Лорд Сомерсет набрал в грудь побольше воздуху, дабы огласить текст свидетельства о рождении. Под сводами Капитула воцарилась мёртвая тишина.

В полном молчании лорды и пэры прослушали то, что им и без того было известно.

Архиепископы Кентерберийский и Лондонский засвидетельствовали, что присутствовали при рождении у законной монаршей четы здорового крепкого младенца женского пола, которому в их же присутствии поставили на затылочную часть, чуть ниже линии волос, в месте, обычно скрываемом воротником, особую метку — знак принадлежности к королевскому роду. Оная метка ставилась также в присутствии свидетелей, подделать её было невозможно, и дальнейшая подмена младенца, либо случай самозванства, представлялись невозможными.

Близился миг, когда на Бриттанию опустится удушливый купол новой Инквизиции. Ибо о своих намерениях и планах на будущее Мария открыто заявляла, будучи ещё наследной принцессой.

Лорд Сомерсет, подавив тяжкий вздох, взялся за ларец с Королевскими Печатями. Одобренная Палатой Лордов, королева Мария встала, наконец, не скрывая улыбки, торжествующей и злорадной.

Но тишина вдруг взорвалась хрустальным звоном.

Огромное бесценное окно с драгоценными витражами сцен Апокалипсиса лопнуло, как мыльный пузырь, и усеяло цветными осколками непокрытые головы, плечи, мантии, сутаны лордов, пэров, дворян и лиц духовного звания, замерших с открытыми ртами от этакого святотатства. Опомниться им не дала голова ящера, словно высеченная из розового гранита, протиснувшаяся в освободившийся оконный проём.

С шеи дракона легко спрыгнула женская фигура, увенчанная рыжей гривой волос, так знакомой присутствующим.

— Приветствую, мои лорды, — звонко выкрикнула принцесса Елизавета. — Освободите центр, нижайше прошу вас, поскольку драконов со мной двое, и им надо где-то разместиться.

Лорд Сомерсет, замерший было со всеми остальными, опомнился и завопил:

— В стороны, милорды и святые отцы, в стороны! К стенам!

— Миледи, прошу вас, прикажите этим уважаемым… этим… пощадить остальные окна! — схватился за сердце архиепископ Лондонский. — Это же наша святыня!

— Кто пустил сюда эту незаконнорожденную?

Последний голос принадлежал Марии, уж безусловно, не могущей оставаться в стороне. Власть, которую она успела почувствовать реально, как подол собственного платья, который можно было придавить каблуком в любой момент — затрещала по швам и грозилась вот-вот расползтись, выставив её на всеобщее осмеяние. В ярости женщина сорвала с шеи защитный амулет и нажала в центр рубиновой броши, стремясь уничтожить соперницу — но стены аббатства обладали своей, духовной мощью, и магические предметы в них теряли силу.

Елизавета, двадцатипятилетняя дочь Вильяма второго, покачала головой.

— Мне жаль, ваши высокопреосвященства, но Апокалипсис пропал безвозвратно. Впрочем, вы не находите, что это символично?

Отступила в сторону от окна и кивнула дракону. Тот, сперва отпрянув, подался вперёд — и единым точным движением, умудрившись обвиться крыльями, как плащом, скользнул в зал.

Помещение было так велико, что в нём хватило места всем — и представителям Палаты, отступившим за резные каменные колонны, поддерживающие свод, и громадному, древнему, как мир, существу. Впрочем, древним был сам драконий род, а вот нынешний его представитель излучал силу и мощь, и отнюдь не выглядел жалкой развалиной. Шипастый хвост, чуть вильнув в сторону, оттеснил недостаточно резвых, и чётко обозначил границу полукруга.

Замкнул окружность, в центру которой уже стояла принцесса, второй дракон. Белый.

Украдкой покосившись на зияющий в стене оконный проём, епископы, не сговариваясь, перевели взгляд на картину, достойную, пожалуй, кисти великого Дюрера.

— Вам это ничего не напоминает? — не утерпев, шепнул архиепископ Кентерберийский Лондонскому.

Тот кивнул.

— Герб Тюдоров. Красный и белый драконы. Без сомнения, милорды, это…

— Знак свыше! — пронеслось в толпе лордов и пэров.

— Знак!

— Знак!

Елизавета тряхнула копной рыжих волос, не сдерживаемых ни сеткой, ни шпильками. Да и мудрено, пожалуй, даже самой надёжно уложенной причёске, остаться целой после полёта на драконе — от Вудстока, где опальная принцесса последние полгода прозябала в ссылке, нищете, голоде и холоде, до самого сердца Лондона. Впрочем, сейчас на народной любимице был подбитый горностаевым мехом плащ, который она уже скидывала на руки пропущенного в круг драконами молодого человека, тёплые перчатки и платье из лучшей шерсти, а также великолепный жилет из огненно-рыжей лисы, словно продолжающий природную шевелюру её высочества. Кто-то хорошо снарядил её ненаследное высочество для путешествия в поднебесье.

И во многих умах народилась шальная мысль: а такое уж и ненаследное?

Если две дочери покойного короля собрались в одном месте, а вторая, к тому же, прибыла столь экстравагантным способом… Джентльмены, да ведь это для того, чтобы успеть до оглашения вердикта Палаты, до признания наследных прав, до вручения Печатей! Вот оно что!

Откуда бы ни появились эти легендарные тва… существа — из двух принцесс они явно поддерживали ту, что моложе. Ту, которую принесли на своих спинах, а это, джентльмены, о чём-то, да говорит. Разумность свойственна лишь драконидам, высшим существам из пантеона рептилий-людей, а дракониды — это мощь, способная остановить даже Великую Армаду в океане. Ибо держит в подчинении целый сонм драконов неразумных, до сих пор обитающих в горах и пустынях и власти человека над собой не признающих.

