Глава 7
Вот чему не обучали девиц в Итонском пансионе, так это тому, как приводить в чувство обессилевших Змеев. А жаль. Из груза полезных и бесполезных знаний пригодилось бы сейчас именно это. Стены пещеры давно уже содрогались от мощных ударов снаружи, со сводов струилась каменная крошка… пока что крошка, грозящая вот-вот перейти в осыпи мелких камней, а там недолго и до глыб, и до полного обрушения. Вот уже по пластам породы зазмеились первые трещинки, пока ещё едва различимые глазом, с волос толщиной, но ещё немного — и они углубятся, станут шире… И тогда — огромная пустота в земле схлопнется и похоронит навечно хозяина подземелья и его случайную гостью, добрых милых раттусов и зелёно-желтых змеек…
…Потому, что тот, кто прозывался Самаэлем и до недавнего времени сдерживал катастрофу, лежит сейчас на драгоценных коврах своей пещеры, припорашиваемый каменной пылью, почти бездыханен. И не в силах больше сопротивляться.
…Он едва успел назвать себя Доротее, когда подземелье сотряс первый удар.
Огромное тело Змея вздрогнуло, как от боли, и свилось в тугую пружину. Глаза вспыхнули пламенем. Неподалёку пискнули и сбились в мохнатый белый коврик раттусы, побросав посуду. Змейки дружно встали на хвосты и оборотились к своему повелителю.
Тот дрожал от напряжения крупной дрожью. Вокруг его тела переливались радужные кольца.
— Что происходит? — выкрикнула Доротея, вскакивая. — Что… — Пол ощутимо тряхнуло, послышался звон дверей, штурмуемых невидимым тараном, и Дори вдруг поняла. — Это за мной, да?
«Тссс… Не отвлекай меня…» — только и прошипел Змей. И замер. Лишь кончик хвоста подёргивался в такт последующим ударам.
Их была целая серия, и во врата, и в стены, и в потолки, будто сама пещера оказалась заключена в громадную сферу, как волшебное яйцо птицы Рухх, а некий великан лупил по этой сфере что есть мочи, пытаясь разбить скорлупу и добраться до вкусных мягоньких птенчиков. Дори насчитала ещё двенадцать толчков, но вскоре, не выдержав целого каскада, закрыла уши, уткнулась, съёжившись, лицом в колени и… сбилась со счёта.
А потом всё вроде бы прекратилось, и рухнул не потолок, как можно было ожидать, а Самаэль, с шумом и грохотом. Опал, будто из него вышибло дух. И в наступившей тишине отчётливо стукались об пол толстые кольца могучего хвосто-тела.
Отняв руки от лица, Доротея подняла голову.
Будто и не было только что конца света, вот только всё вокруг словно поседело, припорошенное серой пылью. И Змей, её спаситель, распластался на полу неподвижной страшной безмерно вытянутой тушей. Но вот забегали вокруг Большого Господина крысёныши, жалобно запищали… Засуетились змейки, невесть откуда таская воду в маленьких пастях и этими крошечными порциями, смачивая чешую лежавшего, пытались, должно быть, привести его в чувство. Доротея с трудом поднялась на занемевших ногах, шагнула к Самаэлю — и остановилась в нерешительности. Она понятия не имела, что делать. С лежащим в обмороке или обессиленным человеком всё ясно: расстегнуть одежду, чтобы не стесняла движений, спрыснуть лицо водой, сунуть под нос что-нибудь с едким запахом, распахнуть окно, дабы облегчить дыхание…
А что прикажете делать с бесчувственным пещерным змеем?
И тут атаки извне обрушились на пещеру снова.
Самаэль застонал совершенно по-человечески и попытался подняться. Доротея бросилась к нему, но её женских сил хватило лишь на то, чтобы едва-едва удержать на плече осевшую громадную голову.
— Так же нельзя… — взмолилась Доротея. — Нельзя… Ему нужна я одна, а он пытается уничтожить нас обоих?
«Он полон сссил, а я пуссст…» — прохрипел Самаэль. — «Но меня хватит ещё на какое-то время, а Массстер… он человек, хоть и маг, он тоже уссстал, я зссснаю это наверняка… Не бойссся, я продержусссь».
— Самаэль. — Доротее очень хотелось, чтобы голос звучал твёрдо. — Мне всё же лучше к нему выйти. Судя по всему, он разозлён, и… Если его не остановить — погубит нас всех. А я ему всё-таки нужна…
«Глупосссти!» — рявкнул Змей оглушительно. «Я ему тожшшше нужшшшен! Он просссто меня выматывает, чшшштобы взсссять, в конце концов, обесссиленным, приручить навсссегда… Это долгая война, моя война, и не сссмей вмешиватьссся. Я докажшшшу, что всссё ещё князсссь, хотя бы тут, под зсссемлёй».
Дышал он часто, судорожно, и время от времени в его груди что-то клокотало, а по горлу ходил ходуном какой-то бугор, словно кадык. У Доротеи уже подкашивались ноги от тяжести его головы. Но вот Змей глубоко вздохнул и выпрямился. Часть его тела по-прежнему была свёрнута в несколько колец, но голова возвышалась на уровне роста крупного мужчины. И невольно Доротее подумалось: а может, ему так привычно? Полозы ведь полулюди; возможно, и этот когда-то мог оборачиваться человеком…
Да, Самаэль Нормандский не был обычным Змеем, она это помнила из легенды, которую несколько раз перечитывала с Мартой ещё в Саре. Он был Змеем разумным, властителем подземных недр, Полозом. Последним в своём роду, князем Города Змей, Города Мудрости, Города Солнца… Который по воле злого демона, якобы неосторожно вызванного, на его месте воздвиг Град Обречённый, а из бывшего князя сотворил кровожадное чудовище…
Так писалось в легендах. Похоже, какое-то зерно истины в них присутствовало, но вот в наличии демона Дори теперь сильно засомневалась. Демон призвал бы на помощь все силы преисподней и справился бы с Полозом, даже могущественным, но загнанным в ловушку. Нет, сейчас их пытался выкурить из убежища человек, пусть и владеющий могучим колдовством, но имеющий предел своих возможностей.
«У тебя есть кое-что», — сказал Змей нормальным голосом, почти не шипя. — «Оно можшшшет помочь нам обоим…» — Дрогнули, словно принюхиваясь, красиво вырезанные ноздри. — «Некий магический предмет… Не думал, что он настолько силён. Покажи».
Магическим на Доротее было только кольцо Максимилиана Фуке, и женщина, не колеблясь, вытянула вперёд руку.
«Сссапфирит…» — пробормотал Самаэль. «Защитный… Поссслушай, госсстья…Я зссснаю, как иссспользовать его сссилу, но должен предупредить: могу вытянуть из него всссё, и тогда твоё кольцо потеряет охранные сссвойства. Тебе оссстанется надеятьссся только на меня».
Жалобно затрещали входные врата под очередным ударом невидимого врага.
— Пусть, — быстро ответила Дора. — В конце концов, Макс хотел, чтобы оно меня защищало; вот оно и защитит. Не медли. Мне снять его?
«Нет. Сссожми кулак и держшшши наготове, чтобы ударить, выссставив камень вперёд. Сссмотри на меня — и не пугайссся. Это может быть для тебя тяжшшшёлым зрелищем… как для жшшшенщины…»
— Что тяжело?
«Ммм…» — Змей даже застонал, прикрыв глаза. — «Вид того, кто живёт у меня на груди. Тебе придётссся его убить. Пока кольцо на твоём пальце — оно не позсссволит ему ужалить, и я надеюсь, что заодно уничтожшшшит, как тех ссстражников, что тебя держали. Всссё, что от тебя нужшшшно — удар кулаком, один, так чтобы попасть камнем по этой твари. Она не пускает меня к резерву магии. Умоляю: не сссбеги от ссстраха, ты моя единссственная надежда…»
— У тебя на груди? Кто это? — севшим голосом проговорила Дори. — Но я ничего не вижу!
