Глава 17. Тайна Алики. И не только…

— Отец… — вздохнула Али, и её улыбка померкла. — Мой отец — жестокий, своенравный диктатор и правая рука Императора. Его мнение — единственно верное. Его слово — закон, и никто, кроме, пожалуй, венценосного семейства, не решился бы оспаривать сей факт. Он из тех, кто принимает ключевые решения для всей Империи. Кто стоит рядом с самим Императором. Кто стальной рукой держит нити политики, торговли, военных дел… И, конечно, магии.

Она начала выкладывать на противень фигурки призраков, но весь её вид кричал о том, что мыслями она далеко — где-то среди холодных теней прошлого. Сель перестала помешивать глазурь и внимательно посмотрела на Али.

— Учителя в детской появились даже раньше, чем я научилась ходить, — горько и жестко усмехнулась она. — Меня растили так, чтобы я стала достойной дочерью своего отца. Учили манерам, дипломатии, стратегии. Преподавали древние языки, историю династий, магическое право. Каждый мой шаг, каждое слово, каждый вздох — всё должно было соответствовать статусу «Наследница Алого дракона».

Я невольно сжала край стола. Каждый потомок древнего рода проходит через нечто подобное. И не важно, дракон ты, маг или ведьма. Именно в древних сильных родах рождаются наиболее одаренные дети. Огромная сила — не блажь, а ответственность и бесконечная работа над собой. Слабый не удержит в себе силу, а это опасно и для него самого, и для окружающих. Поэтому, хочешь не хочешь, тяжело тебе или кажется, что сейчас сдохнешь… Ты обязан пройти все круги ада, прежде чем тебя выпустят в общество. Вопрос, а говорил ли кто-то об этом Али?

— Я думаю, твой отец хотел как лучше, — осторожно заметила я. — Сила не дается просто так. И нужно очень постараться, чтобы совладать с нею. Ты же знаешь, как поступают с теми, кто не справился?!

Али вздрогнула и, отведя взгляд, кивнула. Знала, разумеется.

— Уже знаю, — вновь вздохнула она. — Узнала уже после побега, что одаренного, который не смог совладать со своей магией, запечатывают. И чем сильнее уровень дара, тем печальнее последствия. Но тогда… Не знала. Плакала ночами, руки тряслись. Я не понимала, за что так со мной. Но упорно следовала воле отца. Хотела, чтобы он мной гордился. Всё делала для этого. Всё… И он гордился. Как мог. Как умел. Но поняла я это далеко не сразу. Тогда же… Мне казалось, он предал меня. Одним своим поступком обесценил все мои труды.

Она ненадолго замолчала, а мы с Сель продолжили готовить вкусняшки — монотонные, привычные действия помогали отвлечься от тяжелых мыслей.

— Император всегда прислушивался к нему, — продолжила Али. — Поэтому, когда пару лет назад отец решил продвинуть в Империи Закон касательно ведьм, его не задумываясь подписали. Закон, который подчинил бы ведьм драконам, лишил бы их практически всех прав, заставил бы служить им, помогать… Фактически сделал бы их собственностью. Понимаешь? — возмущенно прокричала она и прикрыла глаза, в попытке успокоиться.

— Да, отец писал мне об этом, — припомнила я странную формулировку из его письма и вздохнула. — В контексте того, что я должна сидеть тихо и не покидать свою лавку, пока несколько идиотов не осознают, насколько облажались. Но Закон вскоре отменили, насколько я помню.

— Отменили… — кивнула Али. — Верховная — поистине великая женщина и ведьма. Не знаю, как у вас это устроено, но она призвала ведьм нашей Империи в ковен. Всех, представляешь? Все ведьмы в одну ночь, прыгнув на свои метлы, покинули пределы Империи Южных ветров. Такой скандал был… Жуть.

И это я помню. Такое сложно забыть, если честно. От воспоминаний у меня до сих пор мороз по коже. Я слышала — как и все ведьмы — внутри себя призыв Верховной. Ту боль и горечь, что поселились в её груди от нарушения драконами договора, и тревогу за своих сестёр. Ту нежность и заботу о каждой ведьме, что были вложены в её слова. Мы все это прочувствовали. И да — все ведьмы, находившиеся на тот момент в соседней Империи, откликнулись на призыв и в один миг умчались в закат, подальше от произвола драконов.

— Неудивительно, — фыркнула Сель. — Так устроен наш мир: без ведьм любое поселение как без рук. Они ведь не только зелья варят и амулеты делают. Они контролируют погоду, защищают урожай и скот, лечат болезни, задабривают духов… Да много чего.