Расклад сил был понятен.

Но… оставался ещё Закон о престолонаследии. И обойти его казалось невозможным.

Улыбнувшись, Рыжая Бесс, как давно её прозывали за глаза, подняла руку, жестом призывая к тишине.

— Лорды мои и пэры, и вы, святые отцы, выслушайте меня.

Из складок мехового жилета на свет появились два свитка, при виде которых сердца присутствующих архиепископов дрогнули одновременно. Золотые печати с оттиском Кольца Рыбака не узнал бы только несведущий, а здесь, в стенах аббатства, они, к тому же, засияли собственным светом, откликаясь на местную святость.

Елизавета продолжила громко и внушительно:

— Здесь у меня веские доказательства моих прав на престол. Письмо моего отца с просьбой к Его Святейшеству признать, наконец, так называемую дочь Марию не дочерью, а племянницей…

— Что-о? — Старшая принцесса угрожающе затрясла кулаками. Но белый шипастый хвост не менее грозно щёлкнул перед её носом и замер, как бы предупреждая. Из пасти ящера вырвался грозный рык. Побелев, женщина осела в кресле.

— Да, племянницей, — с вызовом повторила Бесс. — Поскольку она родилась спустя пять месяцев после заключения им брака с Екатериной Арагонской, вдовой его покойного брата. Ребёнок же появился на свет не недоношенным, а, как тут наверняка озвучили, крепким и здоровым. Было такое, лорды? Было… А, значит, девятимесячным. Мой отец решил, что лучше принять на себя несуществующий грех и признать дитя за своё, поскольку не раз ему предсказывалось, что наследников мужского пола у него так и не будет. И вообще сомневались в рождении детей как таковых. Вы понимаете, что подобные пророчества не озвучиваются, а несчастные, их изрекающие, долго не живут. К тому же, все помнят, что мой покойный отец был скор на расправу с теми кто его огорчал… К письму приложено подтверждение от духовника, который с особого разрешения Его Святейшества свидетельствует: Его величество Вильям неоднократно сокрушался во время исповеди, что взял на себя грех несуществующего добрачного прелюбодеяния, и сожалеет, что вырастил из племянницы чересчур точное своё подобие, чему потом сам ужаснулся. Сохраняя любовь и жалость к той, кого привык называть дочерью, он не мог не думать и о судьбе страны, остающейся в её руках. Государь победил в нём отца. Он тайно обратился к Его Святейшеству — за советом и поддержкой, решив положиться на высшую волю небес, говорящих с нами от лица Папы. Представляю вам сей документ на установление подлинности. Вместе с этим.

Элизабет торжественно продемонстрировала второй свиток.

— В ответ на последующую просьбу моего отца — признать законным брак с моей матерью, Джейн Болейн, поскольку обвинения в государственной измене признаны после пересмотра дела ложными, Его Святейшество Папа Аврелий ответил согласием. Dixi, джентльмены. Я сказала. Делайте выводы.

Молодой человек, в котором все без исключения признали Роберта Дадли, друга детства, и, как подозревали, сердечного друга Елизаветы, с поклоном принял у неё из рук оба свитка и бестрепетно шагнул под арку, образованную драконьим хвостом. Почтительно вручил документы Главе Палаты, а тот, в свою очередь, с поклоном протянул архиепископам.

Лорда Сомерсета трудно было выбить из колеи. На заседаниях Палаты случалось всякое, вплоть до арестов некоторых лордов и членов парламента, неугодных королю. Поэтому — лорд продолжал выполнять свои обязанности чётко и с достоинством, в то же время, не упуская из виду мельчайших деталей происходящего. Отметил он и довольный прищур янтарных глаз чёрного дракона, и напряжение голубоглазого белого, хвост которого, нервно дёрнувшись, разрушил-таки границу круга, дотянувшись до возвышения и обвив ножки кресла. Вместе с прижатыми к нему ногами несостоявшейся королевы Бриттании.

И Сомерсет мог поклясться, что в голубых глазищах дракона таились не только угроза и ярость, но что-то… личное?

Отворачивающаяся изо всех сил Мария вздрогнула, завертела головой… будто услышала что-то, доступное ей одной. Впилась взглядом в Белого — и вдруг, некрасиво разинув рот, завизжала, как простая базарная торговка, прижимая к груди судорожно сжатые кулачки.

К ней бросились две дамы из свиты, единственные женщины, которым, кроме принцессы, дозволено было прибыть на заседание. Но, несмотря на то, что хвост, как-то брезгливо дёрнувшийся, сполз и больше не обжимал её ноги, Мария не могла успокоиться, пока кто-то из сердобольных лордов не прыснул ей в лицо вином из фляжки — что поделать, воды не нашлось. Ей стирали красные брызги с жалко перекошенного лица, а она тихо поскуливала, всё стараясь забиться в угол своего кресла, как в собачью конуру, окончательно растеряв былое величие и гордыню.

— …Не могу сказать, что мне жаль, дорогая кузина, — холодно обронила Елизавета, теперь уже — почти королева. — Но пора расставить точки над i. Я здесь, чтобы принять полагающееся мне по праву. Читайте же, мои лорды, и вы, святые отцы, читайте!

…Через четверть часа Палата Лордов огласилась дружным приветствием:

— Да здравствует королева Елизавета!

Этот ликующий крик был подхвачен толпой у стен аббатства, и понёсся дальше, дальше, по улочкам Лондона, а от него — по всей многострадальной стране, измученной казнями, заговорами, религиозными бучами и кострами. Кончилось царство крови. Боже, храни рыжую королеву Бесс и её жениха Роберта Дадли!

