Глава 13

Предпоследнее письмо Мириам Флеминг к Аннабель Одли:

«Здравствуй, Эни.

Сегодня я не буду писать тебе о том, как сильно счастлива, хотя ты, наверное, уже привыкла к моей регулярной лжи. Весь последний год я занималась именно этим. Каждый месяц я вкладывала в конверт страницы, содержащие фальшивые выдумки о несуществующем счастье, и отправляла тебе.

Ты спросишь зачем?

Если бы я знала…

Может быть, так мне было легче мириться с жалким существованием, в которое превратилась моя жизнь, и раз за разом убеждать себя, что все еще может измениться к лучшему. Я искренне верила, что придет день и мне удастся исправить свои ошибки, заслужить прощение, простить самой… Но какой бы сладкой и приторной ни была ложь, горькая правда всегда найдет лазейку, чтобы выйти наружу. Это было неизбежно.

Сосуд переполнился, Эни. Никогда не думала, что лгать тому, кого любишь, в миллион раз больнее, чем лгать себе.

Я не могу больше молчать. Смотреть, как Алан тихо ненавидит меня, и притворяться, что не замечаю. Ты даже не представляешь, как мне сложно решиться на правильный шаг, но носить в себе раздирающее чувство вины – было в разы тяжелее.

То, что ты сейчас прочтешь, повергнет тебя в шок. Поверь, и меня тоже. Я до сих пор не могу осознать, что делала это, но я делала и получала огромное удовольствие, впервые за долгое время ощутив себя живой. Во мне было столько злости, гнева и боли, они требовали выхода… И этим выходом стал для меня другой мужчина.

Мы начали встречаться три месяца назад… не для того, чтобы выпить кофе и поплакаться в плечо о переполнявшей меня боли. Я не стала бы так терзаться, если бы все ограничилось только этим… Но я не хотела разговоров, жалости, пустых сочувствующих фраз. Для этих целей у меня был семейный психолог, к которому мы с мужем регулярно ходили весь последний год. Вдвоем и поодиночке. Сеансы не помогали. Мы только сильнее погружались в себя и отдалялись друг от друга, постепенно, шаг за шагом, пока образовавшаяся в сердце пустота не достигла размеров атомной бомбы, которая должна была рвануть. И она рванула. Я даже не заметила, как сама разнесла свою жизнь в клочья.

А другой мужчина… он просто оказался в нужное время в нужном месте. С ним было просто и хорошо… не так, как с мужем, совсем по-другому, но я снова дышала, улыбалась, чувствовала, испытывала желание, страсть, возбуждение – все то, что давно ушло из моего брака, и не только по моей вине…

Я словно ожила, Эни, проснулась от долгой спячки и бросилась в омут с головой, не думая о последствиях. Какое же это было счастье – ни о чем не думать! Позволять кому-то любить меня, ничего не отдавая взамен.

Сначала между нами действительно был только секс. Мой любовник знал, что я замужем, и не требовал ничего большего, а мне просто хотелось плыть по течению и брать из этой связи недостающие мне эмоции и ощущения. Но потом… связь такого рода нечасто заканчивается красиво. Исключения крайне редки, и мы не вошли в это число. На этот раз мне не повезло. Он стал ревновать, задавать вопросы, придумывать поводы, чтобы задержать меня как можно дольше, оставлять следы на моем теле, слать глупые смайлы в сообщениях, звонить посреди ночи.

Я догадываюсь, что бы ты мне сказала сейчас. Эни, я и сама себе постоянно повторяла, что совершаю глупость, убеждала себя, что должна остановиться и все прекратить, но, получив в очередной раз сообщение с адресом и номером отеля, я ехала к нему, уверенная, что в этот раз найду правильные слова, и все станет как прежде. Легко, просто, приятно, без головной боли и страха, что Алан узнает.

И знаешь, что самое ужасное? Где-то внутри мне хотелось, чтобы мой муж узнал. Где-то внутри мне совсем не было стыдно. Ни перед собой, ни перед Аланом. Я даже испытывала извращенное удовольствие, когда, вернувшись от любовника, заходила в кабинет мужа и начинала рассказывать, как славно провела время с подругами, которых у меня никогда не было. А если Алан к моменту моего возвращения спал (мы давно уже сосуществуем в разных комнатах), то я забиралась к нему в постель и проделывала с ним все то, что пару часов назад с другим. Даже не приняв душ…

Считаешь меня омерзительной, Эни? Я и сама себя такой считала, но остановиться не могла. Не могла и не хотела.

