрочем, и всех присутствующих — но тотчас забылось — по приказанию того же Аврелия. Зачем, для чего глава всея церкви отшиб память стольким людям? Трудно сказать. Пути Папы неисповедимы. Остаётся лишь предполажить, что, храня в памяти полученное известие, Жильберт д’Эстре вряд ли удовлетворился бы несколькими плюхами, навешанными королю Франкии… Скорее всего, финал их недружелюбного разговора оказался бы куда печальнее, что нехорошо сложилось бы на дальнейших взаимоотношениях. А так… Ну, повздорили, по-мужски выяснили отношения… Помирились. И вновь горизонты большой политики чисты, а главное — нет тайных камней за пазухой, и дружба двух государей по-прежнему крепка.

Но… толпе не объяснишь. У неё свои измышления, своя логика… Впрочем, выводы она иногда делает весьма верные.

Зеркальная гостиная сияла. Танцевальный зал блистал великолепием, пестротой нарядов, благоухал духами на чистых шейках дам, гремел музыкой, пенился игристыми винами… Ох, и досталось сегодня Марте! Но в перерывах между дружескими и милостивыми кивками представляемым гостям, между целованием рук и радушными улыбками она успела потанцевать три танца с Жилем, два — с «господином Анри», один — с женихом Аквители Восьмой Поднебесной… Та была совершенно не в претензии, поглядывая на юную герцогиню задумчиво и изучающе, а потом хитро напросилась на встречу «как-нибудь на днях»… Жильберт отчего-то был недоволен, но Максимилиан Фуке благожелательно кивнул Марте, и объяснил потом, что порой связь между государствами упрочняется куда сильнее дружескими отношениями, чем подписанными бумагами. А главное — герцогиня уже зарекомендовала себя хорошей девочкой, с твёрдыми моральными устоями, её с пути истинного не собьёшь, ежели его светлость тревожит именно этот а с п е к т… А вот повлиять благотворно на достаточно долго шалившую в молодости Аквитель она сможет. Её светлости Марте это вообще свойственно — менять окружающих людей к лучшему…

Уже свечи на сверкающих люстрах, вознесённых к потолку, прогорели наполовину; уже трижды открывали окна, чтобы освежить и проветрить зал…

И получилось, что торжество, которого герцогиня поначалу опасалась, прошло для неё без сучка, без задоринки. Можно сказать, что весело (в те моменты, когда забывала, что она герцогиня и хозяйка.) Если и были затруднения, то ерундовые. Например, такие, как четыре пустующих стула, обнаруженные, когда гости рассаживались к парадному ужину. Оказывается, четверо из эльфов внезапно и одновременно приболели, и вынуждены были покинуть Гайярд, из вежливости — не привлекая внимания любезных хозяев. Что ж, с согласия островитян и к их беспримерному восторгу, на свободные места тотчас усадили дирижёра оркестра и его виртуозов — Первую Скрипку, Первый Альт, Первую Флейту. И то сказать, оставшимся эльфам во главе с королевой куда интереснее оказалось общество музыкантов, чем надутых соотечественников…

Всё шло замечательно.

Его величество Генрих, усаженный на почётное место между хозяином и хозяйкой, усердно ухаживал за герцогиней. Но делал это столь почтительно и без малейшего намёка на фривольность и флирт, что даже у самых легкомысленных зрителей, не особо обременённых моральными устоями, не возникало сомнения в сугубой дружественности их отношений. И те из них, которые исподволь прочили герцогине д’Эстре участь новой фаворитки, невольно приуныли: похоже, повода для сплетен у них не будет… А уж слышали бы они их разговор!

— Господин Анри нынче что-то уж очень печален, — озабоченно заметила Марта. — Да ну их, этих перепёлок!.. простите, сир, я хотела сказать — лучше предложите мне что-нибудь, не такое пахучее, эти птички отчего-то так распахлись шафраном, что я вот-вот расчихаюсь… Лучше отрежьте мне во-от от того кусочка буженины, да, с того края, где Жиль только что отрезал…

— Вы любите мясо с кровью? — искренне удивился Его Величество. — Впервые встречаю у дам такие предпочтения…

— Ах, я сама не знаю… Просто вдруг захотелось. Я вообще-то не очень привыкла к мясу, его у нас никогда не было столько, чтобы наесться вдоволь, оттого-то, наверное, я на него сейчас и кидаюсь. И всё время какая-то голодная…

— Кушайте. — Король заботливо плюхнул на Мартину тарелку добрый ломоть сочной буженины, рдеющей на разрезе звёздочками морковки и раздавленной брусники, коими был нашпигован. — А что, моя дорогая племянница…

— Да, сир? — едва выговорила Марта. Было божественно вкусно, особенно с белым соусом с солёными огурчиками. И, наконец-то, без надоевшего инжира!

— Марта, мы же договорились — без официоза…

— Не выйдет. У нас о-фи-ци-аль-ный вечер. Разве не так? Вот завтра утром за завтраком я назову вас «Господин Анри», и это будет правильно. Но, знаете, что я вам скажу? — Она едва удержалась, чтобы не слизнуть каплю соуса, случайно упавшую на палец, и поторопилась найти салфетку. — О чём вы хотели спросить?

— Я хотел бы извиниться, — неожиданно серьёзно ответил король.

Марта замерла. Осторожно отложила вилочку с нанизанным кусочком мяса, покосилась — жуть как хотелось укусить! — но мужественно продолжила:

— Это за что же?

— Мне не даёт покоя то, как легко я вас отправил к дю Гару. Вернее, это остальным казалось, что легко, а меня всего раздирало на части. Но я не мог…

Обеспокоенный его повышенным тоном, Жильберт обернулся к ним. Король успокаивающе качнул головой: мол, всё в порядке.

— Не мог упустить Мастера, поймите… И вот уже который день корю себя за то, что не смог через себя перешагнуть. Нельзя было вами рисковать. Смотрю на вас, такую воздушную, хрупкую, светящуюся от счастья — и сам себе мерзок…

Улыбнувшись, Марта накрыла маленькой ладонью его мощный кулак, оказывается, стиснутый от напряжения.

— Вы вели себя, как король, я — как герцогиня, — просто сказала она. — И дело, в общем, было не в похищении тётушки Доротеи, а в том, кто в стране и в провинции главный. Правда?

Генрих поспешно осушил кубок.

— Вы поразительны, дитя моё… Так и есть. В двух словах объяснили то, о чём я собирался говорить не менее, чем полчаса…

— Ну, значит, и не будем продолжать. — Марта кивнула лакею, и тот с готовностью наполнил опустевший королевский кубок. — Мы на празднике, сир. Извольте веселиться.

— Я веселюсь… — Государь судорожно вздохнул. — Моя прекрасная маленькая герцогиня, если бы я всё же мог как-то загладить, искупить… В моей сокровищнице хранится бесценная диадема, принадлежащая самой Анне Первой, королеве, приехавшей к нам из далёкого княжества Киевского. Не откажитесь…

Марта сердито затрясла головой.