А что Мария, Мария? В Тауэре? — шептались в народе. О нет, разве вы не знаете? Там сейчас почти никого нет. Дней десять назад его порядком порушил драконище, один из тех, Елизаветинских, чёрный… Власти же ничего толком не объясняли, пустили слух, что от молнии взорвался арсенал с порохом, а на самом-то деле… А Марию пока в монастырь, из уважения к королевской крови. Бесс-то сама в тюрьмах насиделась, и из милости своей не желает того же кузине. А надо бы… Ах, Марию отправляют не послушницей, а на вечный постриг? Другое дело. Пусть грехи замаливает до скончания века. Их у неё много.

…Приняв королевские печати, Её Величество Елизавета распорядилась:

— Лорд канцлер, готовьте приказ о моей коронации. Здесь же. Немедленно.

Лорд Сессил, первый подчинённый новой королевы, склонился в глубочайшем поклоне.

— Извольте назначить дату, Ваше величество

— Вы плохо слышали? Я же сказала: здесь, немедленно. — Словно не замечая вытянувшихся лиц, продолжала: — А в чём загвоздка? Что нам, собственно, требуется? Священные сосуды с помазанием? Корона? Так они хранятся здесь же, насколько я знаю. Присутствие его преосвященства Кентерберийского, представителей Палаты лордов и народа, меня самой, наконец? Мы все здесь, в полном составе. Не будем терять время.

Оба дракона покосились на неё с явным одобрением.

Лорд Сессил отступил, пряча усмешку и разыскивая глазами секретаря.

Первый шаг новой королевы был весьма предусмотрителен. Матильда Бриттанская, в свою бытность, слишком долго обдумывая детали предстоящей церемонии, свою корону профукала: принц Стефан, её кузен, короновал себя самолично и вышиб из-под неё трон, на который она только намеревалась приземлиться. Похоже, новая королева хорошо знает историю. Но главное — делает правильные выводы.

Может, и впрямь, продержится дольше Матильды? Хотя бы года два-три. Стране сейчас так нужна стабильность…

— Торжества по поводу коронации устроим не ранее, чем попрощаемся с моим отцом, мир праху его. — Бесс перекрестилась. — Негоже праздновать, когда тело родителя ещё не погребено. Сессил, и вы, господа, я жду. Приступайте. Вы уже готовились к коронованию моей кузины, так что детали протокола помните хорошо.

…Поздно вечером, к принимающей здесь же поздравления королеве Бриттанской… ну пусть будет Империи, подошёл ещё один человек, спокойно прошедший сквозь толпу придворных, жаждущих показать преданность новой власти. Человек, одетый неброско, никому неизвестный, но, тем не менее, всем видом излучающий причастность к этой самой в л а с т и. И те, кто инстинктивно расступились перед ним, но вроде бы устыдились своего неосознанного порыва, обратили внимание, как просияла их новая монархиня, как посветлела лицом. И даже всерьёз обеспокоились: а не замена ли это лорду Роберту Дадли? Закон о принятии нового титула Принца-консорта уже подписан, всё может быть, теперь королева вольна выбрать себе спутника жизни по своему разумению, без необходимости делиться властью…

— Дорогой друг!

Она протянула подошедшему обе руки, в знак высшего благоволения. При этом на лице стоявшего за её плечом жениха не появилось и тени неудовольствия или ревности. Напротив, будущий принц Уэльский радушно приветствовал незнакомца.

Мужчина с удовольствием склонился над рукой, отягощённой пока единственным кольцом, доставшимся ей сегодня от покойного родителя.

— Счастлив был посссодействовать в этом небольшом дельце. Как только возсссникнут семейные неурядицы — обращайтесь ко мне, Ваше величество.

Свистящие звуки, нет-нет, да и проскакивающие время от времени в речи, придавали, вкупе с бархатным голосом, необычайный шарм странному гостю.

— Ваша помощь бесценна, друг мой. — Королева тепло улыбнулась. — Я получила сегодня несоизмеримо больше, чем мой возможный ответный дар, и всё же попытаюсь спросить: могу ли я чем-то вознаградить вас?

Уголки губ незнакомца дрогнули.

— Можете, Бессс… Отпуссстите со мной того, о ком мы договаривалисссь, и я буду сссчастлив.

Елизавета поморщилась

— Дорогой друг, но это такая малость…

— Я видел ссслёзы радости на щеках королевы. Я прочёл её будущее. Мне доссстаточно.

Рыжая Бесс (теперь далеко не каждый осмелится вспомнить это её прозвище!) в волнении прижала руку к сердцу.

— Будущее… — Понизила голос: — Я продержусь?

— И не одно, и не два десссятилетья, думаю. Но, может статься, вы ещё не раз помянете недобрым словом сегодняшний день и пожалеете, что не остались в ссстороне от большой политики и интриг. Поверьте, власть не так уж и сссладостна, как может показаться на первый взгляд. Но если вам понадобится беспристрастный сссовет — всегда к вашим услугам. Сейчас же вынужден вассс покинуть. Но напомню: я отбываю не один.

— Дождитесь, по крайней мере, верительных грамот для нового посла. Их вот-вот должны принести мне на подпись. Видите, я помню о наших договорённостях! Послание к Генриху Валуа, к сожалению, пока не готово, вы сами понимаете, для него нужно время, ибо каждое слово надо взвесить и обдумать, но ведь вы… можете прибыть за ним позже?

— Безсссусловно. — Незнакомец сверкнул белозубой улыбкой. — А что передать Его Величеству на словах?

— Передайте, что большая часть договорённостей между ним и моим отцом остаётся в силе. Кроме вопросов брачных. Этот вопрос будет мною решаться не сейчас и не здесь, и с ним, в отличие от коронации, я торопиться не собираюсь. — Хлопнула по руке недовольно подавшегося к ней Дадли. — Не собираюсь! От настырного мужа порой избавиться куда тяжелее, чем от короны… Роберт, я шучу. Не злись. Однако, дорогой друг, я не могу вас отпустить, не поблагодарив как следует, поскольку чувствую себя в неоплатном долгу.