Думаешь, Алан не догадывался? Конечно, он знал и понимал, что я лгу, глядя ему в глаза, презирал меня, ненавидел, но молчал. А мне хотелось бить больнее, добраться до сердца, вырвать его и растоптать. Я хотела, чтобы он кричал от боли, от бессильной ярости. Как это делала я… каждую ночь, в пустой постели, за закрытыми дверями своей спальни, пока он в другом конце нашего огромного и пустого дома писал свои чертовы книжки. Я умирала, Эни. Адская тьма, от которой я так долго бежала, вернулась за мной, переступила через порог убежища, которое я считала своей крепостью, и поселилась внутри, но мой муж был так занят собой и своими страшными сказками, что даже не заметил этого. Тот, кто клялся меня защищать… Он просто отошел в сторону и позволил всему этому случиться.

Сколько раз я хотела сжечь их все до одной, лишить его возможности сбегать от реальности, от меня! Я хотела его заставить наконец увидеть, что мы сотворили друг с другом. Оба, Эни. Мы оба это сделали.

Я бы хотела быть сильнее…

Хотя бы наполовину сильнее, на четверть, на процент.

Но я не была… и не могла простить ему того, что он был. А он всегда был… Несокрушимый, непробиваемый Алан Флеминг. Мужчина-скала с каменным сердцем.

Говорят, что самая сильная ненависть – порождение самой сильной любви.

Теперь я знаю, что это правда.

А завтра это станет моей реальностью.

Завтра я расскажу ему все. Точнее, почти все. Кому нужны детали? Вряд ли Алан захочет знать с кем, где, как и сколько раз. На самом деле меня пугает лишь один вопрос, а он его обязательно задаст.

Почему?

Я не знаю почему, Эни. Действительно не знаю, а Алан никогда не примет такой ответ.

Скрести за меня пальцы, сестренка. Мне больше не у кого просить поддержки.

C любовью, твоя сумасшедшая кузина Мириам».

Аннабель

– Почему ты просто не отпустил ее, Алан?

Тишина становится густой, обволакивающей, пульсируя нервным напряжением в венах. Застыв в ожидании ответа, Анна безуспешно ищет хотя бы малейший проблеск настоящих эмоций в темных, как мгла, глазах Флеминга. Туманный намек, подсказку, что угодно, позволяющее ей заглянуть чуть глубже, но за непроницаемой ширмой черных зрачков нет ничего, кроме мрака. Мириам боялась темноты с самого детства и отчаянно стремилась выбраться на свет, так как же ее угораздило выйти замуж за мужчину с глазами цвета вулканического стекла. Черный обсидиан. Еще этот камень называют Коготь Дьявола, и сейчас это определение не кажется Анне излишним.

– Я не держал ее, Эни, – наконец отвечает Алан.

Его голос сухой и безжизненный. Аннабель делает судорожный вдох, отводя взгляд. Ей нужна передышка. Даже разделяющий их с Флемингом стол не служит достаточной преградой против воздействия его разрушительной энергетики.

– И готов был отпустить, но не успел.

– Что значит «не успел»? – уточняет Анна, спрятавшись за бокалом с рубиновым содержимым. Подносит к губам, делая всего пару быстрых глотков, чтобы утолить внезапную жажду. Плохая идея, учитывая имеющийся горький опыт. Лучше бы попросить стакан воды.

– Мириам сделала все, чтобы выдать себя с головой, – начинает говорить Алан, уходя от прямого ответа. – Возможно, не на следующий день после того, как написала тебе письмо, но она решилась облечь в слова то, что я и так уже знал. Закончив с признаниями, Мириам стала умолять меня, чтобы я ее простил, клялась, что там у нее все давно кончено, и, заливаясь слезами, просила дать нам еще один шанс.

– Ты… – Анна растеряно моргает, осмысливая услышанное.