Змей уже не отвечал, запрокинув голову и вновь содрогаясь. Кольцо на пальце женщины плотно и тепло обжало фалангу, словно подбадривая, камень дружески мигнул… Под ногами вновь тряхнуло, словно великан на сей раз прорвался через подкоп и теперь пытался проломить защитную скорлупу головой. Дори решилась. Да, кто-то может её ужалить, значит это — насекомое. Женщины боятся насекомых, потому-то Самаэль опасается её предстоящего страха, и того, что она завизжит и удерёт от него. Но выбора-то нет! Если надо прибить какого-то паразита, который, очевидно, мучает Полоза изнутри и пьёт его силы — она это сделает во имя их общего спасения.
Подавшись вперёд, она напряглась в ожидании. Ударить. Только раз. Со всей силы.
Часто вдыхая, Полоз набирал и набирал в себя воздух, и от этого становился всё толще. То была не иллюзия, он и впрямь раздавался вширь. Укрупнилась часть тела, где у человека, вздумай Змей поменять форму, была бы грудь, и на манишке из белоснежной гранёной чешуи стали отчётливо видны три золотых окружности, вписанные друг в друга, словно кому-то вздумалось изобразить прямо на Полозе мишень для стрельбы.
А в центре этой мишени…
Доротея вздрогнула, подавив желание и в самом деле завизжать и отпрыгнуть. Да что там, любой мужчина, не ожидавший увидеть подобного, побледнел бы. Насекомое, говорите?
«Яблочко» мишени, казавшееся ещё секунду назад кружком не больше куриного яйца, вспухло на глазах, обрастая множеством членистых ног и парой увесистых клешней. Ещё немного — и на груди Змея проявился огромный золотой скорпион величиной с тыкву; пока неподвижный, но уже подёргивался загнутый сегментный хвост с характерной шишкой-булавой, на заострённом конце которого сочилась жёлтая капля яда.
Дори почувствовала тошноту.
«Бей же!» — оглушительно рявкнул Полоз.
Она бы не справилась. Но от внезапно погорячевшего кольца ощутимо стрельнуло в руку и в плечо, словно подталкивая. И тогда, без замаха, неумело, по-женски, она всё же ткнула кулаком прямо в центр хрустнувшей под ударом противной хитиновой спины «насекомого».
По ушам резанул скрежещущий визг. Мелькнула знакомая синяя вспышка. Запахло палёным. Закружились, сгорая в полёте до пепла, почерневшие клешни.
Змей застонал, выгнувшись, и от инстинктивного удара хвоста попавшийся случайно на пути столик разнесло в щепки. Но тотчас стон оборвался, как это бывает, когда человек от боли закусывает губу. Полоз жадно хватал раскрытой пастью воздух, а на его опалённой груди, запачканной копотью, по центру оставшейся золотой мишени чернела теперь обугленная чешуя, сквозь которую сочилась алая кровь. Запищали, замахали лапками раттусы, их белый коврик распался, зверьки бросились прочь, к сундукам вдоль стены. Зашипели, заплясали змейки и вновь ринулись к кувшинам с водой.
А Доротея так и оцепенела, не в силах отвести глаз с того, кто перед ней стоял.
Чешуя на Полозе встопорщилась, заискрилась… и с шорохом начала сползать, обнажая голую кожу на человеческом торсе, молочно-белом, давно не видевшим солнечных лучей. Взбугрились мышцы на раскинутых руках, сжались в кулаки сильные пальцы, расправилась крепкая грудь, на которой три золотых круга сияли теперь ослепительно и ровно, хоть их и перечерчивали подтёки крови, сочащиеся из места ожога. И над этими кругами Дори явственно видела радужный конус, воронку, через который в новое тело получеловека-полузмея вливались такие же, полыхающие всеми цветами спектра, потоки … силы? магии?
Почувствовав ощутимый укол в руку, торопливо глянула на кольцо. Оно подмигнуло ей синим глазом, будто говоря, что с ним всё в порядке. Незапятнанный недавней убийственной вспышкой, камень сиял дружелюбно и ровно, и Доротея, зная наверняка, что он чист, что он даже не прикоснулся к ядовитой твари, убив её на расстоянии, осторожно тронула его губами, передавая поцелуй Максу.
Он почувствует.
Магическая воронка побледнела, и вместе с последними струями волшебного потока втянулась в Змеиную грудь.
— Простите меня, мои подданные, — словно в пространство бросил Самаэль. — Я всё вам верну. Обещаю.
Тряхнул гривой рассыпавшихся по плечам и доходящих почти до пояса зеленоватых волос. Одна из змеек, с готовностью подскочила с кожаным шнурком наготове. Погладив её по головке, Полоз подхватил полоску кожи и перевязал волосы в хвост. Раскинул руки, и, прикрыв глаза, прошипел несколько слов на странном языке, от которого так и дохнуло древностью.
И вот тогда — всё, наконец, стихло. Успокоилось.
Он открыл глаза, оставшиеся такими же жёлтыми, в золотую крапинку. Полузмей-получеловек. Полоз.
Похоже, вернувший себе не только вторую ипостась.
Раттусы, попискивая, волокли пучки каких-то трав, и, улыбнувшись, опустившись на пол, он позволил им наложить себе на грудь целебную кашицу. Перехватил измученный взгляд Доротеи, не решающейся приблизиться.
— Всссё в порядке, прекрасссная незнакомка. Больше нассс никто не побеспокоит. Просссти, мне надо время — прийти в сссебя. Благодарю. Ты не просто меня ссспасла…
Прикрыл глаза. Словно поборов усталость, вновь поднял веки. Усмехнулся.
— Массстер ещё не понял, что притока сил у него большшше не будет. Пусть побесссится. Я укрепил свой барьер, теперь нам ничего не грозит. Отдохни, незссснакомка, и поссстарайся простить меня зссса неподобающий вид. Я отвык…
Он смежил веки и, кажется, моментально уснул.
А вокруг творилось Нечто.
Смерчики каменной крошки поднимались с ковров, с крышек сундуков и с полотен гобеленов, с припорошенного платья и волос гостьи — и втягивались в невидимые глазу щели в полу. Стены пещеры раздавались в сторону, потолок обрастал плафоном, в просветах между коврами виднелось дерево благородного дуба. Засияла, но тотчас приглушила свет, будто спохватившись и не желая будить спящего хозяина, люстра из благородного звонкого хрусталя. Сундуки потеснились к стенам вплотную, их место занял широкий мягкий диван, сплошным кольцом опоясывающий уже не пещеру — обширную залу. Обозначился в стене очаг, и уже облизывало солидные поленья первое, пока ещё несильное, пламя, к которому, весело приплясывая, протягивали озябшие лапки раттусы, и блаженно жмурились от тепла змейки. Под самим же хозяином вспучился и с натугой выгнулся пол, образовывая широчайшее, воистину княжеское ложе, на которое тотчас навинтились столбики балдахина, невесть откуда упала и окутала их ткань полога, посыпались мягкие подушки…
В изнеможении Дори рухнула на ближайший диван.
Это что она сейчас сотворила, а?
Гадкий скорпион, скорее всего, сдерживал магию князя Самаэля. Каким-то образом Мастер, похитивший Доротею, сумел подкинуть Полозу дрянное насекомое, чтобы как-то подчинить себе, удерживать. Возможно, он заставлял его творить какие-то нехорошие дела… Во всяком случае, из-под земли его не выпускал, ибо утаить снаружи такое чудо невозможно, и не перешли бы рассказы о Полозе в разряд легенд и сказок. Война, говорил Самаэль? Какой же силой он сейчас обладает, если даже с остаточной мог так долго сопротивляться?
Его магия работала, даже когда хозяин спал.
Кольцо теплилось на руке, напоминая, что ничего страшного с ним не случилось, подумаешь, пришибла паучка, невелик труд. Ещё и не то может…
Оставалось только надеяться, что на сегодняшний день страсти и впрямь закончены.