Незнакомец поклонился.

— Обещайте навессстить Галлию, Бесс. Это будет для меня лучший подарок.

Губы королевы сморщились в попытке удержать улыбку. Она величественно протянула руку для прощального поцелуя

Лорд канцлер, застывший в пяти шагах от трона с ворохом срочных бумаг, затребованных Елизаветой, только головой покачал. Ну-ну… Тридцать с лишним лет нога бриттских монархов не ступала на противоположный берег Ла-Манша с дружескими намерениями. А этот некто — легко и походя сорвал королевское обещание на визит…

В голове лорда Сессила отщёлкнулась ещё одна костяшка воображаемых счётов. Непременно пересмотреть внешнеэкономические контракты, подготовиться к чеканке новой монеты — нужны будут полновесные фунты для торговли! И, кстати, для поправки торгового флота, ибо последние десять лет дыры латались только в военных кораблях… Сами небеса послали к Бесс и Бриттании этого незнакомца!

Лорд Сессил перехватил знакомый насмешливый прищур янтарных глаз — и склонился перед уходящим почти до самого пола. Небеса. Воистину.

* * *

Было холодно. Мрачно. Сыро. Страшно. Голодно.

Хотя последнее-то, кстати, волновало Доротею меньше всего. Поначалу, хоть времени от утренней трапезы прошло немало, из-за страха о еде не думалось, в животе так и сжимался тугой клубок, и предложи ей кто сейчас — она и глотка воды не сумела бы отпить. Позже голод притупился от усталости, ведь сколько уже она отбродила по этому проклятому лабиринту, пока не поняла, что ходит по кругу… А сейчас, хоть живот и подводило ощутимо, но — привычно. Не так уж долго она прожила в сытости и спокойствии. Частенько на их с братом обеденном столе бывало то же, что и у прочих Сарских жителей — краюха хлеба и пустой овощной суп. К тому же, Август Глюк истово блюл все посты, и за множество лет проживания под одной с ним крышей его сестра привыкла к ограничениям. Вот и сейчас — она лишь прикинула в уме: сколько сможет продержаться? На её памяти, каждую страстную пятницу у них в доме был полный пост, без воды и питья. Значит, сутки у неё в запасе точно есть. За это время она должна найти выход. Должна.

Ведь отчего-то не был навешен замок на эти проклятые двери, и снаружи, и внутри подземелья! Сюда приходили! Во всяком случае, не используйся этот чёртов лабиринт для каких-то целей — вход просто-напросто закрыли бы, чтобы в него не совался кто попало.

О том, что в запутанных коридорах может обнаружиться некто, с кем её тюремщики предпочли бы не встречаться, она старалась не думать. Дори бродила здесь уже целую вечность… ну, пусть часа два-три, но ни разу не услышала чужих шагов или голосов.

Она устала. И если будет по-прежнему тупо идти без цели и какой-то системы — выдохнется окончательно.

Оставалось одно: сесть. Во-первых, потому, что отказывали натруженные ноги. Хорошо ещё, что добротные сапожки, затаченные не каким-нибудь деревенским самоучкой, а лучшим эстрейским обувщиком, были подогнаны по ступне идеально, и не набили ни одной мозоли. Вот только подошвы на них оказались тонковаты: так и прощупывался ступнями каждый случайный камушек, каждый рубчик брусчатого пола.

Во-вторых, если она не прекратит это бессмысленное хождение, то просто сойдёт с ума. Сперва завоет от отчаяния — всё равно никто не услышит! — а потом начнёт биться головой об стену, ибо всё бесполезно, бесполезно… Сейчас она почти жалела, что сбежала. Останься она со своими похитителями — была бы, по крайней мере, на людях… или с людьми… Ошибаешься, тотчас одёрнула себя Дори. Забыла, какое это отребье? Чего ты ждёшь от убийц? Ещё неизвестно, что бы они с тобой сделали. Может, у них в этих же подвалах и пыточная…

…Ей уже давно время от времени попадались валяющиеся на полу обтёсанные камни, кое-где выпавшие из стены — сырость и время разъедали кладку, как это часто бывает в подвалах. Вот и хорошо. Отдыхать прямо на полу, по которому кое-где через щели между булыжниками просачивалась влага, было верхом неблагоразумия, а потому — остаток сил измотанная женщина потратила на то, чтобы стащить несколько таких обтёсанных булыг в одно место и соорудить некое подобие сиденья, на которое уже можно пристроиться без опасения ходить потом с отволглой задницей и простудиться. Доротея подобрала как следует юбки, мало того — постаралась подоткнуть ими ноги со всех сторон, плотнее закуталась в плащ. Тот был слишком лёгок для подземелья, осень-то стояла ранняя, тёплая, плащ более защищал от ветра и дождя, но не от холода. Жаль. Вот бы сейчас меховой…

А ведь она так и не завела в гардеробе ничего тёплого, на зиму. Не успела. И теперь, наверное, не успеет.

Всхлипнув, подавила очередное рыдание. Надо держаться, Дори. Надо. Ради Макса, который непременно её найдёт. Ради Марты, с неё ведь наверняка хотят стрясти выкуп — а иначе для чего нужно похищать никому не интересную компаньонку? Ничего, она ещё утрёт нос всем этим неизвестным ей пока негодяям. Выкуп можно затребовать за того, кто сможешь вернуть, а она не собирается сдаваться. Пусть её похитители не рассчитывают, что возьмут её в два счёта.