– Я не смог сказать «нет», – с досадой качает головой Флеминг. – Ты бы ее видела. Она была не в себе, как, впрочем, и долгое время до этого разговора. Я боялся, что Мири сотворит что-нибудь с собой. В итоге мы договорились, что, если через полгода ничего не изменится, мы тихо разведемся.

– Но… – Аннабель хмурится, оборвав себя на полуслове. В горле невыносимо першит, и она допивает остатки вина.

– А потом Мириам начала писать свой роман, и он поглотил ее целиком, – продолжает Алан. – Мы почти не виделись, хотя жили в одном доме, но иногда на нее накатывало, и Мири принималась усиленно играть роль любящей жены. Эти эпизоды можно было сосчитать по пальцам, но она полагала, что приложила достаточно усилий для спасения нашего брака. Я же изначально знал, что любые попытки склеить то, что давно разбилось, обречены на провал. Так совпало, что оговоренный срок выпал на презентацию ее рукописи. Мири выглядела такой счастливой из-за свалившегося на нее успеха, гордилась собой и радовалась каждому положительному отклику критиков. Мне не хотелось омрачать ее триумф. Документы на развод пролежали в ящике моего стола несколько недель, пока я ждал подходящего момента, но он так и не наступил. Вот что я имел в виду под словами «не успел». Я готов был дать нам обоим возможность начать жить с чистого листа, но уже не вместе. Я собирался отпустить ее, Эни! – Договорив последнюю фразу, Алан устремляет на гостью подкупающе искренний взгляд, и Анна снова ловит себя на слабовольном желании довериться, принять его сторону, откинуть прочь сомнения.

– Ты не сообщил следователям, что хотел развестись с женой? – спрашивает она, вырвавшись из оков наведенного Флемингом морока.

– Шутишь? Они бы с меня не слезли, – ухмыляется Флеминг.

– Значит, ты понимаешь, как мне сложно поверить в подлинность твоих слов? – воспользовавшись моментом, подлавливает его Анна.

– Предложи свою версию, Эни. – Откинувшись назад, Алан разводит руками.

– Уверен, что хочешь услышать? – Она снова тянет, сама не понимая, зачем дает Алану возможность выкрутиться. Радужки ее глаз заметно темнеют, когда он прикуривает сигарету. Медленно, лениво, с удовольствием. На мгновение засмотревшись, Аннабель вновь теряет нить разговора. Мысли как шальные разбегаются в разные стороны, словно это ее мозг подвержен прямому воздействию никотинового яда. Говорят, пассивное курение не менее опасно, но почему ей кажется, что причина кроется в другом?

– Слушаю, Эни. – Алан выразительно сморит на нее сквозь серые клубы дыма. – Сгораю от любопытства.

– Это она попросила развод, а ты настаивал на примирительном сроке, – приподняв подбородок, смело начинает Анна. – Мириам уступила, полностью погрузившись в рукопись. Триумф и успех «Индиго» сделали ее финансово независимой и более уверенной, в то время как популярность твоих книг стала падать. Она больше не нуждалась в тебе и в тот роковой день сообщила о том, что собирается начать бракоразводный процесс. Ты разозлился, и не без причины. Она изменяла тебе, хотела уйти к другому – такое непросто принять и простить. Вы поругались. Возможно, ваша ссора действительно произошла около бассейна, ты ее толкнул или она сама споткнулась и упала, после чего ударилась головой о бортик, соскользнула вниз и утонула. Это был несчастный случай во время бытовой семейной стычки, но ты запаниковал, побоявшись обвинения в непреднамеренном убийстве, и обставил все как исчезновение. Уничтожил следы ссоры, разложил купальные принадлежности. С твоим воображением ты мог придумать способ спрятать тело так, чтобы его никто не нашел, а вывести из строя камеры, удалить последние записи – это способен сделать даже школьник. Затем ты позвонил в службу спасения и рассказал свою версию событий, – триумфально завершает Анна.

– Складно, – неторопливо соглашается Флеминг, затушив недокуренную сигарету в пепельнице. – Ты обвиняешь меня в непреднамеренном убийстве и сокрытии главной улики – тела моей жены. Мотив – банальная ревность и зависть к успехам Мириам. Я правильно понял? – Он окидывает девушку изучающим взглядом, значение которого, как всегда, ускользает от ее понимания.