Дори притянула к себе подушку, чувствуя, как тело словно наливается свинцом. Кому-то после переживаний и ужасов нужно выплакаться или устроить истерику, кому-то бежать прочь, сломя голову, и затаиться в убежище… Доротее нужно было отлежаться в тишине. Забыться. Поспать. И потом уже решить, что делать дальше. Всё равно сама она отсюда никуда не выйдет, опасно, да и… ничего она пока не знает о здешнем мире. Самаэль отдохнёт — и она напомнит ему об обещании помочь ей.
Мягкие пушистые тельца привалились к её боку, согревая. Шёрстка у раттусов была длинная, и на ощупь до того приятная, что так и хотелось запустить в неё пальцы.
— Ах, если бы можно было, — пробормотала, засыпая. — …Хоть весточку послать Максу, что я жива… Этот злодей наверняка хочет вместо меня что-то потребовать. Хоть бы записочку передать…
Она спала долго, в блаженной пустоте без сновидений. И лишь под утро ей приснился неведомый Мастер — рогатый чёрный демон в жутком наряде из лохмотьев кожи и костей, с черепами, болтающимися на поясе, с маской языческого божка вместо лица. Рядом с ним плясали тени умертвий, которым он жаждал отдать на растерзание её, Доротею. За что? За то, что сбежала, и теперь её похитителю приходится выкручиваться, и, ежели герцог или Марта потребуют предоставить им графиню Смоллет живой и невредимой — Мастер не сможет этого сделать, а, значит, потребовать чего-то для себя весьма важного, и все его труды напрасны… Но вот за спиной демона выросла гигантская тень, вооружённая клешнями, развернулась, ударила хвостом. Мастер жутко заорал, из его груди, заросшей курчавой шерстью, выскочило окровавленное острие жала, пробившего тело со спины насквозь. Он корчился и грыз землю от боли, а членистоногая тварь топталась над ним и пронзала жалом снова и снова. Вопили тени умертвий. Сотрясалась земля…
Иногда можно во сне сделать неимоверное усилие — и пусть не проснуться, но хотя бы перенестись в другое сновидение, где мирно и спокойно.
И вот Дори уже в своей комнате. Нет, не в своей, но очень похожей на ту, что у неё сейчас в Гайярде, с таким же балконом, высокими светлыми окнами. Стойкое ощущение того, что она д о м а. Ветер играет с занавесями, шелестит букетами сухоцветов и поздних хризантем.
— Почитай мне, — слышит она голос Макса. — Моя королева…
У неё в руках знакомый томик Ростана. Не отводя взгляда от перелистываемых страниц, она знает, что Макс — рядом, на широкой постели, положил голову ей на колени и блаженно жмурится. Покой. Утро. Грядущее.
— Сентябрьский этот день не хуже лета. —
Прочитала она вслух.
— Синеют небеса. Осенний воздух чист.
На землю с шелестом ложится желтый лист.
Не так уж зной томит, не так уж ярки краски,
И мягкой осени задумчивые ласки
Не оскорбляют сердца моего.
О! Если б прошлое хотя на миг воскресло!..
— О, если б прошлое хотя на миг воскресло… — повторил печальный мужской голос, и Дори поняла что не спит. — Скольких ошибок я постарался бы избежать! И моя бедная Молли, и мой сын — все были бы сейчас со мной.
— Ещё ничего не кончено, Сам, — отвечал ему голос другой, до боли в сердце знакомый, и Дори поняла, что всё-таки спит, потому что Максимилиану Фуке абсолютно, совершенно неоткуда было взяться в подземелье, наглухо замурованном от чужих. — Ты не можешь изменить прошлое, но в состоянии поправить настоящее. Просто надо всё продумать. Продумать… Да. Приношу извинения, что чуть не заколол тебя при встрече.
Смех. Приятный раскатистый мужской смех в ответ.
— Бывает. Пожалуй, меня спасли только малыши раттусы. Не могу поверить, что обязан им жизнью.
— Да уж… Славно они меня потрепали, даже сапог прогрызли…
Они беседуют! Самаэль и Макс, её мужчина, её эльф! Он явился, но никто так и не удосужился её разбудить! Вне себя от негодования, Доротея попыталась встать — и едва не запуталась в объёмистом тёплом покрывале.
Макс появился откуда-то сбоку, налетел, смял в объятьях.
— Вербена моя… как ты меня напугала…
— Сейчас же объясни… — она с трудом отодвинулась от любимого человека. — Как ты тут оказался? И как я тут оказалась, демоны вас всех побери? Почему меня украли, что им от меня надо? И как…
— Вот они, женщины!
Макс Фуке возвёл очи к потолку.
— Спасаешь их, бежишь на выручку — и ни слова благодарности. Любовь моя, я же не по кабакам всё это время шлялся, чем я заслужил такую встречу?
У Доротеи задрожали губы.
Как всё-таки хорошо было плакать на плече родного человека! Упираться лбом в его грудь, затянутую дорожным камзолом и перетянутую перевязью шпаги, чувствовать поглаживания по спине, слышать слова, которых так не хватает порой женщинам: Ну, милая, перестань, ведь я с тобой. Теперь всё будет хорошо…
Он наклонился к ней ниже — и вдохнул её запах. Нюхач, вспомнила Доротея, вот как он сам себя называет. И улыбнулась сквозь слёзы.
А вот Макс Фуке не улыбался.
Вдохнул ещё раз запах своей Вербены. И какое-то понимание мелькнуло в лице.
— Самаэль, — обернулся к Полозу, тактично остающемуся на своём ложе, пока гости жарко встречались. — Как, напомни, звали твою несчастную возлюбленную? Молли? А полное имя?
Змей тяжело вздохнул.
— Зачем тебе?
— Ну, всё же!
— Мелисента.
Сморгнув, Дори похолодела.
— Полное имя, князь, — мягко попросил Фуке.
— Мелисента Глюк из Бриттании. У неё… У неё были такие же белые волосы, как у твоей женщины. Потому-то я и решил ей помочь, она так напомнила мне… Если бы Молли была жива — наверное, выглядела бы так же. Я любил её волосы, её дивные локоны, а она всё смеялась, и говорила, что в пансионе её из-за них дразнили…
— Мышкой. Белой мышкой, — проговорила Доротея Смоллет, в девичестве Глюк. И всхлипнула, в этот раз безутешно.
* * *
— Да чтоб меня… через киль да с подвывертом… — донеслось из погреба энергичное. — Сабринка! А ну, тащи живей тряпицу, руку перевязать, кровища хлещет…
Последовавшие за этим куда более цветастые морские термины заставили юную белобрысую ведьмочку покраснеть до кончиков ушей.
— Вот ещё… — пробормотала смущённо. Заметалась по кухне, сдёрнула с крючка возле рукомойника чистое полотенце и кубарем скатилась по лестнице в погреб, чем заслужила новую порцию специфичных выражений от боцмана, на сей раз — похвальных. Посторонний человек, не привыкший к подобным лестницам, практически вертикальным, как корабельный трап, рисковал переломать руки и ноги, спускаясь на такой скорости; девчонка же проскочила вьюном. А что, дело-то привычное. Чай, она в этой хижине с рождения всё облазила, а уж подпол-то… Да тьфу на эту лестницу.
— Полегче, морской бродяга! — крикнула с антресолей Аннет. — Сколько раз тебе повторять: ты всё-таки при дамах! Девочка к таким выражениям непривычная.
Послышалось возмущённое сопение.
— Вот ещё, — тихо, но отчётливо буркнула из погреба Сабрина. — …Всё, убирай руку, Хью, я перехватила, теперь ещё тут затяну… Как тебя угораздило? — И добавила громче, специально для Аннет: — У нас, как по старым кварталам пройдёшься, заказы разносить — и не таких выражений наслушаешься. Там на них разговаривают. Хью, зачем ты вообще эту штуковину трогал?