— Да вы что, сир! — зашептала, а у самой от возмущения побелели милые конопушки на носике. — Это, ежели за каждый придуманный промах так расплачиваться — никакой казны не хватит! Вот лучше… — Она задумалось, и вдруг личико её просияло. — А помогите мне лучше разобраться с иск… эскпедицией, а то я никак не могу понять, дурят нас с Жильбертом или нет…

…Старик Гийом наблюдал за ними издалека, от входа в столовую, и ласково кивал собственным мыслям.

Думал ли он всего каких-то пару месяцев назад, когда его светлость привёз в Гайярд опостылевшую всем беглую супругу, что всё сложится именно так? Что эта, оказывается, совершенно другая герцогиня, без единого выстрела, действуя лишь улыбкой, добротой и лаской, завоюет весь Гайярд? Вот она, Судьба-то…

Управляющий вздохнул и обеспокоенно завертел головой, будто в поисках кого-то. Да что с ним такое творится вот уже полдня? Будто кто-то явился и наблюдает за ним, совсем рядом, и ощущение так явственно, так знакомо… Конечно, этого не может быть. Но всё же…

Сердце старого Франсуа неистово забилось.

Только сейчас он понял, ч т о напоминает ему это чувство, которое приходилось испытывать как-то давно. Казалось, прошлое умерло. Но вот — проснулось, ожило шестое чувство, и взыграло так ярко… Вот-вот он сойдёт с ума, если не сделает того, что обязан сделать.

И пусть его объявят сумасшедшим, и пусть выгонят на все четыре стороны, но он обязан, обязан выполнить свой долг!

Непослушными от напряжения пальцами покрепче перехватил древко парадного посоха, верой и правдой служащего первым мажордомам, а затем и дворецким Гайярда.

И ударил в пол.

Говор голосов за столами начал утихать.

Дворецкий ударил сызнова. И, тихо ужасаясь тому, что делает — замахнулся в третий раз.

Он добился своего. Теперь все гости повернули в его сторону головы. Бог мой, сколько недоумевающих взглядов! Что он делает? Как он будет объясняться? И лишь двое… нет, трое смотрели на него с каким-то скрытым удовлетворением. А хозяин — даже с гордостью. Прикрыв глаза — неужели одобрительно? — Жильберт д’Эстре кивнул верному управляющему. «Ты всё делаешь правильно, дружище Франсуа».

И в это же время за дверьми отчётливо послышались шаги. Приближался запоздавший гость.

Нет, вот так: Гость!

Задыхаясь от волнения, машинально оттерев пот, льющийся со лба в глаза, пышной манжетой, Франсуа Гийом, дворецкий в седьмом поколении, расправил плечи, выпрямил переставшую ныть спину и зычно — откуда только силы взялись? — провозгласил, как, бывало, во времена своей молодости:

— Его светлость Ар-р-рман Жан дю Плесси де Фуа, повелитель Галлии и Аквитании, Ломбардии и Бургундии, седьмой герцог Эстрейский!

И стукнул жезлом ещё раз, словно вбивая сказанное в голову каждому.

И ещё успел ужаснуться содеянному, услышать удивлённое всеобщее «Ах!»… когда двери распахнулись…

И вошёл Он.

Не Гость. Хозяин.

Герцог.

«Старый герцог!» — пронеслось по залу. «Неужели? Так он жив? Старый герцог вернулся!..»

«Жиль!» — хотела было воззвать Марта, но горло ей перехватило волнением. Она взглянула на мужа — и поразилась. Вместо того чтобы возмутиться неуместной шутке и обеспокоиться душевным здоровьем старенького дворецкого, он… улыбался.

Судорожно она обернулась к вошедшему.

В чёрном кафтане, отделанном серебром и белоснежным кружевом манжет и манишки, с фамильной шпагой на парадной перевязи, с фамильным перстнем — точно такой и точно так же на большом пальце носил Жиль… — с седыми белоснежными волосами, прихваченными чёрной бархатной лентой в хвост… С лицом, так похожим на лицо её мужчины, приближался Он… Глядя на него, подтянутого, стройного, моложавого, можно было не сомневаться: лет этак через сорок Жильберт станет таким же… и всё ещё немыслимо красивым…

Она не помнила, как поднялась, как шагнул в сторону король, освобождая ей место, как Жиль подхватил её под руку и повлёк туда, к Нему…

И только рядом с ним он выпустил Марту. Для того чтобы обнять пришедшего.

— Я вернулся, — просто сказал тот.

— Наконец-то, отец, — отозвался Жильберт д’Эстре.

Отец? Значит, и впрямь…

Тот, кого назвали Старым Герцогом, пытливо вгляделся в побледневшее личико Марты.

Притянул её к себе — и расцеловал в обе щёчки.

— Давно мечтал это сссделать, — шепнул на ухо знакомый голос. — Ну, здравссствуй, детёныш…

У Марты что-то перемкнуло в голове.

Арман?

Отец Жиля?

Старый Герцог?

Боже мой…

Она делилась с ним секретами, как с сокровенной подружкой. Они болтали запросто о самых… нескромных вещах. Он всё-всё про неё знает. И…

Он отец Жиля.

Его янтарные глаза смотрели со знакомой ласковой усмешкой. Но отчего-то вдруг стали отдаляться…

— Ой, Жиль, — пролепетала Марта. — Если он… Арман… то, получается, ты тоже… А кем же тогда будет… Что-то мне нехорошо.

И второй раз в жизни упала в обморок. Так и не успев сообщить мужу Самую Главную Новость.

* * *

…Приходить в себя было страшно.

Она слишком хорошо помнила этот голос, чтобы спутать с чьим-то другим — приятный низкий баритон своего драгоценного крылатого друга, обычно возникающий прямо в голове… но вот совсем недавно он прозвучал явственно — а она, вместо того, чтобы обрадоваться, растерялась…

Дура, какая же она дура!

Он — человек, человек! Отец Жиля. Тот самый Старый Герцог, не переживший смерти обожаемой Эстер… Это она так решила, что, раз не пережил — значит, умер или руки на себя наложил, на самом-то деле матушка Аглая, рассказывая его грустную историю, высказалась немного по-другому…Выходит, он «покинул этот мир», удалившись от него, как уходят в отшельники, и спрятался в… драконью шкуру.

«Я ссспал… Я долго ссспал…» — сказал он ей в их самую первую встречу.

Она болтала с ним, смеялась, внимала мудростям, смешила… В самую первую встречу поцеловала, играя в Дракона и Принцессу. Переодевалась при нём, хоть и в кустах, но он же знал, чем она занимается! И всё это время не подозревала, что рядом — мужчина, просто в ином обличье. И как после этого смотреть ему в глаза? Да она сгорит со стыда!

…Вот почему ему с самого начала понравилось обращение «Ваша светлость» Наверное, он и впрямь забыл очень многое, но волшебные слова, которые он наверняка слышал много лет, если не всю свою жизнь, вспомнились и показались родными.