— Да, — кивнула Али и поджала губы. — Всего пара месяцев без ведьм — и все пошло прахом. Куча проблем, решать которые было попросту некому.

— Как говорится, кто за что боролся… — пожав плечами, заметила я, выкладывая на противень последнюю фигурку ведьмы. — И что было дальше?

— Дальше? — Алика грустно усмехнулась. — Дальше вернулся наследник престола, который несколько месяцев гостил у эльфов, пытаясь наладить с ними поставки уникального дерева «Меридианы Сумрака». Он прибыл прямо на бал, устроенный по случаю нашей с ним помолвки.

— О-о-о, — протянула я, в полном изумлении глядя на свою подругу. — Но… Как же? Почему ты тогда тут, а не там?

Я неопределенно взмахнула руками, намекая, что невеста наследника престола, по идее, должна находиться где-то во дворце, рядом со своим женихом. Как она вообще попала в нашу глушь? Почему?

— Помолвка не состоялась, — с затаенной болью прошептала Али, глядя пустым взглядом в распахнутое окно. — И в этом я винила отца. Зачем нужен был тот дурацкий Закон? Почему он мне ничего не сказал заранее? Может, у меня бы получилось его убедить, что данное предложение не самое удачное? Хотя… Кого я обманываю? Отец никогда ни к кому не прислушивался.

— Твой отец отменил помолвку? — уточнила Сель, в возмущении выпустив сноп снежинок.

— Нет, — криво усмехнувшись, покачала она головой. — Никлас ворвался стремительным ураганом в бальный зал. Он был не просто зол, казалось, им овладело бешенство. Я… я попыталась подойти. Но он остановил меня одним лишь взглядом, в котором я прочла свой приговор. Я испугалась — до дрожи в коленках, до темных пятен перед глазами. Передо мной стоял не мой без пяти минут жених. Не мужчина, что дарил мне милые сердцу мелочи и изумительной красоты цветы. Не тот, кто совсем недавно нежно гладил мои пальчики, дарил теплые улыбки и мечтал о нашем будущем. И не тот, в объятиях которого я тонула, прячась от всего мира. Этого Никласа я не знала.

Тут она прервалась, и на кухне повисла гнетущая тишина. Мы с Сель украдкой переглянулись, но не стали торопить Али с её рассказом. Покорно ждали, пока она сама продолжит. Если захочет. Иногда прошлое нужно оставить в прошлом и идти дальше. Просто принять: это было. Было, но сейчас нет. А ты есть. И от тебя зависит твоё будущее — не от того прошлого. Но Али сама должна прийти к этому. И сама должна решить, стоит ли впускать туда кого-то или похоронить все воспоминания.

Как странно: мы обе в недавнем прошлом пережили не самые лучшие мгновения своей жизни. Обе какой-то частью себя там и остались, неосознанно воссоздавая в памяти, в поступках, в убеждениях то, что давно закончилось. Что давно уже следовало отпустить. Почему это было неприменимо по отношению к себе самой раньше? Может быть, я думала совершенно о другом? Гнала прочь все мысли о прошлом, в то время как в нём нужно было разобраться и отпустить? Я настолько глубоко ушла в себя, в свои размышления, что чуть не упустила момент, когда Алика вновь заговорила.

— Он молча осмотрел притихший зал тяжелым взглядом. Затем, так же молча, взмахом руки открыл портал, из которого, под всеобщее изумление, вышла ослепительно-прекрасная женщина. Верховная ведьма — словно сама Аурэлия, сошедшая с небес на грешную землю, — обвела зал своим пронзительным, выворачивающим душу на изнанку взглядом. Она смотрела на всех так, словно на нашкодивших глупых детей, — со вселенским спокойствием, нежностью и каким-то снисхождением. Мне кажется, я в тот момент даже дышать перестала, как, впрочем, и большинство из собравшихся. И знаешь что?

— М-м-м? — промычала я нечто неопределенное, с теплом в сердце представляя эту картину. Да, верховная — она такая, умеет произвести должное впечатление. В детстве мне даже казалось, что она и есть богиня.

— Я пожалела, что не родилась ведьмой, — она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и её взгляд стал особенно пронзительным.