— Да чтоб её… Хотел проверить, крепко ли держится…
— Проверил? Эту балку ещё бабка заговаривала, на то, чтобы стояла крепко. Видишь, трещина?
— Вижу, — согласился угрюмо боцман. — И сколько она тут?
— Лет десять. Бабка проволокой замотала и саму проволоку заговорила. Она мастерица была на железо ворожить, а вот с деревом не работала. Просили тебя разматывать? Заклятье ушло, тебя по руке отдачей и шарахнуло. Вылезай, давай, на свету гляну, что там у тебя.
— Погоди, дай примотаю эту хреновину, чтоб вдругорядь не напороться. Да не зыркай так, всё, больше не трогаю! Всё понял!
— Понял он… Ишь, пол мне тут закапал кровищей!
Вздохнув, Аннет сунула на полку старинный фолиант, в котором пыталась разыскать хоть что-то про кинжалы с магическими камнями, вроде того, что ей недавно достался. Влип Хуберт. Как глянул с утра на рассерженную ведьмочку, у которой от возмущения аж чёлка топорщилась, так и сник. Потом тихо признался Крохе-Аннет, что больше всего устыдился своего непотребного вида, в коем ввалился вчера без приглашения. Кто ж знал, что тут барышня такая водится… Так и сказал — барышня. Хоть выволочку за пьянство ему малолетка устроила и нешуточную, прямо скажем — неделикатную. Аннет лишь подхихикивала в кулак, наблюдая, как старый морской волк попеременно бледнеет и краснеет, как нашкодивший мальчишка.
Всё объяснялось просто. Старику нужен был предмет для внимания и заботы. Отдушина. Сказалась ли разбавленная «рыбья» кровь, ведь, должно быть, недаром говорят, что русалы хвост готовы отдать ради своих детёнышей; либо же старому моряку, привыкшему опекать Аннет с её малолетства, чего-то теперь недоставало, требовалась замена — но к малявке Сабрине он, похоже, прикипел всем своим великодушным грубоватым сердцем. И, как и предполагала бывшая трактирщица, в порядке извинений за непотребный ночлег и беспокойство предложил помощь крепких мужских рук по дому.
А рук этих дом не знавал давно, что уж там. Бытовые заклинания на рассохшихся ставнях, дырах в черепицах, треснутых стёклах, чудом не вывалившихся до сих пор из оконных переплётов, держались на честном слове. Ибо та, кто их накладывала, не так давно почила в бозе, и теперь её заклятья постепенно ослабевали, а силёнок преемницы для поддержания угасающих чар просто-напросто не хватало.
И не только из-за того, что Сабрина была ещё маленькая, или такая уж слабосильная ведьма.
Нет, магии в ней было… по бабкиному определению — как раз столько, сколько на её нос полагается в этом возрасте. Беда в том, приличная доля этой магии раз в сутки оттягивалась куда-то в неведомую даль, на потребу неизвестному Самому. И происходило это далеко не безболезненно, Аннет нагляделась, пока «гостила». Ближе к полудню девчонка заранее пристраивалась куда-нибудь — на топчан, старый диван, да хоть на пол, чтобы после того, как невидимый хобот отсосёт с её клейма на груди свою дозу ведьмовской магии — не упасть на ослабевших ногах. После чего её начинало бить в ознобе, с четверть часа приходилось кутаться в ветхую бабкину шубу и отогреваться кипятком, заранее приготовленным. Потом всё вроде бы проходило, но уже до самой ночи, а то и до утра Сабрина не могла заниматься волшебством. Поэтому работать с малочисленными заказами на зелья старалась с рассвета, пока в силе. А заказы нужны были позарез, ведь близился срок, когда ведьмочке должны были устроить проверку, и в зависимости от результатов либо выдать разрешение на работу, либо…
О последнем сама Аннет вспоминала с отвращением.
Каждый житель должен приносить пользу Некрополису. Таков здешний закон. Лучше хорошая шлюшка, аккуратно сдающая часть выручки в казну, чем никудышная бесталанная ведьма, зря переводящая ценные продукты…
Бывшая трактирщица твёрдо решила, что Сабрину она Некрополису не отдаст. И всеми правдами и неправдами заберёт её отсюда с собой, лишь только получит разрешение на отъезд. Если надо — оговорит это в треклятом магическом договоре, расплатится дополнительно, в конце концов, с этим Самим, который тут хозяйничает… но девчонку на произвол судьбы не оставит. А не разрешат — что ж, оставалась ещё одна возможность, для которой разрешения не требовалось. Но это уж — на самый крайний случай.
…Море и одиночное плавание всему научат, оттого-то моряки, как правило, мастера на все руки: и плотники, и швецы, и кузнецы. Хуберт переходил от одного очажка разрухи в доме к другому, как исцеляющий вихрь, но вот в погребе ему не повезло: пока он осматривал просевшую балку, слетело заклинание с проволоки, скрепляющей эту самую балку по трещине. Уж откуда прошлая хозяйка взяла эту штуковину, всю скрученную, в заломах, как будто из неё в своё время вязали кольчужку, а потом распустили? Хотя, может, так оно и было, у старой ведьмы в чуланах оставалось полно всякой рухляди и старья. Но как только проволока, свёрнутая спиралью, освободилась от заклятья — разогнулась, и острым концом, как бритвой, чиркнула боцману по руке, аккурат по венам на запястье. Хорошо, что тот, ко всему привычный, не растерялся, а пережал поскорее руку пальцами поверх раны, согнул в локте, да кликнул Сабринку. И та молодец, при виде крови не скукожилась: закрутила ему запястье полотенцем, да потуже, и поволокла раненого наверх. Лечить.
Полдень к тому времени уже миновал. Для Хуберта отъём силы, как для человека без магических способностей, прошёл без особых последствий. Когда к его клейму присосался неведомый Сам, боцман лишь побледнел да отсиделся на полу. А вот Сабрине в этот раз досталось особенно сильно, и потому исцелять магией она бы сейчас не могла. Но к чему колдовство, если полон шкафчик лекарственных снадобий — кровоостанавливающих, снимающих боль, заживляющих? Пока ведьмочка рылась в своих запасах, Аннет поставила греть воду. Нашарила в кармане висевшего на стуле боцманского поношенного камзола заветную флягу с ромом, а заодно спросила у двухголового Януса, который с важным видом восседал на комоде, и, кстати, отлично понимал человеческую речь, где у них тут иголки с нитками, на случай, если придётся зашивать рану. Вот она, пригодилась наука старого Хью. Что-то ей в последнее время всё чаще вспоминаются молодость и юношеские ухватки, в жизни не подумала бы, что они ещё пригодятся! Видел бы её сейчас незабвенный папаша, триста раз пожалел бы, что замуж выпихнул. На корабле от Аннет было бы куда больше толку. Она до сих пор помнит, как надо менять галсы и ложиться в дрейф, обходить мели и вести себя в тумане…
А может…
Она так и застыла с протянутой к Янусу рукой.
Может, ну её к чёрту, эту сухопутную жизнь? Куда она собралась из Некрополиса? В свой трактир? Обрадовалась, что теперь свободная вдова, и может жить, где хочет, и делать, что хочет? Вот именно, что хочет! Спёрся он ей, этот трактир, этот проходной двор, который так и не стал ей домом! Что там, мёдом намазано?
А ребята, которых она давно знает, как облупленных, оказывается, здесь. Половина их дружной команды. И если только…
Янус недоумённо фыркнул одной мордой, второй ткнулся в ладонь, напоминая о себе. Многозначительно щёлкнул обеими хвостами по ящичку с рукодельными причиндалами.
Ах, да…
Прикрикнув на Хуберта, чтобы он спокойно сидел за столом и не разматывал полотенце, она плеснула в блюдце бренди — крыс даже поморщился от резкого запаха и затряс головами в негодовании — и кинула туда же несколько игл с широким ушком. Нарезала ниток — у девчонки в запасе оказались и шёлковые, вот что удивительно, будет на дядьке Хью настоящая дамская вышивка… Поставила блюдце на стол, нарочно рядом с жертвой её будущего рукоделья.