…Что-то слишком тихо вокруг…

Осторожничая, Марта чуть разлепила веки и глянула сквозь ресницы. Ага. Столбики балдахина, знакомые занавеси… Её перенесли в опочивальню. А что, в таком случае, сказали гостям? Ах, ей уже всё равно, пусть что хотят, то и говорят, лишь бы оставили в покое…

И опять в голове завертелось…

Арман — отец Жиля!

Ну почему она так туго соображает? Отец! Значит, Жильберт и сам…

Было ведь ещё какое-то озарение, после чего она и свалилась так позорно без чувств.

Жильберт — дракон? Да?

Её вдруг замутило. Со стоном она приподнялась на постели. И тотчас с кресла неподалёку вспорхнула Гердочка.

— Как вы, госпожа?

— Плохо, — едва прошептала Марта. — Сейчас стошнит, кажется…

Горничная метнулась к ней с тазиком наизготовку, будто иного ответа и не ждала. Подождала, пока госпожа отдышится после неприятного действа, принесла воды — прополоскать рот и напиться, но сперва накапала в стакан несколько капель тёмной жидкости, пахнувшей чабрецом и мятой.

— Это доктор Полина просила непременно выпить. Говорит — хорошо снимает тошноту. Ой, а ругалась-то она на всех, ой, как ругалась… Только господин капитан и смогли её унять, а так — никого не слушала. Варвары, кричит, и римляне вы со своими торжествами! Нельзя, кричит, девушке в таком положении целый день на ногах быть, да затянутой в тугое платье, да ещё вы, мол, Старый-как-вас-там-Герцог изволили явиться… Разве можно так пугать? Недалеко и до беды…

— Ох… — Марта приложила ладони к горящим щекам. — Выходит… что, уже знают?

— Все знают, госпожа. — На Гердиных щеках так и заиграли ямочки от улыбки. — Уж если господин… ой, госпожа Полина, всё никак не привыкну её так называть… Уж если наша доктор подтвердила, что вы в тягости — то и гостям объявили: дескать, ничего страшного с нашей дорогой герцогиней не случилось, это просто излишнее волнение с её стороны и капризы будущего наследника с другой…

Марта уронила пустой стакан.

Наследника…

А кем же он будет? Кого она родит? Кого будет носить всё это время в своём чреве?

Дракона?

Она вспомнила измождённые лица детишек-оборотней. Это что же — негодяй дю Гар охотился за ней из-за возможного будущего ребёнка? Он выводил, как лошадник, новые расы, да? А от неё, Марты, надеялся получить детёныша-дракона?

Выходит, чужой Мастер з н а л тайну герцогов д’Эстре, а от неё, своей, этот секрет скрывали?

От обиды так и брызнули слёзы.

Она никогда и ничего не утаивала от Жиля. А он… получается, всё это время молчал… не доверял.

А сейчас… сейчас ему надо быть рядом, а он…

— Где он? — затребовала грозно. — Где вообще все? Что, всем всё равно, что со мной? А если бы я умирала?

— И-и, господь с вами, госпожа, как можно! Да тут все толпились: и их светлости, оба, и Его Величество, и тётушка с господином Максом, и матушка Аглая, и, конечно, наш капитан… Только доктор Полина на всех накричала и выгнала. Нечего, говорит, тут вам бестолковиться. Сперва довели до обморока, теперь сочувствовать и вздыхать начнёте, а это ещё хуже. Покой и только покой! — Гердочка многозначительно подняла указательный палец, копируя, по-видимому, строгого докторёнка. — Вот все и ушли. А его светлость Жильберт — тот вообще за голову схватился. Что я наделал, говорит… Ужасно, говорит…

У Марты перехватило дыхание.

— Ужасно? — еле вымолвила.

— Ой, да не в том смысле! Он не из-за того, что не рад… Фу, что я болтаю! Рад он¸ рад до полусмерти, но из-за вас сокрушался. Мол, очень уж слаба, каково-то ей рожать придётся…

Юная герцогиня вздохнула с облегчением.

Если дело только в этом…

Ну да, в первые дни их знакомства Жиль то и дело повторял с огорчением: какая она, мол, худенькая… Ну и что? Зато жилистая, крепкая. Выносит ребёночка-то, никуда не денется. Тем женщинам из Питомника досталось куда больше. Держали впроголодь, били, поди, измывались, издевались… да страшно представить, что с ними творили. Однако чрева свои они оберегали, как могли, да ещё к своим старшеньким детишкам-то как кидались, обнять, заласкать…

Движением, свойственным лишь женщинам, Марта осторожно положила ладонь на живот.

У неё внутри — дракончик, да?

Какой он будет? Родится ли в чешуе — или обычным ребёнком? Вот Жиль, например, с ним — как это было? Если бы не сегодняшнее происшествие — она бы в жизнь не догадалась, что он человек лишь наполовину. И что Арман — дракон лишь наполовину…

Маленькая герцогиня задумалась.

И вдруг… очень хорошо поняла этих женщин. И молчание Жиля.

«Моё дитя», — сказала с нежностью. «Кровиночка. Плоть и кровь. Не отдам никому!»

— И ничего страшного, — сказала вслух. — Вырастили же Старый Герцог и Эстер сыночка, вон какой вымахал…

Вот почему он так упорно расспрашивал, что она думает о ребятишках-оборотнях, не противны ли они ей, не вызывают ли ужас и отвращение… А она ещё обиделась тогда. Да ведь для любой матери её дитя — это дитя, и неважно, каким оно родится. Ну, будет немного непохоже на других…

Она неуверенно улыбнулась.

Бедный Жиль. Боялся, что она перепугается и не захочет от него рожать. А как бы он потом выкручивался, хотелось бы знать?

Марта тихонько засмеялась.

— Жаль только, не удалось самой его удивить, — сказала вслух. — Я ведь хотела нынче вечером, после бала всё рассказать, а не получилось…

Гердатак и прыснула.

— Удивить? Да что вы, госпожа, вы их сразили в самое сердце! Доктор до сих пор его светлость каплями отпаивает…

…О да. Что было, то было.

Вся недавнишняя компания желающих выразить сочувствие и поддержать бедную герцогиню, была выперта «маленьким доктором» в герцогский кабинет. Почётную миссию — объявить гостям, что с герцогиней всё в порядке, небольшая дурнота лишь следствие излишнего волнения и заодно симптом долгожданного деликатного положения — взял на себя капитан, на которого тотчас посыпались вопросы. Будет ли герцогиня по-прежнему появляться в свете? Каково её здоровье сейчас? Что повлечёт за собой нежданный визит старшего герцога д’Эстре, и не надумает ли он потеснить сына и по старой памяти завладеть браздами правления? Тут уже пришлось «господину Анри» взять на себя роль хозяина и с любезной улыбкой раздавать пояснения.

