Глава 20. Лунный свет сквозь льды

Ледяной лес встретил меня не холодом — величием. Вековые сосны терялись макушками где-то в вышине, в объятиях вечной ночи, и стояли здесь, казалось, испокон веков. Их корни, могучие, как драконьи лапы, уходили глубоко в промёрзшую землю, питаясь древней, как сам мир, магией. Кроны, укутанные в пушистые снежные шубы, почти не шевелились — деревья спали тем непробудным сном, которым спят только по-настоящему бессмертные существа.

Иней сверкал на шершавых стволах, превращая каждую трещинку в россыпь бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки касаются друг друга. Воздух — прозрачный и чистый, — наполнял лёгкие сладкой ледяной свежестью, заставляя сердце биться медленнее, а мысли — тянуться, как густой мёд.

Я шла босиком по насту. Ступни давно онемели, но я не чувствовала холода — лишь лёгкое покалывание тысячи магических иголочек. Белое платье, расшитое серебряными рунами Сель, невесомым облаком струилось за мной, не касаясь снега и оставляя на нём лишь едва заметный лунный след.

Саламандрик уютно устроился на моём плече, вцепившись в ткань крошечными коготками. Время от времени он довольно попискивал и выпускал из ноздрей тонкие струйки дыма — согревал нас обоих.

Я вспомнила, как в детстве отец кружил меня по залу, изображая ветер. Как пахло от него грозой и кожей. Как он смеялся — искренне, по-детски. И как редко я слышала этот смех.

— Дура ты, Кэрри, — прошептала я, обращаясь к кому-то далёкому внутри себя и тут же поймала укоризненный взгляд мелкого. На мгновение поджала губы… но упрямо повторила: — Дура!

Мой отец — дракон. Мама — ведьма. И они любят друг друга так сильно, что я до сих пор поражаюсь этой любви. Мой дед тоже был драконом, а бабушка — ведьмой, и о их любви можно слагать лирические баллады. Да, бабушка часто ворчала на деда, а тот в ответ всегда загадочно улыбался, а потом хватал её в охапку и уносил куда-то в своё тайное логово. Сколько себя помню, бабушка всегда смотрела на деда с такой нежностью, от которой в груди что-то щемило, и он смотрел на неё точно так же. А когда несколько лет назад дедушка ушел за грань, ба ушла следом. Без грусти, без сожаления — с твёрдой уверенностью в правильности своего поступка.

«Радость моя, — были её последние слова, — я прожила слишком длинную и слишком счастливую жизнь с твоим дедом, чтобы теперь жить тут без него столь печально. Нет уж, старый пройдоха меня не пустил в положенный час за грань — пусть и не надеется теперь отдохнуть от меня».

И вот сейчас я вдруг задумалась. У меня всю жизнь перед глазами было как минимум два примера счастливого брака с драконами. Так почему я решила, что все драконы — чудовища, готовые запереть меня в золотой клетке? Из-за одного напыщенного идиота на балу? Нелепых слухов, непонятно кем распускаемых? Глупых девичьих обид?

— Какая тупость, Кэрри! — простонала я и зажмурилась. — И как ты вообще докатилась до жизни такой?

Арден… Я вдруг поймала себя на том, что перебираю в памяти его взгляды. Не те, насмешливые, а те осторожные, короткие, которые он бросал украдкой, думая, что я не вижу. Да даже насмешливые, если отринуть прошлое, могу сказать с уверенностью: мне тоже нравились. За всё время нашего знакомства я ни разу не заметила в них драконьей спеси или жестокости. Нет, в них всегда было тепло, забота и нежность. С ним я могла быть… собой. Уставшей, взлохмаченной, испуганной или счастливой — с руками, перепачканными в зельях или травах. При этом не чувствовать себя замарашкой или какой-то недостойной. Он принимал меня всё это время. Помогал, по мере возможностей, и оказывался рядом в нужный момент. Принимал, несмотря на обман и порошок.

Глупо, наверное, но от этих мыслей на душе становилось тихо и светло, как в этом заснеженном величественном лесу.

— Ладно, — тихо сказала я в пустоту. — Разговор ты точно заслужил. Хотя мог бы и раньше сказать правду о себе… Или не мог? А как бы я себя повела на его месте? И как бы отреагировала, признайся он сразу?

Саламандрик что-то тоненько пискнул и чихнул, выпуская на волю столп маленьких искорок.

«Ох уж эти саламандры со своими чихами», — проворчала я мысленно и пальчиком почесала малыша за ушком.