Жаль, она посеяла берет, когда, кажется, чуть не загремела с лестницы. Хорошо, что плащ — с капюшоном, можно хоть голову прикрыть…

Рука скользнула за пояс. Там, заткнутый за модный этой осенью кушак на талии, притаился томик Эдмона Ростана, который она успела подхватить с прилавка перед разговором с букинистом, которого потом… потом… убили… И сразу после этого, не дав понять, что происходит, её, охваченную ужасом, втолкнули куда-то в разверзшийся синий тоннель. По глазам хлестнуло вспышкой, а по ушам — воем, мало похожим на человеческий. На какой-то миг стало очень горячо плечам, затем руки, державшие её, куда-то пропали…

Сияние тоже ушло.

Остался полумрак какого-то двора, окружённого со всех сторон высоченными глухими серыми стенами, словно её выбросило на дно гигантского колодца, и где-то там, в высоте, угадывалось небо, такое же серое, как и стены. В панике Доротея оглянулась.

В нескольких шагах от неё на земле корчились и загребали ногами в тщетных попытках встать двое громил, с виду вроде бы добропорядочных горожан, вот только за поясом у них торчали маленькие арбалеты. Морды у громил перекашивались от боли, на губах кипели кровавые пузыри. А руки… руки обуглились, и до сих пор, дёргаясь, тлели, как поленья, голубыми огоньками, вот что больше всего потрясло в тот момент Доротею. Не может человек гореть, как бревно, как дерево…

— Су-у…ка… — вырвалось из пасти одного. — Ве-едь…ма… Держи… её…

И тут она опомнилась.

«Держи её»!

Стремительно обернулась на пятках. Нет, сзади никого. Только ярко-голубая кромка того самого тоннеля, через который она сюда попала, утапливалась в стену здания и быстро таяла. А левее… была распахнута двустворчатая дверь, из которой уже доносились встревоженные голоса, топот ног и бряцанье железа.

«Держи её!»

Это за ней. Сейчас схватят…

Она заметалась по двору-колодцу.

Один из похитителей пытался подставить ей подножку, но Дори перепрыгнула через его обожжённый сапог — о, она стала вдруг такой ловкой! — и ринулась ещё к одной двери, в противоположной стене, моля всех богов, и христианского, и языческих, чтобы та оказалась открытой. Чтобы успеть закрыть её за собой раньше, чем прибегут те, кто бряцает оружием. Чтобы никто не встретился и не схватил по дороге. Чтобы…

Пол ухнул вниз. Здесь были ступеньки, и не ухватись она уже в падении за перила, инстинктивно путаясь удержаться — страшно представить, что с ней сталось бы. Но она вцепилась в деревянную планку мёртвой хваткой, до сведённых пальцев, ободранных на костяшках шершавой поверхностью стены. Подтянулась, морщась от боли в предплечьях — попробуй, прими без подготовки вес собственного тела! И, сперва на ощупь определяя край ступеней, а затем, окружённая невесть откуда взявшимся голубоватым светом, поспешила вниз, в темноту и пустоту, лишь бы подальше. Тут, в проходе, она была, как на ладони. Надо бы найти убежище, нишу, какое-то помещение, чтобы спрятаться… Каземат это или тюрьма, или замок, но подвальные помещения под такими зданиями обширны, и, как правило, не пустуют.

Либо те, чьё приближение она слышала во дворе, бежали всё же не за ней, либо… Они занялись похитителями? Но те наверняка указали, куда она, Доротея, сбежала. Отчего же до сих пор нет погони? Неизвестно, по какой причине, но дверь, через которую она проникла в подземный ход-коридор, больше не открывалась. Её не преследовали.

Или убийцы скончались на месте, не успев навести на её след? Бывает, что от боли просто останавливается сердце…

Оказывается, здесь светились сами стены — таинственным зеленовато-голубоватым сиянием, похожим на то, которым светятся в лесу гнилушки. Только для этого места их пришлось бы собирать слишком много. Работала какая-то магия.

Лестница вскоре закончилась площадкой, упирающейся в высокие двери, обитые чеканной бронзой. Поскольку выбора не было — не назад же поворачивать! — она толкнула тяжёлые створки, и те нехотя подались.

…Картина, представшая перед Доротеей, очень ей не понравилась. Как и то, что дверь за её спиной закрылась сама. Впрочем, при попытке выйти — пропустила беспрепятственно: мол, пожалуйста, там как раз тебя ждут… Продолжать путь в неведомое казалось страшным, возвращаться — глупым. Людей не похищают, чтобы предложить им чашку чая и бисквитное пирожное.

Она обернулась — и вновь окинула взглядом просторный круглый грот со слабо светящимся потолком-куполом. Четыре тёмных тоннеля уводили в никуда. В промежутках между ними извивались по стенам громадные ящеры и змеи, вырезанные в барельефах столь реалистично, что, казалось, каждый ядовитый клык, каждая позолоченная чешуйка сверкали собственной полировкой и жизнью. Свивались в кольца мощные хвосты. Щерились пасти. Гипнотизировали неподвижные золотые глаза с вертикальными обсидиановыми зрачками. А ровно по центру простенков между каждым ходом высились постаменты, над которыми застыли в неподвижности цепи. Будто здесь кого-то приковывали…

Приносили в жертву?

Это капище? Ритуальный зал?

Куда она попала? К кому?

Но поскольку прямо здесь и сейчас никто не совершал гнусных богопротивных действий, да и присутствия кого-то живого не ощущалось — Доротея рискнула заглянуть в боковой ход слева от себя. Куда-то ведь надо идти, в конце концов… По крайней мере, становилось понятным, почему её не преследовали. Ритуальный зал мог быть запретным для простых смертных.

Тоннель не освещался, но не успела Доротея пройти и двух шагов, как что-то засияло у неё на пальце. Кольцо! Фамильное кольцо Макса озаряло ей путь мягким, почти солнечным светом, ничуть не похожим на мерцание гнилушек. Его живое тепло заставило сердце забиться чаще.