Здоровье её светлости отменное. Но, как вы сами могли заметить, в зале и в столовой было достаточно душно, а обязанности хозяйки дома отнимают много сил… Милая герцогиня слишком переусердствовала, но не будем винить её за это. Безусловно, она будет выезжать, заниматься благотворительными делами, разумеется, соразмеряя усердие с известным уже положением. Что касается его светлости Армана д’Эстре… В своё время он передал власть сыну официально, сложив с себя полномочия государя провинции, и не собирается оспаривать свои же решения. Всё, господа, всё! Его светлости оба просили передать свои извинения, оно вряд ли сегодня появятся, но гости должны непременно закончить ужин, насладиться фейерверком и полностью вкусить меру веселья, для них организованную. Поднимем же наши кубки за здоровье герцогской четы и их будущего наследника…

И так далее. Его Величество умел руководить не только Военными Советами и толпой министров. Он занял за столом хозяйское место, и под его мудрым монаршим руководством ужин возобновился, но уже на более оживлённой ноте. Не каждый раз становишься свидетелем подобных, можно сказать — исторических событий!

…А капитан Винсент Модильяни тихонько покинул зал. Незаметно через щель в двери заглянул к герцогине — ту каким-то снадобьем отпаивала Гердочка — и перешёл в хозяйский кабинет, застав удручающую картину. Его друг и молочный брат, всесильный герцог и хладнокровный политик, раскачивался на стуле, вцепившись в волосы и почти стеная.

…- Она не сможет… — потерянно бормотал Жильберт д’Эстре, пытаясь выдрать очередной клок из взъерошенной шевелюры. — Не сможет, не сможет… О, я болван, идиот, преступник! Почему я об этом не подумал? Она такая худенькая, слабая, она не сможет разродиться. Отец! Матушка Аглая! Вы же все твердили, что у нас в роду рождаются крупные младенцы, крупные! Я убийца!

— Да что вы… — Полина Вайсман, сбившись со счёта, сердито отставила в сторону пузырёк с успокоительными каплями. — Ей-богу, так и закатила бы оплеуху, чтобы истерику прекратить! Будьте мужчиной, в конце концов! Что вы себе навыдумывали? Ну да, герцогиня Марта субтильной конституции, но, к вашему сведению, для нормальных родов важна не наружная ширина бёдер, а размер родовых путей внутри таза, а с этим у неё всё в порядке!

Фыркнув, она выплеснула в камин лекарство из бокала и начала отсчёт капель сызнова. Старый Герцог обменялся весёлым взглядом с управляющим, держащим наготове бутыль вина, дабы разбавить горький эликсир.

— Да уж, — крякнул тот, — а ведь с вами, ваша светлость, творилось почти то же самое, когда сударыня Эстер объявила, что в тягости. Только вы ещё неделю за ней по пятам ходили, пока мэтр Диас — помните того докторуса? — не отругал вас как следует и не уверил, что с госпожой герцогиней всё будет в порядке…

Не слушая, Жиль застонал и, угнувшись, закрыл лицо руками.

— Ну-ну, — с некоторой неловкостью пробурчала «маленький доктор». — Не вы первый молодой отец, не вы последний. Думаете, один вы боитесь? По разному, конечно, реагируют на известие о беременности, для кого-то это и лишний рот, и убыток… Но бывает и так… Ну-ка, пейте, ваша светлость, и поживее.

Не глядя, герцог схватил кубок с горьким питьём и осушил, не поморщившись. Вновь прикрыл глаза ладонью.

— Дурень, — ласково сказала матушка Аглая. — О чём ты только думаешь? Да ты посмотри, какие хорошие щёчки наела твоя душенька и как вообще, округлилась во всех положенных природе местах. А как день и ночь носится по всему Гайярду? А сколько раз в день поднимается на башню, так, что сопровождающие все ноги сбили? Жиль, мой мальчик, она уже не тот заморыш, каким ты её сюда привёз, она справится, поверь. Эстер тоже была худенькой, а к родам стала настоящей пышечкой, да такой миленькой, помните, господин Арман? И благополучно разродилась!

— Но как я сссходил с ума все эти месяцы, — усмехнулся Старый Герцог. — Даже запрещал Эсс выезжать из Гайярда. Пришлось из-за этого пережить несколько житейских бурь и кое в чём уссступить, так что, сын, будь готов ко всему.

Доктор Полина перевела взгляд с одного на другого. Пожала плечами. Смахнула со стола в заветную сумку свои таинственные склянки-флакончики.

— Да из-за чего вообще переполох? Обещаю: это будут самые благополучные роды в Галлии, вот увидите. Под моим-то присмотром…

Матушка Аглая встряхнула герцога за плечо.

— Ты слышал? Жиль? Даже не смей сомневаться, обормот ты этакий. Если за дело берётся наш мастер Поль…

И подмигнула будущей невестке.

Та растерянно похлопала ресницами… и покраснела.

«Обормоту» осталось лишь бледно улыбнуться. Похоже, успокоительный эликсир подействовал.

— Надо выйти к госсстям… — задумчиво сказал Старый герцог. — Переговорить с мальчуганом Генрихом, предупредить о визите нового посссла Бриттании, а затем и о высссочайшем визите королевы Бесс. Событие беспрецедентное, пусссть готовится… — Остановился напротив Жильберта. — Сын мой, не углубляйся чересссчур в собственные переживания, подумай и о нашей девочке. Та пора, когда мы с Эсс тебя поджидали, была одной из счастливейших в нашей жизни; однако не обходилось и без ссор. Эстер долго не могла мне проссстить одного: что в самые первые часы после её известия о беременности меня с ней рядом не было. Я, как и ты, погрузился в свои страхи и переживания… и боялся — да, признаюсь откровенно — боялся посмотреть ей в глаза, считая себя прессступником. А ей именно тогда так меня не хватало.

Жильберт д’Эстре поднял голову. Глянул измученно.

— Думаешь, Марта захочет меня видеть?

— Она обидитссся, если ты не придёшь, и будет совершенно права.

Проводил взглядом рванувшегося вон сына и усмехнулся:

— Вот бессстолочь… Неужели и я был таким?

Фуке, до этого момента тактично хранящий молчание, осторожно погладил по плечу Доротею.

— Мы, мужчины, порой валяем дурака, где не надо. Но, откровенно говоря, я буду счастлив, дорогая, если у меня найдётся подобный повод поглупеть. Только предупреди госпожу Полину, чтобы запаслась своей настойкой, иначе, боюсь, я выхлебаю все её запасы.

* * *

…- Марта, голубка моя…

— Ты обманщик, Жиль. Вот что я тебе скажу. И я на тебя сердита. Вот.

— Милая, я на всё пойду, лишь бы заслужить твоё прощение. Но какой же это обман? Я всего лишь не хотел тебя пугать. Не каждая женщина решится делить ложе с драконидом, а уж родить от него — и подавно. Я был так рад, увидев, что ты заботишься о тех несчастных детишках… и как раз собирался с тобой поговорить…

— Лгунишка! Всё это время мы занимались чем угодно, но только не разговорами!

— Вот. Именно из-за этого «чего угодно» у меня всё вылетело из головы… Простишь, да?