– Это всего лишь моя версия, – пожимает плечами Одли. – Возможно, в этой истории помог бы разобраться еще один человек… – уклончиво озвучивает назойливо крутящуюся в голове мысль.

– И кто же? – холодно уточняет Флеминг.

– Ты знал, кем был любовник Мириам? – в лоб спрашивает Анна. Прищурившись, Алан тянет с ответом, задумчиво изучая ее взволнованное лицо. – Полиция ничего не знала о ее тайной связи на стороне. Так? – продолжает напирать девушка.

Между ее лопаток проносится табун мурашек, ладони леденеют от подступающего страха. Алан по-прежнему молчит и смотрит так, словно жаждет придушить ее прямо сейчас. Адреналин, взрывающийся в венах Аннабель, заглушает инстинкт самосохранения, и она намерена идти до конца, даже если придется серьезно поплатиться за свою смелость.

– Я даже могу понять, почему ты ничего не сказал, но если ты не виновен, то разве не логично предположить, что брошенный любовник Мириам мог желать ей смерти?

И снова тишина вместо ответа. Гнетущая, тяжелая, угрожающая. Аннабель внезапно вздрагивает, ощутив, как ее затылок обдает холодом, а плечи сковывает свинцовая тяжесть. О боже… Мириам снова здесь. Прямо за спиной. Безумие или нет, но Анна физически ощущает ее присутствие. Слышит ее дыхание, чувствует холодное прикосновение рук. И как ни странно, призрачная поддержка кузины придает ей решимости.

– Раз ты решил скрыть такой немаловажный факт, значит, был уверен, что любовник твоей жены не имеет никакого отношения к ее исчезновению.

– Если ты все для себя решила и назначила виновных, почему до сих пор сидишь здесь, а не даешь показания в полиции? – спокойным тоном любопытствует Алан.

– Потому что дело закрыто, а у меня нет вещественных доказательств для его возобновления, – предельно честно аргументирует Анна.

– Или тебе нравится быть здесь, находиться в компании потенциального убийцы. Это будоражит, да, Эни? Опасность, адреналин, риск. Ты оделась так сегодня, чтобы соблазнить меня, усыпить бдительность и выпытать необходимые доказательства? Или причина в другом? – Алан медленно поднимается со своего места и, обогнув стол, приближается вплотную к оцепеневшей Аннабель. – Ты хочешь, чтобы я убедил тебя. Заставил поверить в мою невиновность?

– Мне нужна правда, – дрогнувшим голосом возражает Анна, глядя на возвышающегося над ней мужчину.

– Я ее не убивал, Эни. Это все, что тебе стоит знать, – бескомпромиссно заявляет Алан, дотрагиваясь до ее щеки.

– Этого недостаточно, – едва слышно выдыхает она, ощущая себя абсолютно уязвимой и беззащитной.

– «Если бы мы умели жить сегодняшним днем, не оборачиваясь назад и не заглядывая в будущее, то открыли бы секрет вечности», – бархатистым обволакивающим голосом цитирует Алан строки из романа своей жены, в то время как его пальцы поглаживают высокие скулы ее кузины. – Может, нам стоит попробовать прислушаться, Эни? Я много лет гонялся за призраками в поисках тех же ответов, что ты так жаждешь услышать, но что, если все это лишено смысла и мы никогда их не найдем? Я не готов разбиться, Эни. А ты?

– Предлагаешь отступить, оставив все как есть? – недоверчиво уточняет Анна.

– Мириам ушла, но мы здесь, – кивает Алан.

– Она тоже здесь. – Губы Аннабель начинают мелко дрожать.

– Я знаю, Эни, – наклонившись, шепчет он. Его тяжелое дыхание шевелит волоски на ее макушке. – Я ее чувствую. Постоянно. Она везде, куда бы я ни шел.

– Жутко звучит, – неподвижно застыв, тихо отзывается Анна. – Жутко и безнадежно.

Сердце болезненно сжимается, отчего-то снова першит в горле, а веки начинает предательски жечь.

«Мы стали чем-то большим, чем муж и жена, мы слились в одно целостное существо, поглотив друг друга… Никто другой не даст нам и мизерной части всепоглощающего блаженства и безумной эйфории… Это невероятное ощущение, Эни. Лучшее, что я испытывала в жизни, и от души желаю тебе познать такое же сильное чувство».