— Кро, — тот страдальчески поморщился. — Ты же знаешь…
Аннет подмигнула подоспевшей ведьмочке.
— Запомни, этот старый вояка…
— Кроха, не надо!
— …боится крови, — безжалостно докончила трактирщица. — Да, бывает и так. Сам других может в лоскуты порезать, а как себя штопать — дрейфит, как барышня. Так что — ты давай, отвлекай его разговорами, я гляну, что у него там, да зашью…
И осеклась. Зря она так при ребёнке… «В лоскуты…»
Но девчонка покосилась на боцмана, пыхтевшего от негодования, с изрядным уважением. И хлопнула по здоровой руке, когда тот, по привычке, чтобы отвлечься, попытался сунуть в рот обгрызенный мундштук трубки-носогрейки.
Идиллия…
Аннет только хмыкнула. И взялась за полотенце, через которое кровь уже не просачивалась.
— Давай, откупоривай свои пузырьки. Чем там можно рану промыть, чтобы, заодно, заживала быстрее? От гвоздей да от штырей самые грязные раны.
…Через полчаса боцман дымил-таки у полуоткрытого окна, вычислив место, где дым подхватывался сквозняком и уносился наружу. На его плече, почти не морщась от табачной вони, восседал двухголовый раттус, Сабрина в отдалении, чтобы не пропахнуть, болтала ногами на стуле, оседлав его спинкой к себе, и с упоением внимала морским байкам дядюшки Хью.
Идиллия…
Наверное, у девчонки давно не случалось такого — просто посидеть, поговорить. По её рассказам, характер у бабки был угрюмый, нелюдимый, а последние три года она постоянно мучилась от болей в подреберье. Вылечиться не могла всё то той же причине: магия исцеления требовала слишком много сил, а их ежедневно отнимал ненасытный Сам…
Аннет вытирала посуду после сытного позднего обеда, в который добавил лепту и её старый товарищ, притащив из ближайшей мясной лавки громадный окорок. На вполне законный вопрос — откуда в городе вообще продукты? — лишь пожал плечами. «Контрабанда… Не спрашивай, Крошка, легче спать будешь». От Сабрины она уже знала, что часть горожан научилась разбивать огороды прямо на крышах, и с помощью нехитрых заклинаний выращивала овощи не только для себя, но и на продажу. Но вряд ли там же, на высоте второго и третьего этажей, пристраивались и свинарники, и курятники, и сеяли гречку и овёс… Контрабанда? Впрочем, к дальнейшим пояснениям боцман не был расположен, а вот спросить кое о чём другом так и чесался язык.
Она решительно поставила на полку последнюю оловянную тарелку. Забросила сушить расправленное полотенце и потянула на себя второй стул, всем видом показывая, что есть серьёзный разговор.
— Вот что, Хуберт, ты совсем заморочил девочке голову. Поговори лучше со мной.
Крякнув, моряк принялся чересчур старательно выбивать трубку. Сабрина разочарованно вздохнула. Её постоялица терпеливо ждала.
— Ну, что тебе? — неохотно отозвался Хью, оправляя манжет камзола поверх повязки. — Я же знаю, что не отвяжешься! Чего ещё ты не разнюхала в этом паршивом городищке?
— Да самого главного, — развела руками Аннет. — Кто такой этот Сам, которым тут детей пугают?
Боцман с треском захлопнул окно. Нахмурился.
Ведьмочка опустила голову и глянула исподлобья виновато.
— Об этом тут болтать не велено, — бросил Хуберт Вальжан. — Вслух, по крайней мере, и на всю округу. Поняла? Эх… — Прошёлся по кухне вразвалочку, привычной походкой моряка, держащего равновесие на качающейся палубе. — Ну, да что с тобой делать, лучше я расскажу, чем кто-то другой, да потом тебя же и сдаст… В общем, слушай.
Нацедил из бочонка с чистой питьевой водой, выпил залпом полкружки, поморщился.
— Бррр… какая гадость эта ваша вода… — Повторил: — Ну, слушай…
«Сам» — это прозвище здешнего правителя, Самаэля. Чтобы, значит, всуе не поминать. Так его местные перекрестили. Сущности он от рождения змеиной, вернее сказать — полузмеиной, и не потому, что гад, а природа у него такая — змеелюд. Они, почитай, только здесь и оставались, да ещё где-то в Тартарии, за Уральскими горами. Самаэль здесь долго княжил, лет сто, не меньше, и город при нём, говорят, расцветал. Жили здесь бок о бок люди и полузмеи, и ничего, никто друг друга не грыз, даже роднились. Был этот Самаэль особым, вроде как даже не Змей, а Полоз, что значит — с магией знался. Вот он и возомнил о себе больше, чем следует. Гордыня, брат, она доведёт… как меня — считай, до петли, так ведь кто и подзуживал: врежь этому мерзавцу в правый борт, чтоб пасть-то свою не разевал, отыщет он тебя, как же… Кхм… Вот, значит. При последней войне с бриттами старик Вильям собрал в Ла-Манше все свои посудины и двинул значит, прямо сюда, прямым курсом на Город Солнца, значит. Филипп сюда со своим флотом не поспевал — а дело было при старом короле Филиппе — а сам город не отбился бы. Прямой наводкой раздолбили бы эти стены, делов-то, тут и пяти бортов хватило бы, а их пятьдесят… Вот Сам и вызвал демона. Какого-то необычного и с запросами. Тот корабли старого Вильяма в щепки разнёс. А потом потребовал плату. Нет, не душу, без неё ещё жить можно худо-бедно, а тело. И никто его из предложенных не устроил, а вселился он в самого князя, и… завей горе верёвочкой, как говорится. Стал приказы раздавать направо и налево. От жизни брал, что можно и чего нельзя. Демоны — они, говорят, в аду скучают по настоящей-то жизни, вот тот и отрывался. Дев молодых, невинных, говорят, возили во дворец сотнями…
— Неправда, — вдруг тихо возразила Сабрина, и в глазах её стояли слёзы.
— Говорю тебе — сотнями! И ни одна… — Боцман трагически закатил глаза. — … ни одна живой не вернулась. Всех погубил. Всех в жертву старым богам отправил. Ну, и сам, наверное… Кхм…. И потом совсем с глузду сдвинулся, от вседозволенности таковой. Узнал из старинных книг про какой-то там великий секрет — и давай его искать. Мало того, что сам — натащил сюда некромантов, всех, что ещё остались. Умертвия-то у нас откуда бродят? То ж их, некров, недоделыши, к работе приспособленные… И творит теперь этот… кхм… всё, что хочет.
Дальше — хуже. Некры — те не одни пришли, а с помощниками, со всяким отребьем, что им людей и трупы поставляет. Да ещё у каждого тёмного с собой — целый выводок летающих тварей. И каждый себя как дома чувствовал. Дошло до того что беглые преступники тут укрывались, а ежели король или герцог, прознав про то, требовали выдать — Сам не отдавал. Это, говорит, теперь мои подданные… Потому-то сюда всякая шваль и тянулась: колдуньи, орки, шайки всякие. Да ещё Сам навесил на городские стены защиту от королевских магов. И давай к себе путников заманивать, и всяких странников, потому как работать в городе стало почти некому — всех порядочных людей перевели, осталась одна шушера. Потому-то нас с ребятами и утащили с берега, как старушку «Энн» на скалах заметили, тут каждая пара рук ценится…
И вновь Аннет обратила внимание, как Сабрина вскинула глаза и хотела возразить, но потом упрямо сжала губы.
Ведьмочке известно что-то ещё?