— Знаешь, Кэрри, — продолжила она дрогнувшим от волнения голосом. — Верховная была… она была как воплощение всего самого светлого и доброго, что есть в этом мире. Её глаза… они словно хранили в себе все звёзды небесные. А её улыбка… она способна растопить даже самое чёрствое сердце. Её мягкие на вид, огненные волосы, будто сотканные из солнечного света, волнами спадали на покатые плечи, — Али на миг прервалась, погрузившись в воспоминания, словно она наконец решилась признаться в чём-то важном не столько нам, сколько самой себе. — И движения… такие плавные, изящные — она не шла, а будто парила над землёй, подобно мягкому облачку.

По щеке Али вдруг скатилась слеза, затем другая… Но она быстро смахнула их, словно стыдясь своей слабости. А я… у меня в горле образовался комок из горечи и чего-то ещё, чувства, которое я пока не смогла охарактеризовать.

— Я помню, как, стоя перед ней, в мгновение почувствовала себя маленькой и испуганной птичкой. А потом, спустя долгие, томительные минуты ожидания, после сильнейшего удара, казалось, в самое сердце, хотя, скорее, в спину, поймала её взгляд и мягкую улыбку. Её свет и её тепло были столь неожиданными, что я забыла обо всех своих страхах. То тепло и нежность, что пробрались, буквально впитались ко мне под кожу, те ощущения волшебства я никогда не забуду. Тогда мне показалось, что она вдохнула в меня саму жизнь…

Мы с Сель словно застыли во времени, боясь пошевелиться, даже лишний раз вздохнуть. Мы обе чувствовали, что Али нужно высказаться. Знали, что она сейчас переживает очень личные моменты своей жизни, и боялись нарушить, сбить её настрой.

— Моя мать… она никогда не была такой. Она всегда смотрела на меня как на досадный промах, как на помеху её планам. Она ушла, оставила нас, когда мне было десять лет. И, пожалуй, это было лучшим решением в её жизни. А отец… вопреки всем устоявшимся мнениям о нём… он любил меня. Ну, как мог… Как умел. Он дарил мне подарки, баловал моими любимыми сладостями. Не часто… Но все же. Большую часть своего времени он проводил на службе, а я оставалась одна. Но вечерами… Хоть он и возвращался затемно, всегда приходил, сажал меня к себе на колени и тихо, с хрипотцой, напевал старую драконью балладу о звездах, что падают в море. Я засыпала под этот монотонный рокот, чувствуя себя в полной безопасности. Эти мгновения я запомнила на всю жизнь…

— Что-то из разряда фантастики, — воскликнула Сель и округлив глаза, с явным недоверием уточнила: — Алый дракон умеет петь? Вот так просто… как обычный дракон?

— Умеет. Поверь, он многое умеет из разряда фантастики, и делал это, когда я была маленькой, — усмехнулась Али. — Возможно, именно это я искала и нашла в принце — шанс не быть одинокой, — голос Алики вдруг сбился и задрожал, но она, сделав глубокий вздох, продолжила: — Когда я увидела Верховную, я впервые почувствовала, что такое настоящая материнская любовь. Что такое забота, которая не знает границ. Все это было в её взгляде, направленном на постороннюю девушку. И знаешь, Кэрри, — вдруг отчаянно прошептала Али, — я завидовала. Завидовала той девушке, которая по праву рождения может называть эту женщину мамой каждое мгновение своей жизни. Завидовала той любви, которой она окружала свою дочь и своих сестер.

Алика закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, но они всё же прорвались: мокрые дорожки прочертили побледневшие щеки девушки, а искусанные губы искривились в горькой ухмылке. Меня и саму бросало в дрожь от исповеди подруги, ведь Верховная… О, Аурэлия…

— Внутри меня до сих пор живет та маленькая девочка, которая так хотела быть любимой, быть нужной своим родителям. Которая так хотела, чтобы её замечали, чтобы её приняли такой, какая она есть, — голос её дрожал, словно натянутая струна, и нас она, казалось, вообще не замечала, погруженная в свои воспоминания и эмоции… — Та девочка, что смогла довериться, смогла поверить в искренние чувства. И та, которую очень быстро спустили с небес на землю.

Я зажмурилась, чувствуя, как сердце сжимается от боли за подругу, а противный комок в горле никак не желал уходить.

— Никлас… — подруга произнесла это имя с такой горечью, что очередной спазм сковал горло, мешая сделать вдох. — После недолгого выступления о важности мира между разумными расами он объявил об отмене нового Закона. Принес извинения Верховной и всем ведьмам. Он отстранил моего отца от должности и запретил ему появляться при дворе. Говорил что-то ещё, но я уже не особо вслушивалась. В моей голове был белый шум, что мешал сосредоточиться на словах принца, вырывая из его речи лишь отдельные части. И вот ту часть, где принц — мужчина, которого я уже практически считала своим женихом, — объявил, что в знак союза и расположения в жены возьмет ведьму. «Только ведьму», — подчеркнул он, глядя мне в глаза взглядом, от которого у меня внутри что-то умерло.