Максимилиан заботится о ней даже здесь. Он найдёт её непременно.

Но погодите-ка… Если кольцо и впрямь настроено на её защиту, то не оно ли опалило похитителей? Да, не успело или не смогло закрыть чужой портал. Зато как следует наказало кое-кого за слишком длинные руки, чтобы не тянулись, куда не следует. И этим самым дало ей несколько драгоценных секунд, чтобы убежать.

Что ж, если так… Если таким образом сработала эльфийская магия — Дори в этих катакомбах никто не страшен.

Она уверовала — и теперь смело шагала вперёд. Не забывая внимательно поглядывать под ноги и на стены: чтобы ненароком не наступить, не задеть что-то подозрительное, отчего может сработать ловушка или западня. В своё время она наслушалась немало рассказов от Алекса с Изольдой о том, какие опасности подстерегают разиню в подземельях любого, уважающего себя старинного замка. Кольцо кольцом, но и сама не плошай.

После полусотни шагов коридор раздвоился. Вспомнив про когда-то вычитанный закон построения лабиринтов, Дори повернула налево. И придерживалась этого правила каждый раз при очередном разветвлении.

Через час, после, наверное, полусотни поворотов и витков, она вышла в тот же грот. Петля замкнулась.

За это время Дори успела побороть страх и даже немного освоиться в непривычном месте. Света было достаточно, и не факельного, от которого пляшут и ломаются тени, искажая реальность, и без того мрачную; пол под ногами, благодаренье Богу, не земляной, иначе она бы пришлось то и дело оскальзываться на подвальной сырости. Нет, туннели и ходы лабиринта устилала ровная брусчатка, почти как на центральных мостовых Эстре, разве что булыжники лежали не так аккуратно, зато отшлифованы были до гладкости, как будто по ним выхаживали часто, помногу, не один десяток лет.

Немного отдохнув, Доротея выглянула из-за дверей грота, прислушалась. И даже рискнула прокрасться по лестнице, узнать, что творится там, наверху. Во внутреннем дворе было тихо. Безопасно тихо? Подозрительно тихо?

Снаружи сквозь щели между створками и косяком проникал дневной свет, хорошо очерчивая силуэт самой двери, железных петель, и… двух широких брусьев, перечёркивающих просветы. Да, очень похоже на засовы. Птичку всё же отследили и заперли.

Мысль о возвращении в лабиринт и дальнейшем брожении по извилистым ходам-червоточинам посеяла в ней панику. Не перехитрила ли она сама себя?

Нет. Лучше хоть какая-то надежда на спасение, чем самой отдаться в руки убийц. Она должна найти выход, в крайнем случае — убежище, в котором отсидится до прихода Макса, а он непременно за ней явится. Просто ему нужно время — узнать, что она в беде, понять, куда она попала, добраться… Первое и последнее, должно быть, самое лёгкое, а вот разузнать, что это за проклятое место… Как это сделать, если её перенесли порталом?

Ничего. Он эльф, причём, тёмный, а те, говорят, куда более сильны в магии, чем светлые.

…В этот раз Доротея сворачивала на развилках только направо, но через какое-то время опять вернулась к ритуальному залу, как его для себя назвала. Тогда она решила поменять тактику: менять право и лево поочерёдно, и… пришла в опостылевший грот.

Вот тогда она и решила: хватит. Будь что будет. Ей надо передохнуть. Свернула в один из проходов, углубилась в очередную, уже знакомую, петлю лабиринта, натаскала выпавших из кладки булыг для жёсткого, но всё же сиденья… Устроить ложе не получилось бы: камень есть камень, а Доротея всё же женщина, пусть и не очень слабая, но всё же… Ничего, она подремлет сидя.

Постаралась утеплить ноги, завернулась в плащ…

Нащупала за кушаком книгу, которую в момент бегства умудрилась не потерять… и вдруг почувствовала такую острую тоску по дому, по Гайярду, который стал родным, по Максу…

И как так вышло, что томик открылся на Той Самой странице?

— Что значит — поцелуй? — прошептала Доротея.

И продолжила негромко, словно отвечая тому, кто этой ночью карабкался на её балкон:

— Что значит поцелуй? Непрочный, легкий знак,

Что подкрепляет нам признанья, клятвы, слезы…

Соединенье душ, дыханье нежной розы,

От сердца к сердцу путь, таинственный цветок…

Показалось ей или нет, что словно плющ зашуршал по стене?

— …Что наполняет нам всю душу ароматом.

Что значит поцелуй? Один лишь лепесток

В живом венке любви, роскошном и богатом…

Она улыбалась. В подземелье неизвестного замка, брошенная, казалось, на произвол судьбы, одна, обречённая до скончания века на вечные поиски выхода из этих чёртовых катакомб, она черпала силы из воспоминаний о ночи любви и из прекрасных слов, чарующих, как музыка.

Дочитав, бережно закрыла томик. Положила на колени. И, опершись спиной о стену, задремала с блаженной улыбкой на устах.

И вот через эту дрёму к ней опять пробился странный звук — шуршание, перестукивание, шорох… Мужской голос, полный печали, зазвучал прямо у неё в голове:

«От сссердца к сссердцу путь, таинссственный тсссцветок… Кто ты, незссснакомка?»

Вздрогнув, она очнулась.

И застыла, встретившись с немигающим взглядом.

Жёлтые, в золотистую крапинку глаза с узкими вертикальным зрачком принадлежали змеиной голове, размером, пожалуй, с человечью. Естественно, держалась она на такой же толстой змеиной шее, переходящей в мощное туловище, а вокруг приподнятого в стойке тела свивались и вытанцовывали кольца бесконечного хвоста.