— А король наш Филипп не стал терпеть. Собрал Совет с Инквизицией и объявил Некрополис, как его теперь называли, вне закона. Дескать, раз моей власти не признают, то и на мою защиту пусть не рассчитывают, живут, как хотят, и от бриттанцев отбиваются тоже, как хотят. — Хью почесал заросший подбородок. — Да вишь ты, незадача. Церковники потом решили, что погорячились. Некромантов-то более не осталось, кроме как здесь. А у них, вишь, какая-то редкая магия, Церкви и государю иногда бывает нужна. Вот они и заключили договор: за услуги некромантов можно торговать с двумя соседними городами, но не более, и только раз в месяц, под надзором монахов. А кроме тех, кто торгует, из города никого не выпускают, да и за теми стража следит, чтобы не удрали, или чтобы кто лишний не выскочил. Понятно?
Аннет сложила руки на груди. Глянула на боцмана испытующе.
— А ты-то сам, Хуберт, почему остался? Тебе что, службу не предлагали, чтобы вход отработать?
Боцман отвёл глаза.
— Так ведь… Грех на мне, Кроха. — Засопел сердито. — Думаешь, просто так мы тогда в шторм угодили? Не-ет, то Божья кара. Зацепили мы один бриг, когда шли из Ливерпуля, думали — бриттанский, а он, подлец, наш оказался, франкский. Под чужим флагом шёл, чтобы границу легче пересечь. Пока разобрались — половину экипажа порубали. Хоть и разошлись бортами, да мне капитан всё орал, что запомнит моё рыло, и разыщет. Не утерпел я, шарахнул по ним с правого борта… Подбил. Не знаю, потонули или нет, потому как сразу налетел такой штормяка, что ни зги не видать, и разнесло нас в разные стороны. Я уже, когда здесь очнулся, струхнул: а ну, как выжил тот франк, да и впрямь я теперь в розыске? Повесят ведь на первой же рее. Ну и… решил пока здесь перекантоваться. Да сел на мель, чтоб меня…
Аннет в задумчивости подпёрла подбородок ладонью.
— А зачем Самому столько магии? Своей не хватает? Почему он к вам каждый день присасывается?
Моряк развёл руками.
— Ну, Кроха… Я сам, что узнал, то и передаю, а уж сколько в том правды — неизвестно. Говорят, Самаэль до сих пор пытается найти тот самый великий секрет. А сил у него мало, вот он и сосёт у других, как упырь. А ещё шепчут — что век его земной давно окончился, а за счёт чужих жизней он свою продляет…
— Неправда! — вновь сорвалась Сабринка. — Дядя Хью, что ты несёшь? Ты же умный человек, как ты можешь…
И закусила губу. Отвернулась.
Потянувшись, Аннет погладила её по плечу.
— Ну, ну… Он лишь повторяет, что слышал от других. Успокойся. А ты что так заволновалась-то?
— Потому что Самаэль — не злодей, я знаю! Главный гад — это Ма…
Она испуганно зажала рот.
— Мастер, — добавила шёпотом. — Это он. Он был с Самаэлем с самого начала. И уговорил его вызвать демона, а потом натравил его на Самого. И с тех пор вертит им, как хочет. Это он пытал и вешал девушек в подвалах! Я всё знаю, мне бабка рассказывала! Он совсем не такой, как говорят! Мастер его предал, и теперь сам здесь всем заправляет, а про Самаэля нарочно распускает слухи, чтобы его чернить! Я потому это говорю, — добавила торопливо, — что ты, Аннет, скоро уйдёшь, и может, тогда кому-то расскажешь там, на воле, понимаешь? Ведь это несправедливо! Его не только предали, его оболгали, да ещё и держат теперь в клетке!
И с силой стукнула кулачком по спинке стула.
Моряк яростно зачесал в затылке.
— Ты это… детка… Бабка, говоришь? Оно, конечно, понятно, бабка… А кто она такая, чтобы всё знать? Ты ж говорила, что простая ведьма, от костра спасалась, потому и бежала, и ни с кем тут не водилась. Может, она всё напридумала? Свой своего всегда защищает.
Ведьмочка сердито замотала головой. Зашмыгала носом. Достала громадный платок и трубно высморкалась.
— Дичего де придубала… — Шмыг-шмыг. — Не придумала, говорю. Бабка моя ещё та… ведунья она была, а не ведьма. Просто здесь в е д а т ь запрещается, вот она и зарабатывала простым колдовством. А мне… — Вскинула голову. — Много чего в шаре показывала. Только я не скажу, про что, хоть режьте. А про Самаэля всё правда, я его один раз видела. Бродит по какому-то подземелью, и выйти не может. Так и сидит там до сих пор.
— А я говорю… — начал упрямый боцман. Но тут на него шикнула Аннет:
— Тише, Хью. Дай подумать.
Покачалась на стуле.
— Меня как учили: выслушай двоих — и составь среднее. Это будет ближе всего к правде. Согласны, вы, оба?
— Я правду говорю! — сердито сверкнула глазами ведьмочка.
— А я… говорю слово в слово, что слышал, — осторожно сказал моряк. — Сабринка, может, и твоя бабка от кого-то эту историю услыхала? Почему нет?
— Потому что!
Девчушка угрюмо уткнулась лбом в сложенные на спинке стула ладони. И передёрнула лопатками, обозначая, что продолжать разговор не намерена.
Аннет вздохнула.
— Загадка, — протянула вслух. — Хуберт, а что мы спорим? Оно нам надо? Я не сегодня-завтра и впрямь отсюда сделаю ноги, ты… Не знаю, куда денешься, но в твоей жизни мало что поменяется, если ты узнаешь, хорош или плох этот Самаэль. Нам-то что с того? Давайте не будем гавкаться. Мне вот что нужно знать: Сабрина, а ты вообще как здесь оказалась?
Вскинувшись, ведьмочка глянула испуганно.
— А что?
— Ну, вот ты говоришь — бабка, бабка… Ты-то, внучка её, как тут появилась? Ты же говорила, что всю жизнь с ней живёшь. Или она с тобой на руках от костра сбежала? Я это к тому веду, — пояснила, замечая недобрые огоньки в серых глазах, увеличенных очками. — Ты, похоже, не очень-то к этому месту привязана. Что, если у меня получится забрать тебя с собой, ты бы согласилась? Но со мной ещё не известно, как сложится, поэтому лучше было бы, останься у тебя родня, чтобы тебя пристроить. Но если бабка бежала сюда с тобой — значит, ты у неё одна?
Сабрина побледнела и отвела глаза.
— Я… приёмная.
Нехотя слезла со стула, сунув руки в карманы юбки, побрела к лестнице на антресоли. Янус, шмякнувшись с плеча боцмана, засеменил вслед.
— Подкидыш, — коротко пояснила ведьмочка, поднимаясь наверх и не оборачиваясь. — И молчите все. Хватит об этом.
Аннет с Хубертом переглянулись.
— Дела-а, — наконец протянул боцман. — Скажи ж ты… Ладно. Пойду, гляну, что там можно сделать с этой балкой, а то просядет, а здесь пол прогнётся…
… В маленьком домишке на окраине Некрополиса было почти тихо. Только в своей комнатушке неслышно плакала в подушку Сабрина, а Янус в два языка вылизывал ей ухо. Да ругался вполголоса боцман в подполе, заехав в темноте молотком по пальцу. Аннет же, у которой теперь оказалось слишком много свободного времени, выудила из кармана зеркальце — и теперь внимательно его изучала, борясь с чисто женским желанием открыть и поглядеться.
И никто из них не знал, что происходит за много лье от них.
А в это время — в далёком Эстре, столице Галлии, уже похитили графиню Доротею Смоллет, в девичестве Глюк.
Закончился Военный Совет, и роли, поделённые его участниками, стали прилежно исполняться.
Отец Бенедикт с доверенными лицами продумывал защиту для юной герцогини.
Марта вместе с дядюшкой, мастером Жаном, молилась в Соборе Серафима Эстрейского, в надежде на помощь небесного покровителя, ибо — сам не плошай, но и гордыней не майся. Сказано: «Просите — и дано будет вам; ищите — и обрящете».