Внутри и у меня всё похолодело, словно я разом проглотила с десяток ягод, замороженных Сель. «Всё-таки все драконы — хладнокровные, бездушные, бессердечные гады. Отец — исключение из правил» — зажмурившись, мысленно заключила я. Как можно было так поступить с девушкой? В чем она перед ним провинилась?

— Именно тогда я и почувствовала на себе её взгляд, — мимолетная улыбка промелькнула на её лице. — В нём не было жалости или сочувствия. Только сила и мудрость. Только ласковый свет, тихая вера и уютное тепло чего-то родного. Она словно говорила: «Девочка моя, ты сильнее, чем кажешься. Я верю в тебя. Посмотри с другой стороны — мир предоставил тебе сотни других возможностей. Воспользуйся этим уникальным шансом». Глядя на эту женщину, я поняла одно: я хочу жить дальше. Я смогу жить дальше, я смогу быть счастлива и без любви принца.

— Бабушка всегда мне говорила, — тихо произнесла я, — чаще всего то, что кажется концом, на самом деле становится началом чего-то нового, удивительного и прекрасного.

— Мудрая у тебя была бабушка, — улыбнулась Али и прерывисто вдохнула.

С усилием поморгала, глядя в потолок, дабы скрыть набежавшие слезы, и, потянувшись вперед, заключила в объятия свою подругу. Они ей сейчас, наверняка, нужны как никогда. И мне… нужны. Рассказ Алики не просто вызвал глухое раздражение и бессильную злость в адрес некоторых венценосных гадов. Этот рассказ вызвал в груди и бурю других чувств: тоску по дому, по родителям, по их объятиям, по маминым ласковым словам, по отцовским шуткам и веселым подмигиваниям.

С трудом, но все же сглотнула ком в горле. Я так долго злилась на родителей, так долго убеждала себя, что поступаю правильно. Убежала… Вот только сейчас поняла, что убегала не от них — убегала я от себя самой. Слушая историю Алики, поняла, что просто боялась. Боялась признаться себе, как сильно нуждаюсь в родительской любви и поддержке.

«Каждый из нас, каким бы сильным ни был, нуждается в родительском крыле, — осознала я вдруг, — в их мудром совете, в их поддержке. Даже когда мы становимся взрослыми, даже когда кажется, что мы все можем сами — мы все равно ищем их одобрения, их взгляда, их улыбки».

Я вдруг вспомнила, как мама утаскивала меня из-под носа бабули или учителей в свою лабораторию. Как учила меня первым заклинаниям и как впервые доверила самой сварить своё первое зелье. Как мы полночи потом вместе с ней хохотали, устраняя последствия сбежавшего варева. Как отец подбрасывал меня к потолку, когда я была совсем крохой, а я заливисто смеялась и обнимала его за могучую шею. Эти воспоминания были такими яркими, такими теплыми…

Алика была лишена всего этого… И мне было искренне жаль подругу. Хотелось что-то для неё сделать. Вот только что? Я не знала.

— Али, — прошептала я, чувствуя, как подрагивают в волнении пальчики. — Ты же знаешь, что ты не одна? У тебя есть мы с Сель. И мы тебя любим…

— И я вас люблю, — всхлипнув, она прижалась ко мне сильнее, словно котенок в поисках тепла.

На какое-то время мы забыли о готовке и, казалось, обо всём мире. Тишина тоже может быть целебной — живительной, неожиданно уютной. И мы разделили эту тишину на двоих… а нет, на троих, пока Али не решилась нарушить её тихим вопросом:

— Ты меня осуждаешь?

— Глупости не говори! — возмущенно выпалила я, резко отстранившись и строго взглянув на подругу. — С чего мне тебя осуждать?

— Ну… Отец… Закон о ведьмах, — нерешительно произнесла она.

— Сама же сказала: «отец», — фыркнула насмешливо Сель и отправила в полет морозное облачко, которое с тихим хлопком врезалось в обескураженное лицо Алики, стирая все следы недавно выплеснутых эмоций, будто ластиком. — Не должны дети отвечать за поступки своих родителей. Да и мы ведь не судьи и не боги с Кэрри.