Погружённая в размышления, я не особо следила за тем, куда иду. Тем неожиданнее было осознать, что так быстро оказалась на месте. Лес внезапно расступился, открывая взгляду небольшую поляну — древнее место силы, окутанное магией. Я узнала его сразу. Мы часто приходили сюда с бабушкой, чтобы пообщаться с природой и напитаться силой. Здесь она учила меня слушать землю, чувствовать ветер, дышать в унисон с каждым деревом.

И что-то вдруг дрогнуло во мне. Что-то древнее, как сам мир, и дикое, как самый страшный хищник. Пламя взметнулось в груди, спустилось к ладоням, вспыхнуло так ярко, что на мгновение ослепило, и растеклось по рукам, лаская их, распространяясь по всему телу. Захотелось движения. Не идти, не бежать, не думать — просто… быть здесь и сейчас. Быть в ритме, ведомом лишь душой и магией.

Моё тело помнило то, что разум ещё не пробудил, — древний танец ведьм, танец единения с природой, с магией, с самой собой. Эти знания — как и сами движения — часть мироздания, что является ведьме в её первую взрослую Алую ночь. Я кружилась на белоснежном снегу — босая, с распущенными волосами, струящимися за мной огненным водопадом. Кружилась в потоках то ревущего, то едва тлеющего пламени, в котором медленно сгорала и перерождалась вновь.

Древние, местами дикие движения поглотили разум полностью. Лёгкий ветерок, родившийся неизвестно откуда, подхватил длинные пряди, закружил их вместе со мной. Снежинки взметнулись вверх, замерли на пару мгновений, словно время вдруг остановило свой ход, засверкали и продолжили танец, став его продолжением, а вскоре зашептали множеством голосов предков. И во всём этом многообразии звуков я слышала лишь один голос.

Он был здесь. Среди льда и тьмы. Родной. Бабушкин голос.

Я продолжала двигаться, не открывая глаз, всё больше отдаваясь движениям. Чувствовала, как ветер нежно касается моих щёк, чуть влажных от… слёз?! Как лёгкий иней оседает на ресницах и будто её ласковые, изящные пальцы гладят меня по лицу. Как снежинки, кружась, напевают что-то знакомое, забытое: колыбельную, что она пела мне на ночь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​— Глупенькая моя, — прошептал ветер её голосом. — Не важно, кто он… Дракон, маг, принц или последний нищий. Важно лишь то, что с ним твоя душа поёт. Что ты чувствуешь себя собой. Счастливой. Желанной. Нужной…

Я резко замерла, распахнув глаза. Вокруг никого не было. Музыка, что неслышно звучала лишь для меня одной, стихла. Только снег, деревья и луна — огромная, алая, повисшая, казалось, прямо над поляной.

— … Остальное — всё лишь суета, — закончила я за бабушку, выдыхая облако тёплого пара.

Неожиданно почувствовала, как меня отпускает: обида на родителей, на драконов, на саму себя. Всё это растаяло, словно утренний туман под первыми лучами солнца.

Я устало, но счастливо улыбнулась и, обессиленная, рухнула в пушистый, манящий мягкостью снег, раскинув руки.

Выглянувший из-за ближайшего дерева саламандрик тяжело вздохнул и посеменил по воздуху ко мне.

— К-кажется, я сыт по горло, — протянул он тоненьким голоском, улёгся ко мне на грудь, свернулся калачиком и засопел, выпуская довольные дымные колечки, в которых периодически вспыхивали яркие искорки.

«Бедняжка. Видимо, от такого огромного количества магии его сморило», — подумала я и взглянула на небо, мгновенно задержав дыхание от восторга и… волнения.

Там, ярко-красным, нереально огромным диском сияла луна, а от неё прямо через поляну протянулся тонкий серебристо-алый луч — словно лунная тропа. И где-то в самом начале этого пути я рассмотрела приближающийся силуэт.

Сначала он был просто тенью на снегу — высокий, стройный, с лёгкой, почти невесомой походкой. Затем появились очертания: юноша, одетый во всё белое, с длинными серебристыми волосами, струящимися за плечами.

Он остановился в нескольких шагах, и я наконец смогла рассмотреть его лицо. Красивое, с тонкими, почти эльфийскими чертами, с глазами цвета утреннего неба, в которых плескалась древняя, нечеловеческая мудрость. И в то же время — невыразимая печаль, будто он был свидетелем слишком многого за свою бесконечную жизнь.

Мы, молча с интересом рассматривали друг друга, а потом меня осенило.

— А-а-а, ты? — воскликнула я и, резко сев, совершенно некультурно ткнула в парня пальцем. — Это ведь тебя я видела в своих снах. Вот только… Там ты казался моей копией.

— Здравствуй, Кэрра Аурелия Фаэрталь, — медленно произнёс парень и дёрнул уголками губ в едва заметной улыбке, которая, впрочем, совершенно не коснулась его глаз. — Наконец-то мы встретились.