— Ох, Жиль… Да-а… Жи-иль?

— Да, милая?

— Ты назвал себя как-то по-другому; не дракон а…

— Драконид? Верно. Это раса, повелевающая драконами неразумными. Нас осталось очень мало, милая, очень мало. И детей от обычных женщин почти не рождается. Вот почему у меня ни братьев, ни сестёр, счастье, что я ещё сам на свет появился. Но мне кажется, что у нас с тобой будет много детишек. Знаешь, почему? Ты понесла от меня так быстро…

— Мне немного страшно, Жиль. Рожать — это трудно. Но я верю: всё будет хорошо. А почему, кстати, я так быстро понесла?

— Голубка моя, ты привыкла, что твой Жиль знает ответы на все вопросы?

— Конечно.

— Иногда мне становится страшно, что когда-нибудь я обману твои ожидания.

— Но ведь ты знаешь, да? Ты как-то странно улыбаешься. Вижу по глазам, что знаешь! Жиль, ну ответь! Я что — особенная? Или ты что-то наколдовал?

— О, я, конечно, пользуюсь магией, но не на таком уровне, чтобы вмешиваться в устройство божественного творения …

— Жиль! Милый, не молчи… Ты задумался. И уже целую вечность молчишь. А я всё помню, о чём спрашивала. Ответь, пожалуйста, а? Ну, чтобы я не думала, будто ты от меня что-то скрываешь!

— Не знаю, стоит ли тебе говорить об этом сейчас…

— Ты хочешь меня напугать?

— Напротив — обрадовать. Но не много ли для одного дня впечатлений? А вдруг тебе снова станет плохо?

— Ну и что? Кровать — вот она, рядом, доктор Поль неподалёку. Но я уже спокойна, и ты тоже успокойся. Давай, говори.

— Марта…

— Говори, а то я ещё сильнее разволнуюсь! Вот тебе тогда устроит господин Поль! Запру вас с ней в одной комнате, а капитана не пущу, чтобы не смел её утихомиривать. Понял?

— Какие-то ужасы ты мне рисуешь, милая… Ну, так и быть. Из двух зол выбирают меньшее. Знаешь, для чего отец летал в Бриттанию?

— Отец? Арман? Прости, я совсем запуталась. Как мне его называть?

— Как и раньше, ему это очень нравится.

— А почему он…

— Марта, давай договоримся: обо всём остальном — позже.

— Хорошо. Так зачем он туда летал?

— Он искал твоего отца, голубка. И нашёл.

— Что ты так переменился в лице, Жиль? Он жив? Скажи, он жив?

— Конечно, милая. Но… не сердись на него за то, что он много лет назад не смог вернуться за твоей матерью. Его арестовали сразу же, как только он сошёл с корабля на бриттанский берег, и отправили в тюрьму. Он даже не успел повидаться с родными и сообщить, что женился. Несколько раз его переводили из замка в замок, предъявляли надуманные обвинения, но на самом-то деле он был виноват лишь в том, что имел право на бриттанский престол, право не первой очереди, но всё же… А Вильям, упорно ждущий появления на свет собственных принцев, не хотел оставлять в живых любого, кто может оспорить их права. Но и убить не мог…

— Жи-иль, ты опять задумался?

— Прости, милая. Видишь ли, какое дело: драконид при жизни посредством ментальной связи держит в подчинении довольно большую армию драконов. После его смерти, если некому, скажем так, перехватить управление — они могут взбеситься, одичать… для страны это великое бедствие. Поэтому носителя драконидовой крови лучше оберегать.

— Ой. Жиль…

— Твой отец…

— Ой-ой, Жиль, подожди, я как-то к такому не готова… Не может быть!

— Что есть, что есть, милая. Правда, он из другого вида; в их роду не рождаются драконицы, но чаще бывают дети от обычных женщин. Так вот и получилось, Марта, что в твоих жилах — толика старинной крови, нашей крови. Оттого-то у нас с тобой получилось всё быстро. Марта! Ты куда?

— Не могу сидеть на месте. Как такое вообще может быть? А где он сейчас, мой отец, ты знаешь?

— Конечно, знаю. Артур, граф Ричмондский, новый посол Бриттании, должен прибыть ко мне с официальным визитом послезавтра… Марта?

— Не ходи за мной, Жиль, мне надо побыть одной… Одной! Одной, слышишь?

— Милая, я понял, но ты… не наделаешь глупостей?

— Просто слишком много всего свалилось на мою голову. Прости, но я должна всё обдумать, понять и как-то… смириться. Я, пожалуй, побуду в старом саду, ты просто знай, что я там, но не ходи за мной, Жиль, не ходи…

* * *

Марта брела по еле заметным тропинкам, угадывая их в полусумраке каким-то чудом. За её спиной в ночном безоблачном небе взрывались фейерверки, раскрашивая башни и стены Гайярда, а заодно и её платье, во всевозможные оттенки красного жёлтого, зелёного… Слышались восторженный выкрики гостей и аплодисменты.

Всё правильно. В подготовку вбухано столько средств, что глупо и невежливо было бы прервать праздник из-за небольшого недомогания хозяйки. Пусть веселятся. В конце концов, они радуются и за них с Жильбертом…

Она собиралась подумать… но вот мыслей в голову не прилетало. Ни одной. Просто нашло какое-то забытье, отупение, ничегонепонимание… И звуки петард и шутих отчего-то приглушились, хоть по прежнему в небе расцветали огненные фонтаны и кометы. Словно невидимая стена отгородила дворцовый парк с подстриженными деревьями, лабиринтами, ухоженными клумбами, гостями и пиротехниками, от…

… знакомой поляны…

И вдруг у Марты словно камень с души свалился.

Всё правильно. Здесь всё начиналось, здесь всё и… Нет, не закончится, как вроде бы само напрашивается, но станет яснее, наверное. Она и впрямь никак не могла уложить в голове всё, что сегодня узнала. С тем, что Жиль необычен, что у него в родне дракон… ах, да, драконид; что ей предстоит родить маленького детёныша…

Как она подумала?

Девушка невольно улыбнулась.

Милое прозвище, данное ей когда-то Арманом… Нет, скорее всего, не прозвище, а… как это называется в «Этикете»? Статус. Похоже, для старого и мудрого дракона, каковым он ей всё время виделся, она и впрямь была…

Не женщиной. Не девушкой. Не забавой.

Ребёнком.

Отсюда — его бесконечная забота, терпение, желание научить, подсказать; добродушное подтрунивание — но без обиды, наставление — но без брюзжания… Он возился с ней, как с неразумным — в его понимании, конечно — младенцем, не как мужчина, пользующийся тем, что его пол не разгадан, а как старший. Наставник. Отец.

Хорошо, что она сюда пришла…

Юная герцогиня расправила юбки и собиралась присесть на пенёк… но вдруг заметила нечто, белеющее в знакомой норке возле самых корней. Живо нагнулась и вытащила из тайничка записку. Самую настоящую…

Но на сей раз — написанную явно не Бенедиктом.