Она оторвалась от своего увлекательного занятия — вырезания осенних листьев из теста, — села на попу, свернув свой длинный хвост, и серьезно взглянула на Али.

— Знаешь, Али, право осуждать — оно не наше. И не Кэрри, и не чьё-либо ещё из тех, кто ходит по этой земле. Истинный суд — он впереди. В конце пути, когда перед нами раскроется завеса и мы предстанем перед высшей инстанцией — той, что видит всё: и мотивы, и порывы, и борьбу в душе, и раскаяние, если оно было. Перед тем, кто читает сердца, а не поступки.

Сель чуть помолчала, её взгляд стал задумчивым, почти отрешенным, будто она видела что-то за пределами этой кухни, за пределами нашего понимания. Откровенно говоря, в такие минуты я искренне восхищаюсь мудростью своей саламандры — её слова будто окутывали теплом и дарили покой. Но вместе с тем — становится не по себе…

— Но знаешь, что ещё важнее? Чаще всего этот судья — мы сами. Мы носим его внутри. Он просыпается в час бессонницы, шепчет в тишине, когда остаешься один на один с собой. Он спрашивает не «что ты сделал?», а «почему ты это сделал?», «что ты чувствовал?», «пытался ли поступить иначе?». И этот суд бывает куда строже любого внешнего.

Плавно, почти невесомо она поднялась в воздух и подлетела к Алике. Опустилась на её плечо и легонько ткнулась мордочкой в щёку — так, что у Али невольно дрогнули уголки губ в робкой, но искренней улыбке.

— Твой отец сам выбрал свой путь, и отвечать за него будет он. А ты… Ты выбрала дружбу, честность, смелость признать боль и поделиться ею. Разве это заслуживает осуждения? Нет. Это заслуживает поддержки. Мы не будем судить. Мы с Кэрри просто будем рядом.

Алика замерла, впитывая каждое слово саламандры и словно не верила в то, что слышит. В её глазах всё ещё стояли слезы, но по мере того, как Сель говорила, в них разгорался слабый, но уверенный огонек надежды — будто в темной комнате внезапно зажгли свечу.

— Спасибо, — искренне прошептала она и звонко чмокнула Сель в носик, от чего моя малышка возмущенно зафыркала и шустро сбежала обратно на стол.

— Нет, я, конечно, всё понимаю, — наигранно-возмущенно причитала она, шустро передвигая лапками по воздуху. — Но это уже наглость. Следующий раз укушу.

Мы рассмеялись, и я уже хотела вернуться к работе, а заодно подумать, как рассказать Али кое-что важное, когда до слуха донеслись странные звуки.

— Вы это слышите?

— Что? — уточнила Алика, все ещё немного отрешенная после откровений.

— Цокот. Знакомый такой… Словно кто-то крошечный коготками по столу…

Я не договорила. Резко повернула голову и ахнула в удивлении.

— Не зря мне этот цокот показался знакомым… — протянула я, умиляясь открывшейся картине.

— Да это же саламандрик! — пискнула Али, подпрыгнув на месте от неожиданности.

На краю стола, выглядывая из-за противня, сидел крошечный огненный саламандрик — не больше ладони. Ещё совсем малыш. Его чешуйки переливались оранжево-красным, а глаза сверкали, как две искры. Заметив наши взгляды, он воинственно подбоченился, что-то пискнул и, схватив лапками фигурку призрака, сбросил её на пол.

— Эй, — удивленно фыркнула Сель, так же, как и мы, проводив взглядом несчастную выпечку. — Ты что творишь, мелкий?

Мелкий не ответил. Устроив небольшую диверсию, он шустро подхватил появившийся у самой мордочки кристалл — крошечный, размером с горошинку, с алым пламенем внутри — и резво запихал его внутрь ещё одной фигурки призрака. Затем огляделся и, пока мы делали вид, что не замечаем его манипуляций, проделал тоже самое ещё с несколькими своими кристаллами.

— Интересно, сколько их у него? — задумчиво обронила я. — И почему он решил прятать их именно у нас?

Саламандрик вздрогнул от моего голоса, обернулся, виновато моргнул и тут же, не глядя, засунул ещё один кристалл — теперь уже в фигурку ведьмы, которая спокойно ждала своего часа, сидя на метле рядом с противнем.

— Похоже, решил, что это отличные тайники, — рассмеялась непринужденно Алика, вновь став той милой, веселой, очаровательной девушкой, к которой мы привыкли. — Нет, ну а что. В шоколадных ведьмах и призраках никто не додумается искать столь ценное сокровище.