«Не бойссся,» — шепнул тот же голос. «Не убегай, всссё равно некуда… Зсссачем ты зсссдесь?»

Похолодев от ужаса, Дори взирала на пляску змеиного хвоста, на сплетения колец, одного из которых хватит, чтобы её удушить, на мерцающие и переливающиеся в свете её сапфирита изумрудно-чёрные чешуйки…

Кольцо Макса!

Оно не… сработало, или не почувствовало угрозы?

«Кто ты?» — настойчиво переспросил голос. «Ты так похожа на… Нет, моя Молли давно меня осставила, увы. Будь она сссейчас жива, она была бы, наверное, как ты. Такие же белые волосссы…»

Точно так же, безгласно, разговаривал с ней старый дракон, встреченный в Гайярдовском парке.

Ей показалось, что змей вздохнул.

«Идём зссса мной. Зсссдесь небезсссопасно. Я уже ссслышу, как наверху откидывают тяжёлые зсссасовы, как вынимаются изссс ножен мечи… Они боятссся меня, но идут зссса тобой. Пойдём, храбрая женщина. Я ссспрячу».

Она кое-как привстала, едва не уронив томик, и опомнилась.

Змей. Должно быть, из тех, кто изображён там, в ритуальном зале… Там были ещё цепи. Постаменты. Это ему приносились жертвы?

Но Доротея безоговорочно доверяла Максу, а, значит, и его кольцу.

Кем бы ни было это существо — оно разумно и рассудительно. И захоти задушить её и сожрать — давно бы это сделало, ведь оно подобралось почти незаметно. Да ведь всё это время, пока Доротея здесь петляла, он мог за ней следить. Но не схватил, не тронул… Заговорил.

Заговорил после её стихов о любви, думала она, поспешая за тёмно-малахитовым хвостом в орнаменте бледно-зелёных и чёрных чешуинок. Они-то его и приманили.

Молли… Он сравнил её… со своей женщиной? Говорящий змей, потерявший когда-то возлюбленную — кто он? Оборотень? Доротея слабо разбиралась в классификации магических существ, к тому же часть из них ныне считалась вымершей. Но сейчас она вспомнила о Нагах, змеелюдях. Не из тех ли её невольный спаситель?

Где-то далеко, за спиной, что-то ухнуло, затем ещё раз. Пол под ногами дрогнул, с потолка посыпалась крошка. Дори невольно втянула голову в плечи.

«Тцссс», — похоже, Змей засмеялся. «Глупые люди, я зсссакрыл вход, а они теперь пытаютссся его таранить… Ворота в Храм моих Богов откроет только Массстер, а зссса ним ещё нужно поссслать. Они понадеялисссь сссами выманить тебя, всссё поджшшшидали, когда ты поймёшшшь, что идти некуда. Думали, ты сссидишь и рыдаешь у ворот Храма. Дурачьё, того не поняли, что их людей ссспалила эльфийссская магия, а она родссственная нашей…»

— Поэтому ворота и открылись?

«Да. В тот момент я тебя и почувссствовал…»

Он вёл её практически по прямой, словно не замечая глухих стен и тупиков, проходя н а с к в о з ь. Каждый раз в том месте, где его башка вот-вот, казалось, протаранит камень, проявлялось жерло нового хода, тотчас затягивающееся кирпичом, стоило Доротее перешагнуть его светящийся контур. Они ломились напрямую…

И уткнулись в новые ворота, покрытые литыми пластинами золота. С улыбающимся во все створки солнцем, окружённым золотыми крылатыми змеями.

«Сссюда дойдёт только Массстер. Но войти не сссможет. Я не даю ему доссступа…»

Из нового грота потянуло, как ни странно, запахом вечерней прохлады и каких-то диких трав. Впрочем, это огромное пространство под землёй уже язык не поворачивался назвать гротом: то оказалась настоящая пещера, и свод её терялся в необъятной вышине, а противоположная стена еле угадывалась.

«Зсссдесь нет дневного сссвета, просссти. Только мой».

Что-то коснулось ступни женщины и тотчас юрко откатилось. Маленькая жёлтая змейка в целой компании змеек зелёных зашныряли, засуетились под ногами, и Доротея замерла — не от страха, поскольку тот уже успел притупиться, вместе с удивлением, а из-за опасения кого-то раздавить, не заметив. Она была в гостях, а хозяев обижать нехорошо. К тому же, в подполе их сырого родительского дома в пригороде Лондона всегда водилась парочка ужей, вместе со старым котом охотящихся на мышей, поэтому с детства сестрички Глюк не боялись изящных земноводных, делясь с ними порой кусочками булки, размоченной в молоке.

Но в этом странном месте оказались и ещё одни обитатели. Вслед за шустрыми змейками высунулись из-за старых сундуков чьи-то мохнатые белые мордочки, усатые и розовоносые, белоусые и красноглазые.

«Мои друзсссья. Не шалят, им просссто любопытно. Ты — первый человек, зашшшедший сюда за четырнадцать лет. И даже не зссснаю теперь, отпуссскать ли тебя… Мне было так одиноко всссё это время…»

Выполз на середину пещеры. Обернулся.

«Шшшучу. Конечно, выпущщщу. Один узззник всегда поймёт другого… Но над этим надо подумать, хорошшшенько подумать…»

Лохматая миниатюрная белая крыска бесстрашно уселась на задние лапки перед Доротеей, запрокинула голову, чтобы лучше рассмотреть — да так и опрокинулась на спину, потеряв равновесие. Обиженно заверещала, задрыгав лапками. Жирненькое тельце никак не могло перевернуться на живот; но вот набежали такие же беляши, помогли, уволокли, возбуждённо попискивая и оглядываясь на громадную гостью с укоризной, будто это она была виновата…

Доротею разобрал нервный смех. В изнеможении она опустилась на пол там же, где стояла. И ощутила под собой тёплый густой ворс благородного хорасанского ковра, в который так и хотелось запустить пальцы.