Твёрдые буквы, чем-то смахивающие на готическую вязь, укладывались в идеально ровную строчку.

«Не пугайся, детёныш. Я сейчас появлюсь».

Непонятно зашуршало над головой, спины и плеч коснулась тёплая воздушная волна… и на поляну опустился дракон. Её Арман. Её Наставник.

«Не пугайссся, детёнышшш», — прошипел ласково. — «Не сбежишшшь?»

— Что вы, ваша светлость! — легко ответила Марта и засмеялась от счастья. Вернулся! Её друг вернулся!

«Я же обещал…» — отозвался он, словно прочитав её мысли. «Но что ссслучилось, детёнышшш? Почему ты не обрадоваласссь мне в первый раз? Тебя разсссочаровала моя человечессская ипоссстась? Давай поговорим об этом…»

Марта послушно, как когда-то, присела на пенёк, сложив руки на коленях. Будто время крутанулось назад — и вновь на полянке дикого парка не Старый Герцог и юная герцогиня Марта, а только что проснувшийся ящер и девочка, вечно теряющая туфельки, оттого что привыкла ходить только в деревянных башмаках.

Огромный хвост гранитно-красного оттенка привычно обвился вокруг её ног, слегка прижав к старой коре.

«Что ссслучилось?» — участливо повторил дракон. «Марта, я ведь тот же, кого ты зссснала, и неважшшшно, какая на мне шшшкура или кожшшша; сссердце и душшша у меня всссё те же сссамые, которые ты когда-то разсссбудила. Воссскресила…» Он положил голову ей на колени, как однажды делал, и, не удержавшись, Марта огладила невысокий костяной гребень на затылке. «Хммм…» Дракон словно заурчал от удовольствия. «Зссснаешь, почему воссскресила? Потому что, сссобственно, я уже не должшшшен был к тому времени оссставаться человеком. Зсссвериная сущность сссильна, и сссамое долгое, сссколько можно находитьссся в ней без опасности невозврата — три года. А я пробыл сссемь лет, и должен был окончательно и бесссповоротно утратить разсссум… Меня ссспасли ты и Эсс. Эстер… Вссспоминая о ней, я гнал прочь зверя, ибо тот, глупый, зсссабыл бы навсегда сссвою человеческую пару, а я… хоть и ушёл от мира, но не в сссилах был уйти от неё».

— Бедный… — прошептала Марта.

«Сссемь лет… Но есссли бы ты однажды не появиласссь — я, наверное, недолго продержалссся бы… Зссснаешь, что меня ссспасло?»

— Мой поцелуй! — ответила Марта радостно и захлопала в ладоши. Огорчилась: — Что, нет? Я опять верю в сказки?

Тело дракона мелко затряслось от сдерживаемого смеха.

«Твой поцелуй!» — подтвердил он важно. И приподнялся, раскинув крылья. «Я когда-то обещал полетать с тобой. Не передумала?»

— Можно? — радостно взвизгнула Марта, но тотчас погрустнела. — Наверное, теперь нельзя. Я должна быть осторожной…

«Детёнышшш», — укоризненно протянул дракон. — «Неужшшшели ты думаешь, что я предложшшшил бы тебе рисссковать драгоценной собой? Тебя будет удержшшшивать в полёте моя магия. Поверь, в небе ты в большшшей безопасносссти, чем у сссебя в поссстели. Зсссабирайся».

— А Жильберт не заругается?

Дракон сдержанно кашлянул.

«Я напомню ему, что сссам он узссснал и почувссствовал небо, будучи ещё в материнссском чреве. Эсс обожала летать сссо мной. Так что, малышшшка, не бойссся, я опытный ночной летун. Сссадись».

Чешуя на его теле оттопырилась рядами, как бы образуя ступеньки, и Марта ловко, будто всю жизнь этим занималась, взобралась по ним, подсаживаемая крылом, на драконью спину, где и устроилась в выемке между самыми большими зубцами. Тотчас на плечи ей легла невесомая прозрачно-призрачная накидка, словно сотканная из звёзд и тумана, тёплая, не пропускающая ветра… И вслед за ощутимым толчком земля ушла вниз…

О-о, дракон — не Пегас! Никакого сравнения!

И когда ухнула вниз котловина поляны — вокруг не выросли тесные замковые стены, а раскинулся такой невообразимый простор, что просто дух захватывало. Казалось, необъятный, он всё ширился, ширился… Марта ни капельки не боялась, потому что вид, что разворачивался внизу, она уже привыкла наблюдать с башни, а то, что открывалось сейчас — просто дополняло уже виденное, ширилось, разворачивалось… Совсем как волшебная карта в кабинете Жильберта, с городами, горами и реками, озёрами и болотцами… Невообразимо прекрасно.

Правда, холодно.

Должно быть, из-за этого Арман не оставался на высоте слишком долго. Он лишь поднялся до низких облаков, которые при приближении расползлись в густой влажный туман, прошил их, как гвоздь, покружил сверху, показывая наезднице восхитительные серо-дымчатые призрачные равнины — и пошёл на снижение.

Едва они вынырнули из тучи, как в уши Марте ударило гневное:

«Отец! Как ты мог!»

Рядом с ними почти крыло в крыло парил могучий чёрный дракон, судя по пару, вырывающемуся из ноздрей — очень, о ч е н ь сердитый. Арман в ответ лишь фыркнул.

«Ты полагаешшшь, я причиню вред сссвоим внукам? Пусссть привыкают к полёту уже сссейчассс… А их матери это ужшшше нравитссся…»

«Но…»

«Никаких «но», сын. Эсс, простая человечессская женщина, обожала летать, а ты хочешшшь запретить небо дочери драконида? Видишь, она сссчастлива».

— Жиль! — выдохнула Марта. — Ты такой красивый…

«Хммм…» — сердито выдохнул чёрный дракон. «Обратно тебя несу я, и без возражений!»

* * *

…В аббатстве при монастыре святого Бенедикта уже отслужили вечернюю службу, по полному монастырскому канону, да ещё и торжественную, ибо присутствовал сам Его Святейшество Папа Аврелий. Всем монахам и даже маленьким послушникам, из тех, что жили теперь в монастыре как воспитанники, досталось благословение Папы. А потом ещё и обошли монастырскую стену, укрепив общими силами защитный барьер, и маленький Николя Каррхоть и немного, но всё же возгордился, понимая, что и его частичка недавно пробудившейся магии, пусть даже крохотная, укрепила несокрушимую бронь монастырских стен. Рассказать дяде — не поверит…