— Искать их там, конечно, не будут, — задумчиво постучала пальчиком по губам я, с интересом изучая мелкого нарушителя спокойствия. — А вот проглотить — это запросто.

От моих слов саламандрик напрягся и как-то недоверчиво покосился на шоколадную ведьму, которая последней подверглась экзекуции. Затем смущенно поджал лапки и обреченно вздохнул.

— Ну и что нас с тобой делать? — я присела на корточки рядом со столом, стараясь не спугнуть малыша. — И как ты вообще оказался тут?

Саламандрик замер, сжал лапки в крошечные кулачки и уставился на меня огромными, блестящими, как угольки, глазами, в которых читались возмущение и… обида. Хотя, может, мне действительно показалось. С чего бы ему на меня обижаться?

— Смелый, — прокомментировала Сель, неопределенно фыркнув. — И безрассудный.

— Он же совсем кроха, — прошептала Али, наклоняясь ближе. — Смотрите, у него даже хвостик ещё не до конца оформился — полупрозрачный, едва уловимый, будто дым.

— Кроха, — кивнула Сель и подлетела ближе к мелкому, — который ищет схрон. Видите? — она ловко достала кристалл из несчастной ведьмы. — Внутри каждого — частичка стихийного огня. Такие кристаллы появляются вместе с только образовавшимся сгустком энергии, будущим саламандриком, для развития магии. Если он их все растеряет или спрячет так, что не найдет… то может погибнуть. Судя по всему, малыша создала чья-то магия.

Саламандрик, внимательно выслушав Сель, понуро кивнул, съёжился и тихо пискнул. А я вздохнула, пытаясь вспомнить, как вообще саламандры появляются на свет.

Выходило два способа. Первый — естественный. И второй — магический, когда саламандра появляется на свет от огромного выброса магии в пространстве.

— О, так он, судя по всему, появился в месте магических возмущений огненной природы, — с интересом изучая малыша, нахмурилась Али, подтверждая мои мысли. — Такие малыши очень уязвимы до полного взросления, а кристаллы помогают стабилизировать внутреннее пламя, служат накопителями магии, учат контролировать энергию. Но ему же нужна подпитка и его создателя…

— Угу, знать бы ещё, кто его создатель, — пробормотала я озадаченно.

Из носика саламандрика вырвался крошечный язычок пламени, а в глазах было столько отчаяния и… одиночества, что сердечко моё не выдержало.

— Эй, ну ты чего, — я протянула руку ладонью вверх. — Мы тебе поможем найти новый схрон. И магией Сель с тобой поделится. Только давай для начала вытащим все твои кристаллы из выпечки. Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь их случайно съел?

Саламандрик задумался, переминаясь с лапки на лапку, затем помотал головой — очевидно, в знак отрицания. Быстро подбежал к противню и вытащил из призраков несколько маленьких пылающих шариков.

— Ещё три за шкафом, — пискнул он тоненьким голоском, решаясь всё же с нами заговорить. — И один под подоконником. И два в спальне — под подушкой…

Мы с Али переглянулись и рассмеялись.

— Мелкий конспиратор, — улыбаясь, покачала головой Али. — И откуда ты свалился на наши головы?

— Нуууу, — протянула озадаченно Сель, как-то странно посматривая в мою сторону. — Есть у меня одна интересная догадка на этот счёт…

— И-и-и? — так же протянула я и напряглась. Вид у Сель был слишком уж многозначительным.

— Дзинь, — вместо Сель отозвался колокольчик со стороны лавки.

— Неожиданно, — прокомментировала Сель и по доброй традиции выпустила морозное облако.

Мы с Али молча переглянулись. Лавка была закрыта вот уже несколько дней. Соответственно, никакой трели колокольной мы не ожидали услышать, и звук этот неожиданно резко резанул слух.

— Может это опять какая-нибудь старушка? — неуверенно предположила Али, так же прислушиваясь к непонятным шорохам за стеной.

— Вот иди и посмотри, — оскалилась Сель, а малыш, видимо ощущая нашу нервозность, прижался к моей ладони, по которой тут же прокатилась теплая волна его магии.

— Кэрра Аурелия Фаэрталь, — раздался мелодичный, словно хрустальный, знакомый с детства голос.

— О-о-о, — протянула Сель. Я так и не поняла, чего в этом восклицании было больше — ужаса, предвкушения или неверия.

И я бы с удовольствием об этом подумала, но мои мысли вдруг стали заняты другим. Точнее другой…