Максимилиан Фуке, тёмный эльф, уже считав выходные координаты перехода, открытого Аннет, мчался верхами вместе с братьями Туком и Исааком и с маленьким бывшим писарем Бомарше в поместье Суммира, на поиски древнего портала.
А в центре Града Обречённых, вернее — п о д центром, в подземельях бывшего замка князя Самаэля графиня Доротея Смоллет уже спешила за хозяином здешних мест, всё ещё пребывающем в змеином обличье. И Тьма смыкалась за её спиной, но кольцо на пальце упорно освещало дорогу, а заодно и сигналило тёмному эльфу, где бы он сейчас ни был: мы здесь! Мы живы!
Всё это обдумывалось, творилось, меняясь по хотению или капризу вершителей судеб. Подхватывались и сплетались в невидимые косы нити жизней знакомых и незнакомых людей. Чьи-то — отбрасывались прочь навсегда. Чьи-то выдёргивались из кос соседних и оказывались там, где, вроде бы, не должны были оказаться. На ходу перекраивалась сама История, и вот уже драма оборачивалась романтической встречей, шантаж заканчивался фарсом, готовящийся очередной Армагеддон рассыпался карточным домиком…
…и в том, что ближе к полуночи на тех же антресолях Сабрининого дома, до полусмерти напугав своим появлением хозяйку, возник Максимилиан Фуке собственной персоной, малость помятый после пространственного перехода, но полный решимости, с горящими глазами и с обнажённой шпагой в руке — не было уже ничего удивительного.
* * *
Той порой, когда магия восстанавливалась окончательно, и можно было вложить её в заклинания и эликсиры, не экономя; тем каждым утром, каждым ранним часом, дарующим новые силы — Сабрина весьма дорожила. Мало того, что удавались самые сложные заказы; именно в это время лучше всего постигались из бабкиной книги новые заклинания, а они с каждым разом становились всё вычурней и требовали всё большей отдачи. Ей так хотелось стать, наконец, хорошей ведьмой, и не из тщеславия, нет! Просто очень уж дрянным выглядело будущее, ежели она провалит свой экзамен на мастерство. Хоть тресни, но надо стать лучшей. Плохо, что у бабки не осталось ни подруг, ни товарок, таких же старых ведьмистых грымз, кто хоть чуточку посоветовал бы Сабринке в её деле, подправил, если что не так. Капрал Вуд, который каждый выходной ехидно напоминает, что, мол, хватит бездельничать, надо готовиться к испытаниям… на все вопросы, где бы ей повстречать настоящих ведьм, поговорить, ума набраться — лишь нехорошо усмехается. На испытаниях и увидишь, говорит. А самой ходить по домам, расспрашивать… страшно. Это в их квартале её знают, а в соседний — одной лучше не соваться, а у неё никого нет в сопровождающие.
Хотя теперь вот появился боцман Хуберт. Смешное прозвище — Хуберт… На самом деле он Хьюго, но у них в команде есть ещё один Хью, одноглазый, и попал он в экипаж первее Вальжана, потому-то так и остался Хью, а боцмана, чтобы не путать, окрестили Хубертом. Похожее имя и… звучное. А что? Он не возражал.
Да, отличная мысль. Хуберт не откажется её провожать. Как там Аннет говорила? «В лоскуты любого порвёт». С таким нигде не страшно.
Сабрина вздохнула. Пить хотелось ужасно. Вечером её так скрутило, что, кажется, впервые в жизни она потеряла сознание. Пошёл отъём магии, да такой, что у ведьмочки в глазах потемнело. Она как раз спускалась на кухню, так хоть успела вцепиться в перила, иначе загремела бы по ступенькам… Открыла глаза — а она уже в своей постели, с мокрым лицом, рядом перепуганная Аннет, зелёный от обессиливания боцман, костерящий на все корки Самаэля… Она тогда лишь глаза прикрыла, не отвечая, будто ей всё ещё плохо. Потому что сил вступиться за отца не было. А он не хотел, не по своей воле сейчас оттянул силы и у неё, и, наверное, у всего Некрополиса. Сабринка знала это доподлинно, потому что, хоть и в забытьи, но отчётливо услышала Глас:
«Простите меня, мои подданные. Я всё вам верну. Обещаю».
Может, капля Сабрининой силы поможет ему освободиться? Сказать бы ему, что если нужно — пусть берёт всё!
До самой ночи ей пришлось отлёживаться. Поэтому и не спалось, хоть ведьмочка и ругала сама себя: раньше ляжешь — раньше встанешь, а проблудишь ночью — и прощай, утренние часы магии! Лежала, маялась, пока горло не пересохло настолько, что терпеть стало невмоготу. Вздохнув, кое-как встала, преодолевая головокружение, нашарила сабо — но потом отпихнула, решив не стучать деревянными подошвами, иначе разбудит и жилицу, и жильца. Босиком прокралась вниз, к бочонку с водой. А ведь хорошо, что не обулась, в темноте голой ногой нашаривать ступени легче. Хоть и знаешь их все наперечёт…
Сабрина не врала, что живёт здесь с бабкой всю свою жизнь. Она тут и родилась. Её мама, красивая, каких свет не видывал, по бабкиным словам, откормила её грудью ровно месяц, а потом пропала. «Ушла туда же, откель появилась» — туманно отвечала старая ведьма, и только потом девочка поняла, что та знала, знала, но не хотела ей, малявке, всего говорить, чтобы случайно не проболталась…
Может, она себе многое додумала. Но остались в памяти такие вещи, которые навоображать невозможно.
Бабка ей всё рассказала перед смертью. Почуяла, что вот-вот Седая за ней явится, собрала все свои книги и зелья, рассортировала — а то вечно всё в куче валялось. Сабринке написала наставления. О чём-то переговорила с Янусом. Выпила весь настой от боли в подреберье, что в доме был. И слегла
Полдня лежала, глаза прикрыв, и только по колыханию лоскутного одеяла можно было понять, что живы ещё эти мощи.
Наконец подняла веки. Поманила Сабринку пожелтевшим пальцем. И сама она вся стала жёлтая, нехорошая… но ведьмочка её не боялась. Умирающих и мертвецов бояться глупо, зло творят не они, а живые. А от бабки она только добро видела.
— Ухожу, — просипела бабка. — Погоди. Дай. Воды.
По торжественному тону девочка догадалась, что водица нудна была особая — из Главного пузырька, который берёгся бабкой, как зеница ока.
— Пять…
Ровнёхонько пять капель упали в стакан с обычной водой — и произошло чудо. Едва глотнув, старуха задышала ровно, пропала страшная желтушность, на щеках заиграл румянец… Сабринка чуть не уронила стакан, который придерживала, когда помогала напиться. Бабуля выздоровела? Да отчего же сразу не…
— Погоди, не радуйся, — бабка махнула рукой. — Полчаса-час у меня есть, а потом Седая меня заберёт. Она уж пришла, ты её просто не видишь. За меня не бойся, я, наконец… отдохну в покое… За себя бойся.
Пожевала губами.
— Самаэлева дочь ты, вот кто. Княжна молодая.
Стакан всё-таки упал на лоскутный коврик. Сабринка попятилась. Бабка всё-таки бредит?
Та лишь усмехнулась.
— Город наш был раньше городом змеелюдов, слыхала?
Точно, бредит… Нельзя уходить. Надо побыть, уважить последние-то минуты…
— А они не только по земле передвигались, но и под землёй. Им так привычнее. Не поняла? Есть ещё и подземный град, о котором мало кто знает, ходов и путей там невиданно, коли заплутаешь — навек там и останешься, если только провожатого не найдёшь… А провожатый у тебя найдётся, да не сегодня, а ко времени…
— Бабушка, о том ли нам сейчас нужно?.. Да и зачем мне туда соваться? Чего я там не видала, под землёй-то?