Насколько искренни и правдивы были слова Мириам в тот момент, когда она их писала? Можно ли верить хоть кому-то из них? Муж и жена одна сатана… Что, если это тот самый случай?

– Ты ее любил? – тихо спрашивает Анна. Ей стоило бы давно его задать, но что-то каждый раз мешало. Возможно, это был страх или, как бы абсурдно ни звучало, ревность.

– Больше, чем ты можешь себе представить, но, видимо, недостаточно, чтобы спасти нас обоих. – Его голос пропитан горечью, болью, чувством вины и много чем еще.

Никогда еще он не демонстрировал ей столько эмоций сразу. Анна Одли не зря боялась. Алан Флеминг любил и все еще отчаянно любит свою жену. Но, как писала Мириам, самая большая любовь порождает самую большую ненависть… Только как Аннабель разобраться в том, к кому именно из супругов больше всего относится эта фраза. Судя по содержанию писем Мириам, она сильно злилась на Алана в последнее время, обвиняла его в равнодушии и всех своих проблемах, даже в измене, на которую решилась из-за сложностей в браке. Однако в письмах не было ни слова о том, в чем именно заключалась причина внезапного охлаждения и полного непонимания между Мириам и ее мужем.

– Я… Я соболезную, что все так закончилось, – выдавливает она из себя через силу. Что, если спросить у него? Задать прямой вопрос? Он ответит? Или оставит эту тайну в пустой могиле Мириам Флеминг?

– Все в порядке, Эни. – Его ладонь мягко касается ее щеки.

Аннабель сглатывает образовавшийся в горле ком, вдыхает через силу, уловив пряные нотки табака и морского бриза. Он стоит непозволительно близко, но она не в силах отпрянуть или отстраниться. Наваждение. Гипноз. Морок. Колдовство. Проклятье? Как Флеминг делает это с ней? Почему ее сердце стучит так сильно и больно, что хочется разрыдаться от непонятного необъяснимого чувства?

– Пойдем со мной, Эни, – выпрямившись, мягко зовет ее Алан. Она поднимает на него завороженный взгляд как раз в тот момент, когда он протягивает ей свою ладонь.

Аннабель колеблется ровно секунду, прежде чем вложить ледяные пальцы в теплую мужскую руку. Воля, здравый смысл, сомнения, опасения, страх – все исчезает в расширившихся тоннелях черных зрачков. Ей даже начинает казаться, что сквозь густой клубящийся туман она видит ту самую тропу, которую обещала найти Мириам Флеминг в своем неопубликованном интервью. Но готова ли она, Аннабель Одли, пройти тем же путем, что однажды привел ее кузину к полнейшему краху?

Алан Флеминг

Она не задает вопросов, просто покорно идет за мной. Глухое цоканье каблуков эхом отлетает от стен, каждый новый шаг увереннее предыдущего. Ледяные пальцы постепенно отогреваются в моей ладони, ее мысли принадлежат только мне, и это на какое-то мгновение согревает мое сердце.

– Что… Что это? – Анна резко останавливается, когда мы оказываемся в моем временном кабинете. Она здесь еще не была, и я понимаю, чем вызвана ее растерянность. Взгляд Аннабель в недоумении, с долей неприкрытого испуга блуждает по стенам, перескакивая с одного снимка в рамке на другой.

– Эскизы обложек для «Индиго», – объясняю я. – Мириам сама подбирала фотографии. Никак не могла определиться с выбором, но дизайнер издательства не одобрил ни один из ее вариантов.

– И ты возишь этот музей с собой? Зачем? – удивленно отзывается Анна, шагнув вперед.

Ее внимание приковано к самому первому эскизу. Алый закат, багровеющее небо и распахнутые кованые ворота, за которыми в пылающем мареве дымчато-желтых цветов притаился высокий мрачный особняк с темными окнами. Разбитая сорной травой дорога тянется от самых ворот к крыльцу из мраморного камня с широкими ступенями и массивными колоннами, поддерживающими свод козырька.