Не успела она опомниться, как зелёные змейки, скользнув ей на ноги, расшнуровали и стянули сапожки. Две оказались прямо на плечах, и хвостиками подхватили завязки плаща. Казалось, дай им волю — они с такой же ловкостью, бесшумно, почти не касаясь, расшнуруют ей платье и взобьют по-новому причёску. Это были идеальные горничные. Жёлтая же змейка, пристроившись на скамеечке неподалёку, важно кивала головкой, словно надзирая за работой. Должно быть, местная матушка Аглая…

Плащ сам собой, под шорох маленьких лапок, отполз в сторону и улёгся, тоже как бы сам по себе расправившись, на крышку широкого сундука.

Вообще этих ларей, сундуков и ящиков, окованных медью и бронзой, скопилось тут вдоль известняковых стен, увешанных гобеленами, в неимоверном количестве, причём, вперемешку с мешками из плотной парусины, набитыми, по виду, гравием и галькой, с бесценными напольными вазами из чайнского фарфора, из широких горловин которых вывешивались нити жемчугов разных оттенков, ожерелья из кораллов, опалов, изумрудов… Пещера Али-Бабы, по сравнению с этой, показалась бы жалким сараем.

«Зсссдесь красссиво», — печально промолвил Змей, как бы соглашаясь с немым восторгом гостьи, понятным и без слов. — «Но давным-давно некому отцсссенить всссю ту красссоту, что я сссобирал десссятилетьями… Моя женщина погибла, а дом, который я так любил, ссстал для меня тюрьмой. Но хватит пока об этом. Ты уссстала. Расссполагайссся. Хорошо, что ты не боишшшься раттусссов и сссерпентин, они добрый и славный народецссс, жаль только, что для тебя немой. Я общаюсссь с ними на их язсссыке, но мысссленно, тебе же этого не дано. Но ты им понравиласссь».

Змейки-серпентинки выстроились клином, и живой указательной стрелкой заскользили куда-то вглубь жилища.

«Сссмотри, они тебя зсссовут».

Заинтригованная, Доротея поднялась на ноги. До чего же было приятно после полудня хождения идти по мягкой поверхности, шекочущей через чулки! Томик поэмы Ростана она пристроила туда же, где и плащ, рассудив, что местные обитатели на её вещи не покусятся. Живая «стрелка» привела её в один из закоулков пещеры, просторную нишу, где вдоль круглого паласа были разложены подушки. Посередине на низких золотых львиных лапах покоился обширный круглый же стол, на который уже стаскивались лохматыми… раттусами? головки сыра, завёрнутые в льняную ткань, лепёшки, ваза и изюмом и орехами, узкогорлый кувшин, явно не пустой. Отдельно, не расплескав ни капли, водрузилась чаша с розовой водой для омовения пальцев, а рядом — полотенце…

«Просссти, мои запасы ссскудны, я не рассчитывал на госсстью… И не сссмогу сссоставить тебе компанию — по крайней мере, сссейчассс, пока я в этом облике. Прими мою трапезсссу, не обессудь. А я пока удалюсссь, чтобы не сссмущать тебя».

Чувствуя, что от избытка впечатлений, кружится голова, Доротея присела на роскошную подушку.

Происходило что-то небывалое. Она была в гостях у говорящего Змея, под землёй, в пещере, набитой сокровищами мира, прислуживали ей змейки и необычные крысёныши, и вместе с тем — её похитили, и прямо сейчас пытаются отыскать в лабиринте, который она до этого исходила вдоль и поперёк… В голове всё перемешалось. Было от чего сойти с ума.

Мохнатая мордочка ткнулась ей в ладонь. Красные глазки глянули вопрошающе. Выразительно принюхался нос, вытянувшись в струнку на острый запах выдержанного сыра… Рот у Дори так и наполнился слюной.

Хорошо бы, этот Змей и впрямь только пошутил, что не отпустит её.

В любом случае — она нашла убежище. Остальное решится потом. Живот, наконец, свело от голода, а немудрящая еда казалась восхитительной уже на вид. Поесть, перевести дух, расспросить хозяина о том…

— Постойте! — крикнула вслед торопливо. — Я даже не спросила, как вас зовут! И куда я попала?

Мощное тело скользило по коврам почти бесшумно, и поэтому Змей возник перед ней как-то быстро, пугаюше.

«Ты в проклятом Некрополисссе. В Граде Обречённом. Который был когда-то Городом Зсссолотым, моим городом…»

Рука Доротеи с кусочком сыра опустилась сама собой, на радость белым малышам.

Она читала об этом. Но сочла тогда лишь красивой легендой…

— Самаэль? — спросила осторожно, сама себе не веря.

Вздохнув, он дважды обернулся вокруг ковра, положил умную голову на хвост. Сказал с тоской:

«Был… Сссамаэль. Сссейчас — чудовище, которым пугают детей, проклятье Града… Я ведь ссслышу их всех, когда в меня поссступает их сссила… Всссех. И живых и мёртвых. И всссе они уверены, что это я высссасываю из них жизссснь капля по капле, я оградил ссстены изссснутри, замуровав навеки тцссселый город… А я — я всссего лишь однажшшшды доверилссся другу; другу, как сссчитал…»

Уважаемые и обожаемые мои! По расписанию сегодня очередь "Радужной" проды, но мне хотелось завершить здешнюю напряжённую главу на позитивной ноте, чтобы легче было ожидать дальнейших событий.

Поэтому, как уже говорилосб в комментариях, до конца недели дальнейшая продочка будет выкладываться в Радуге. Компенсации ради:)))

Спасибо за комментарии и сердечки, поддержку и позитив! Всех люблю!