Он и в то, что госпожа герцогиня ему ножку перевязывала самолично, тоже не поверил. Только головой покачал. И лишь заступничество самого отца Бенедикта спасло его от обещанной за нашествие на чужой сад порки. Хоть была бы она и справедлива, и заслуженна, а… подставлять задок не хотелось. Николя тогда сказал дяде по-взрослому: «Отработаю. Вот вам крест, дядюшка». И Александр Карр, суровый комендант городской тюрьмы, неожиданно ухмыльнулся. «Добро. Отрабатывай, раз так…» И пришлось Николосу Карру из славного города Анжи три дня продежурить на кухне сестёр-урсулинок, перемывая грязную посуду и начищая песком медные котлы, в которых запросто мог поместиться сам… Ничего, отработал. Тогда-то и взял его к себе в отряд малолетних послушников отец Бенедикт. И уж бывало, что не раз после утомительных тренировок с игрушечными пиками и долгих молитв-медитаций Николя думал, что лучше бы его тогда выпороли… Но вспоминал чудесные глаза девочки-герцогини, голос-колокольчик… и прогонял малодушные мысли. Он должен стать рыцарем. Или монахом. Нет, лучше рыцарем-монахом; к тому времени, как он вырастет, это звание непременно придумают. Чтобы и странствовать можно было, и подвиги совершать во имя Прекрасной Дамы Марты Эстрейской…

Перед сном, как обычно, он заглянул в вольер… и выскочил, напуганный. Стремглав, добежал до знакомой кельи, но брата Марка не застал. Потом вспомнил, что тот на дежурстве у Бенедикта — и рванул что есть мочи. От волнения он даже не заметил, что в приёмной у его преосвященства как-то особенно тихо, несмотря на присутствие двух секретарей и двух дежурных монахов, в чьи обязанности обычно входило исполнение мелких поручений.

— Брат Марк, брат Марк, виверна помирает! — выпалил Николя — и задохнулся от ужаса. Потому что от окна приёмной на его крик повернулись две белых фигуры — массивная, могучая, монсеньора Бенедикта, и пониже ростом и изящнее, самого Папы. — Ой… П-простите…

— Виверна? — участливо переспросил Аврелий.

Из угла приёмной гулко охнул юный брат Марк, по возрасту не набравший ещё и двух десятков лет, но славившийся тем, что с полуслова и полусвиста понимал и животных, и птах. Говорят, даже с рыбами и морскими гадами беседовал…

— То ж моя подопечная, Ваше святейшество… Простите великодушно, позвольте отлучиться, жалко ведь. Может волью сил-то…

Аврелий кивнул. Вопросительно глянул на архиепископа. Тот укоризненно покачал головой, но поманил мальчика к себе.

— Почему ты решил, что она умирает?

— Так… она и раньше едва дышала, ваше преосв… священство, — робко выдал мальчик. — А сейчас — дышит через раз, и… — Глаза его вдруг наполнились слезами. — Плачет, — прошептал он.

Архиепископ нахмурился, что-то припоминая.

— Её послал дю Гар с письмом к герцогине, — сказал тяжело. — Припоминаю… Она уже тогда была при последнем издыхании, но брат Марк не захотел её добивать, решил выходить… Дю Гар… А больше у него крылатых не оставалось. Либо дети — но их не пошлёшь с поручением, либо те, из второй части Питомника, на которую потом обрушилась башня…

— А среди тех, кого откопали, не было ни одной женщины… — непонятно продолжил Папа.

Они с Бенедиктом обменялись взглядами.

— Думаете? — напряжённо выдохнул архиепископ.

— Всё возможно. Но лучше проверить сейчас, не дожидаясь её смерти. Моей святости, возможно, хватит на трансформацию, но не на воскрешение.

— Веди, сынок, — приказал отец Бенедикт.

…Виверна и впрямь была плоха. Небольшая для своего вида, не двадцати-двадцати пяти, а всего лишь футов десяти от головы до кончика хвоста, тонкокостная, да ещё истощённая…

— Вы что, её не кормили, что ли? — спросил Аврелий, бесстрашно подсаживаясь рядом на корточки. — Сколько она у вас уже? Со дня похищения Доротеи Смоллет? И ничего не ела?

— Не жрёт, — огорчённо пробасил брат Марк. Я уж ей и зайцев таскал, и крыс, и сырой говядины с кухни — отворачивается. Сено втихаря жуёт, солому — да много ли в том проку. И молчит, блаженная… Сколько раз пытался до неё докричаться — не могу понять, что на уме. Хоть бы знать, чего ей надо…

— Она булку ела, — робко сказал от входа Николас, и страшно смутился, когда все в вольере живо повернулись к нему. — Ага. Я каждый день и вечер приносил ей булочку… И она поднималась и брала, и руку мне лизала, как со…собачка…

Не удержавшись, он расплакался.

— Тише, тише, сын мой, — пробормотал Бенедикт. Опустил ладонь на шипастую голову. Прошептал с досадой: — Булки… Проглядел, старый пень. Надо было раньше вспомнить…

— Ещё не поздно, — лаконично отозвался его гость. — Чувствуете? Ментальный блок, да ещё какой. Полностью закрыта от сканирования.

Отец Бенедикт крякнул.

— Ничего не скажешь… тонкая работа. И жёсткая. Ну-ка, малыш, сбегай-ка ты на кухню и попроси там такую же булочку, что ты ей приносил. Наверняка должны были остаться от ужина.

Николас Карр угрюмо поплёлся прочь. Конечно, его отсылали из жалости, чтобы он не видел, как помирает божья тварь виверна… Конечно, божья. Она добрая, и детишек любит, и всегда так хорошо смотрела на тех новеньких, которых к ним недавно прислали… На мгновение он остановился, поражённый простенькой, в сущности, мыслью: а вдруг его не отсылают, и впрямь послали за едой? Это же Папа! Он, говорят, чудеса творит! Это же отец Бенедикт, в нём, говорят, святости заложено не меньше, чем в Святом Бенедикте, тёзке, что горами двигал!

Она исцелится, захочет кушать — а ничего нет. А тут вот он Николас Карр с корзинкой булочек…

Он уже успел понять, что грустная ненормальная виверна отчего-то брезгует мясом, но с удовольствием ест человеческую еду. Но боялся сказать об этом Марку, иначе пришлось бы признаваться, что нарушил запрет и заходил в вольер.

Спасут. Непременно спасут, вдруг понял он. Просто взял — и понял. А кухня-то — вот она, и как хорошо, что никого нет, и объяснять ничего не надо, и лунного света из окна хватает… Ручонки его сами потянулись к корзинке с остывшими булочками, приготовленными отцом Григорианом для завтрашних сухарей к чаю, а глаза пошарили по столам — и углядели целый кувшинчик тёплого козьего молока… Может, оно для чего-то было заготовлено, но раз в кухне по вечернему времени люд отсутствовал, спросить не у кого — значит, никому не нужно. Не колеблясь ни секунды, мальчишка прихватил с собой и кувшин.

Только идти теперь приходилось медленней, чтобы не расплескать молоко. Поэтому-то он и пропустил самое интересное.

Дальний угол конюшни, где располагался наскоро сколоченный вольер, вдруг загорелся. Не огнём, а волшебным солнечный сиянием, озарившим монастырский двор. И молодой голос Папы звонко произнёс:

— Ad veniat regnum Tuum, Fiat voluntas Tua, Sed libera nos a malo. Amen.