— Отца ты не видала, вот что. Видение мне было… Нет, об этом не буду. Слушай, душа моя…
Помедлив, бабка продолжила:
— По такому вот ходу твоя мать и сбежала от Мастера. Уже на сносях была, тебя ждала. Марциал дю Гар — вот его имя, Мастера-то, самого гнусного когдуна, мы все перед ним сущие ангелы… Он сумел выманить твою мать из Лабиринта. Сам туда однажды кинул, для жертвоприношения, а твой отец её спас и унёс к себе. Оберегал, прятал, но так и не смог защитить. Дю Гар с помощью демона усыпил Самаэля, а Молли выманил наружу его иллюзией. Так она и попала к нему в лапы. Да не она сама ему была нужна, а ты, ты…
Сабрина помертвела.
Она?
Пусть бабушка будет и впрямь не в себе, очень уж страшно!
— Не знаю, что уж там Мастер с детьми творил, а только, говорят, много в его замке брюхатых дев ходило. Кто рожал, а про кого ещё страшнее говорят — будто дю Гар из них вырезал нерождённых ещё младенцев и неизвестно что с ними делал. Господь да покарает его чёрную душу… Оттого-то Молли, как смогла, так и сбежала, знала, что её и тебя ждёт. Чудом каким-то спаслась. Про катакомбы и тайные пути под городом, она от слышала Самаэля, поэтому и пряталась под землёй, к своему мужчине не пошла, знала, что там в первую очередь искать будут. Двое суток бродила под землёй, пока не встретила деда нашего Януса. Он её ко мне и привёл.
Похоже, действие волшебной водицы заканчивалось. Старуха слабела на глазах. Ведьмочка слушала, боясь пошевелиться.
— Ох, страшно мне было её прятать-то, да только… — Закашлялась-засмеялась. — Розыск-то по городу уже объявили, стража шастала по всем домам, а ко мне уже трижды заглядывала, вот я и решила, что, раз Бог троицу любит, то больше они сюда не сунутся. Так и вышло. А то, что твоя мать кричала, когда рожала — так мы уже не боялись, ко мне и за этим бабы захаживали, чтобы в родах помогла, потому из соседей никто не удивился и не прибежал узнавать, кто вопит и отчего… Месяц она тебя покормила, вся издёргалась, от каждого стука вздрагивала. А потом взяла с меня слово, что пригляжу за тобой, нипочём не брошу… И ушла. Сон ей, говорит, снился, будто дю Гар её выслеживает и вот-вот настигнет, чует он её. Вот и не захотела, чтобы вместе с ней и тебя нашёл. Куда ушла — не спрашивай…
Бабка вздохнула, прикрыла глаза, странно вытянулась — и умерла. Как-то сразу Будто стоял рядом некто, терпеливо поджидавший, когда она закончит дозволенную речь, а когда нужные слова отзвучали — взмахнул косой и срезал эту жизнь, как малый колосок.
Сабрина долго потом ревела. Как же так? Отец, настоящий отец, томится в неволе где-то совсем рядом, долгие годы, а она о нём узнала только что?
…Напившись, она вытерла влажные губы ладонью и осторожно, стараясь не греметь, поставила кружку на полку.
Историю Самаэля, п р а в и л ь н у ю историю ведьмочка к тому времени уже знала, от той же бабки. И кое-что та ей даже показывала в хрустальном шаре, но тогда девочка не знала, что Змей — её отец, а то расспросила бы побольше. И смотрела бы внимательней. Эх, да что теперь…
Не воротишь.
Надо сперва зацепиться за эту жизнь, стать на ноги, а потом… подумать о подземелье. И… читать бабкины книги. И… научиться копить силы, если она думает однажды схватиться проклятым с дю Гаром…
Она, наконец, стряхнула оцепенение и двинулась к лестнице. Спать. Хоть сонного зелья выпить если надо, только в меру, а то проспишь драгоценное утро.
А когда почти дошла до антресольки, по глазам вдруг резануло знакомой синей вспышкой. Портальной. И пришлось второй раз за этот день хвататься за перила.
— Чтоб тебя… да через киль, — не постеснялась Сабринка боцманского перла. Хоть голосок и ослаб, но ей казалось, что прозвучало внушительно. — Здесь что — проходной двор, что ли? Повадились…
И замерла, не договорив, во все глаза уставившись на красавца в чёрном и при шпаге, появившегося ровнёхонько на том же месте, где несколько дней назад нарисовалась красотка Аннет. На секунду сердце так и замерло в безумной надежде: «Отец?» Но мужчина, помедлив, вложил в ножны обнажённую шпагу, сняв шляпу, церемонно поклонился, рассыпав по плечам кудри цвета воронова крыла… и ведьмочка подавила разочарованный вздох. У Самаэля волосы отливали изумрудом. Да и… не похож, теперь она это ясно видела, привыкнув к полумраку.
Машинально щёлкнула пальцами, зажигая светлячков на люстре, и пошатнулась. Ноги, видите ли, подкосились, чтоб им… Только-только стала восстанавливаться — и так глупо потратиться, а то она без света не рассмотрела бы, кто к ней пожаловал…
— Что с вами?
Голос, полный тепла и участия, прозвучал совсем близко. Сабринка обнаружила себя сидящей на ступеньках, а рядом, держа её за руку, пристроился тот самый красавец мужчина, который своей рукой в тонкой кожаной перчатке отчего-то зажимал её руку, удерживая в кулаке. А ей же… ей вдруг стало хорошо. Прошла мерзкая слабость, не покидавшая сразу после полуденного забора силы, а после вечернего так и вселившаяся, казалось, на всю жизнь, исчезли точки перед глазами. Но главное… Она ещё раз пригляделась в руке. Вокруг кулачка явственно виднелось голубоватое сияние.
И вокруг незнакомца.
— Аурус… — восторженно прошептала Сабринка. Хотелось завопить от восторга, но она продолжила шёпотом: — Я её вижу, ауру! Наконец-то!
— Немудрено, что не видели раньше, милая девушка, — отозвался пришелец. — У вас сильнейшее магическое истощение, которое когда-либо мне встречалось. Нет, не разжимайте руку. Подержите ещё немного, сапфирит с вами ещё поделится… Что? Что вы на меня так смотрите?
— Меня ещё никто не называл милой девушкой, — заворожённо ответило белобрысое юное создание в очках, к которому-то и на «вы» никогда не обращались.
Максимилиану Фуке так и хотелось ответить, что при его ужасной правдивости он, если видит, что девушка милая, сразу так и говорит, но… что-то удержало его от подобного высказывания. Слишком уж напоминало какую-то старинную романтическую пьесу…
— Агрмм… Бррр… — раздалось снизу, с продавленного дивана возле очага. Это проснулся-таки чуткий боцман. — Хто здесь? А ну, стой, не трожь её!
— Боже мой, господин Фуке! — послышалось сверху, и с чердака торопливо зашлёпали босые ножки Аннет. — Вы? Что случи… Хью, брось нож, я его знаю, это свой! Отчего вы здесь? Что-нибудь с… ним? Ох, простите, вы тут, конечно по своим делам, но…
Словно не слыша её беспорядочных вопросов, мужчина, не сводя глаз с Сабрины, осторожно протянул руку и совершил святотатство — потянул на себя очки. От негодования ведьмочка зашипела, но почему-то не попыталась шлёпнуть нахала по рукам — должно быть, растерялась.
А тот втянул ноздрями воздух, словно принюхиваясь.
— Вербена и ландыш, — сказал непонятно и красиво. — Удивительно…
— Вы тоже это видите? — восторженно спросила постоялица за его спиной. — В самом деле, господин Фуке? Я не ошиблась?
— Да какое там — ошиблась… Если мы об одном и том же, конечно. Не знай я доподлинно, что моя Доротея пока бездетна, я бы так и решил, что это…
Макс Фуке прикрыл на секунду глаза.
— Прошу прощения, милая девушка. — Возвратил ей очки. — А она, к тому же, ещё и дальнозорка, как и её… кто? Впрочем, скоро мы это выясним.