– Затем же, зачем и ты таскала ее письма с собой, пока не решилась отдать их мне, – отвечаю, вставая за спиной Аннабель. – На фото он выглядит не так удручающе. Сейчас окна заколочены ставнями, а одна из колонн дала трещину. Посмотри сюда.

Взяв девушку за плечи, я разворачиваю ее к следующему эскизу, на котором запечатлен затянутый тиной пруд. Почти такой же, как в доме престарелых, где доживает свои дни Камерон Бенсон. После моего последнего визита состояние старика резко ухудшилось, и я решил дать ему время на восстановление. Ответственная Мегги сообщит, когда ее подопечный снова будет готов принимать посетителей.

– Мириам рассказывала, что в детстве часто купалась там. Вода тогда была не такой мутной, и каждый год по весне прилетала пара лебедей. Она кормила их хлебом и дала имена, а потом в один год они исчезли навсегда. Мири говорила тебе, когда это случилось?

Опустив голову, Анна судорожно вдыхает и наверняка жмурится, чтобы не смотреть.

– Ее младший брат утонул в этом пруду, – шепчет сдавленно и едва слышно. – Он был совсем маленький, только научился ходить. Несчастный случай из-за недосмотра родителей. Ужасная трагедия для семьи. В этот же день Трейси Бенсон сбросилась с лестницы и погибла. После этого лебеди больше не прилетали, а Мириам больше никогда там не купалась.

– Как Мири назвала тех лебедей, Эни? – мягко спрашиваю я.

– Тим и Тея… – ошарашенно бормочет Аннабель и, резко развернувшись, впивается потрясенным взглядом в мое лицо. – Тим и Тея. Боже…

– Вот видишь, Эни, никакого колдовства и проклятий. – Я через силу улыбаюсь. – Только авторская фантазия, базирующаяся на пережитой боли и обрывках воспоминаний.

– Когда она сделала эти снимки? – моргнув, хмурится Аннабель.

– Возможно, перед тем, как уехать оттуда навсегда, – предполагаю я. – Или их сделал кто-то еще по ее просьбе.

Снова взяв дрожащую ладонь Анны, я увлекаю ее к своему рабочему столу, усаживаю на свой стул. Вскинув голову, она с недоумением следит за каждым моим движением, ожидая объяснений моему странному поведению.

– Открой первый ящик, – прошу я. Она повинуется, не задавая вопросов. – Достань, – подсказываю, когда пальцы Анны нерешительно замирают на пухлой потемневшей от времени бумажной папке.

– Что там? – Положив ее на стол, девушка растерянно смотрит мне в лицо.

– Подтверждение моих слов, – тихо говорю я. – Не бойся, Эни, загляни внутрь. – Развернувшись, медленно направляюсь к окну.

Прислонившись лбом к холодному стеклу, закрываю глаза, считая удары своего сердца. Обычно это помогает изгнать лишние мысли из головы и сосредоточиться на главном. По ту сторону по-прежнему монотонно барабанит дождь, помогая мне избавиться от ненужного эмоционального хлама. Серость, опускающиеся сумерки, опустевшие улицы, мокрый асфальт. Этот город словно вымер, а его жители исчезли так же загадочно и внезапно, как когда-то моя жена.

– Это документы на развод? – шелестя страницами, спрашивает Анна. Ответ не требуется, он прямо перед ней.

– Проверь даты, – сухо отзываюсь я. – Подписи адвоката и мои. Если сомневаешься, я дам тебе его координаты, и ты можешь убедиться, что бумаги не поддельные.

– Не нужно, я тебе верю, – тихо отвечает Эни.

Шорох прекращается, и снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стеклам. Я не знаю, о чем она думает. Да это и неважно.

В доме напротив, в квартире Райана Одли, включается свет. Я вижу, как на фоне кухонного окна появляется ссутулившийся силуэт худощавого мужчины. Он смотрит прямо на меня, и это не обман зрения. Мою фигуру так же четко видно, как его самого. Подняв руку, я делаю приветственный жест, на который Райан Одли не отвечает. Качнув головой, мужчина отворачивается и медленно уходит вглубь квартиры, где, упав в промятое кресло, он будет принимать свои лекарства, смотреть телевизор, рассеянно чесать за ухом старого кота и бесконечно оплакивать то, что нельзя вернуть.

Никому из нас.