— Amen! — торжественно добавил архиепископ. И все замолчали.

У Николаса в груди всё так и замерло.

Опоздал! Опоздал увидеть чудо! Сердито встряхнувшись, он, как мог, ускорил шаг, стараясь не сбиться на бег: всё-таки молока было жалко…

— Да как же это, — вдруг растерянно произнёс брат Марк. — Я… того… пойду, попону поищу, что ли, тут найдётся в денниках-то… Голая ведь совсем…

— Не надо попону. — Что-то прошелестело… Приблизившись, Николас сообразил, что это Папа Аврелий торопливо снимает плащ, свой белоснежный плащ, так красиво стелящийся за ним по монастырским плитам… и кого-то бережно им прикрывает.

И послышался стон…

Женский…

У Николаса язык прилип к гортани от страха. А отец Бенедикт, словно почувствовав его ужас, обернулся и поманил:

— Или сюда, сын мой. Всё хорошо. Нет больше виверны.

В голове у мальчика никак не могли сложиться две противоположности: «всё хорошо» — и «виверны нет». Как это? Но вот само несообразие отчего-то его подбодрило. Не мог его преосвященство солгать. Значит, и впрямь хорошо…

— Молоко? Да ты просто молодец, малыш… Ближе, ближе подходи теперь можно.

Опустившись на колени перед каким-то… человеком? — о да! — отец Бенедикт помог ему приподняться. С измождённого лица на Ники уставились измученные серые глаза… От неожиданности он едва не уронил кувшинчик. Архиепископ, видимо, понимая состояние мальчика, сам потянул посудину из его рук.

— Ну-ка… — Поднёс к губам обращённой женщины. — Три глотка, милая. Не больше.

…Рука, которой она сама пыталась придерживать кувшин, дрожала, но упорно хваталась за глиняный бок. Лицо было бледным, словно бедняга годами не видела солнца, а волосы, как показалось сперва Николасу, седые… Нет, просто белые.

— Ты, — вдруг сказала она хрипло. — Ты… — уже чище. — Помню. Приходил. Ко мне…

— Хорошо, — пробормотал епископ. — Речь не потеряна, осознанность есть, значит, разум сохранился…

— … нился… — эхом отозвалась женщина. — Длин-но. Тя-же-ло…

— Я понял, дочь моя. Вот, съешь кусочек хлеба, раз эта еда для тебя уже привычна, подкрепись перед дорогой. Это Николас принёс для тебя… Хвала тебе, малыш. Похоже, одним своим присутствием ты помогал этой несчастной держаться на самой грани…

Папа Аврелий устало провёл ладонью по лбу.

— Надо бы… отдохнуть, — пробормотал, словно извиняясь. — Простите великодушно.

— Конечно-конечно. Я-то лишь помогал, неудивительно, что вы измотаны. Брат Марк, проводи его святейшество.

— Какие будут распоряжения, монсеньор? — услышал Николас — и обернулся. За его спиной уже стояли оба секретаря и один дежурный, будто приёмная перекочевала сюда, к конюшням. Будто не было ничего удивительного в том, чтобы обеспечить архиепископу выполнение всех его поручений, где бы он не оказался…

— Пошлите срочное письмо Максимилиану Фуке для Доротеи Смоллет. Похоже, что мы нашли Мелисенту Глюк. Сделайте упор на то, что она пока не совсем здорова, возможно, понадобится долгое лечение… и тела, и души, поэтому — пусть не торопятся сразу забирать её домой. Мы немедленно перевезём её к сёстрам-урсулинкам, те умеют выхаживать подобных больных, поэтому, если господа хотят увидеть свою родственницу — пусть едут прямо туда. Готовьте карету для перевозки больной.

Старший секретарь невозмутимо покосился на женщину, поглядывающую исподлобья на собравшихся рядом мужчин.

— Бывшая виверна? — спросил почтительно. — Вы позволите немного позже разузнать подробно о самом процессе трансформации? Благодарю, монсеньор…

Через полчаса женщину увезли, Николаса, похвалив за сообразительность и поругав за то, что выпил от волнения всё оставшееся молоко с риском для живота, отправили спать. Перед сном он растворил окошко и стал высматривать в небе, не видно ли где падающей звезды. Так хотелось загадать желание…

Он молитвенно сложил руки.

Божечка, спасибо тебе за это чудо, и что сподобил смертных сих свершить его!

Спаси, пожалуйста, эту Мелисенту, пусть она поправится, и пусть там, куда попадёт, её будут любить! Наверное, ей было очень плохо у злого волшебника… Ну да, а кто ещё мог превратить её в такое чудовище?

И разреши, Господи, мне хоть одним глазком снова увидеть Её… Свою Прекрасную Даму…

Он вздохнул. Конечно, ночные молитвы полагается читать совсем не так и просить совсем не о том… но ведь, наверное, и Богу интересно, когда с ним говорят не заученными словами, а красиво и со всей душой. Может, так оно и быстрее услышится…

Мальчик потянулся к ставням — и замер.

На крепостную стену, что хорошо была видна из окна его келейки на втором этаже, опустилась крылатая тень. Сердце Николаса затрепетало от восторга. Особенно, когда вслед за этой тенью, отливающей тёмным гранитом, приземлилась ещё одна, чёрная настолько, что силуэт её можно было в ночи определить лишь по заслоняемым ею звёздам.

С крыши первого соскользнула лёгкая светлая фигурка — и Николас даже протёр глаза, не доверяя зрению. А потом благоговейно перекрестился, ибо, похоже, первым его сегодня и впрямь услышал Бог, а не Персеиды. В лёгкой светящейся фее он узнал свою Прекрасную даму.

Должно быть, драконы прилетели к его преосвященству. Брат Тук обмолвился как-то, что архиепископ знается с драконидами, и один даже не так давно залетал на огонёк, навестить…

Третья тень перечеркнула небо белоснежным силуэтом.

Белый! Прекрасный белый дракон, от чешуи которого лунный свет так и растекался серебристыми струйками!

Те, двое, потеснились, и белый вытянул шею, приблизившись к герцогине-девочке. Она сложила руки перед грудью и сперва вроде как отступила, но белый наклонил голову и тяжело вздохнул… И тогда Прекрасная дама порывисто шагнула вперёд — и обняла Белого за шею.

Отчего-то у Николаса защипало глаза. И слёзы, что навернулись, казались сладкими и радостными, будто произошло у него на глазах что-то хорошее…

Три крылатых силуэта летели над спящим Эстре.

Один ушёл к центру города. Другой — завернул к горам. Третий опустился на башню Гайярда.

А потом Жильберт д’Эстре долго прижимал к себе ненаглядную жёнушку, грея под тёплым меховым плащом, оставленным на башне предусмотрительным стариком Гийомом. И совсем собрался было поцеловать, как скрипнула дверь…

— А где дракон? — разочарованно спросила белобрысая ведьмочка, окидывая взглядом смотровую площадку. — Я же видела, он недавно сюда опустился!