— Ты кто? — сощурилась, настороженно разглядывая странного гостя.

Во снах я была уверенна, что он похож на меня. В реальности… А реальность ли это? Не суть. В данный момент он практически не походил на меня, но я каким-то местом чувствовала — это тот самый парень из моих снов. А ещё… он немного прозрачный. Жуть какая. Я сейчас с призраком разговариваю? Даже для ведьмы это слишком.

— Я — Страж. Хранитель мира. Был им, — он на миг замялся, и глаза его стали ещё печальнее. — У меня осталось совсем мало времени, до того, как граница мира падёт окончательно. И слишком мало сил, но их должно хватить. Нужно поторопиться.

— Страж? Подожди, я ничего не понимаю, — прошептала я, делая шаг назад. Что-то мне всё это не особо нравится.

— Скоро поймешь. Объяснять слишком долго, да и пытался уже, но меня неправильно поняли. Больше я не могу допускать ошибок. А теперь пойдем, — он кивнул на серебристо-алую тропу, всё ещё мерцавшую в лунном свете.

А я что? Нет, я не рванула навстречу приключениям и непонятному то ли призраку, то ли Стражу. Вместо этого я сделала ещё пару осторожных шагов назад, прикидывая, как бы рвануть отсюда подальше. Манёвр мой Страж не оценил. Нахмурился. А в следующую секунду я ощутила на запястье его ледяную руку. Испугаться, впрочем, не успела.

Миг — и нас заволокла перламутровая субстанция. А в следующее мгновение мир перестал быть реальным.

Как я это поняла? Да последний дурень бы понял, что с реальностью что-то точно не так, когда мозг говорит: «Не переживай, ты определённо стоишь на чём-то твердом», но глаза тут же нервно восклицают: «Совсем кукуха поехала? У тебя под ногами пусто. Ты буквально стоишь в пустоте. SOS». И это пусто было в прямом смысле. Вокруг не было ни снега, ни деревьев, ни неба — только непонятно откуда льющийся мягкий свет, переливчатый, как мыльная пелена на воде. В этом свете, будто на гигантской сцене императорского театра, разворачивались картины, которых я видеть в принципе не могла в силу возраста, да и происхождения. Но они вот они. Здесь.

— Эт-то, что? — заикнувшись, пискнула я, не сводя заинтересованного взгляда с развернувшегося представления.

— Правда, Кэрри. Та, которую даже драконы до конца не знают, — просто ответил он.

Пространство вокруг дышало.

С одной стороны — ледяная бездна, мертвенно-голубая, как глубина вечной мерзлоты. С другой — золотисто-алый рассвет, пульсирующий живым теплом. Они не боролись. Они переплетались, словно две половинки одного древнего, забытого танца. Танец этот длился вечность, и ни одно живое существо не смогло бы вынести его созерцания дольше мгновения.

Но я смотрела. Мне позволили, пусть и не в реальном времени.

Ледяные нити струились вверх, складываясь в хрустальные своды небес. Огненные — пронизывали их, зажигая в этих сводах первые, робкие звёзды. Я видела, как рождаются миры — не с грохотом, не с болью, а с тихим, почти материнским вздохом. Каждый новый мир становился музыкальной нотой в симфонии, которой дирижировали две вечные руки. Каждый мир был поэмой, строки которой выводились светом и тьмой, пламенем и стужей.

Я видела, как в бездне вспыхивают галактики — огромные, величественные, похожие на драконьи зрачки, если смотреть на них с изнанки реальности. Я видела, как из хаоса рождается порядок, а из порядка — хаос, и они меняются местами, словно любовники, уставшие друг от друга, но не способные жить порознь.

Мне казалось, что я слышу голоса — нечеловеческие, древние, способные разбить скалы одним шёпотом. Но они молчали. Они творили молча. И это молчание было громче любого рёва.

Слёзы — нет, не слёзы, а солевые кристаллы, застывшие на ресницах, — обожгли лицо. Я зажмурилась, но видение не исчезло. Оно осталось внутри: на сетчатке, в сердце, в самой глубине памяти — там, где обычно хранятся самые страшные и самые прекрасные сны.

— Морхальд и Илария, — тихо обронил Страж, и его голос прозвучал как трещина в хрустальной тишине. — Две изначальные силы. Порядок и Смерть — с одной стороны. Жизнь и Хаос — с другой. Они не враги. Они не друзья. Они — две половины одного целого. Баланс. Очень хрупкий баланс.

Я открыла глаза и с ужасом осознала, что вижу сотворение миров. Не аллегорию. Не метафору. Реальность, которая была скрыта от смертных за семью печатями.

Почему с ужасом?

Да потому что сотворение миров для богов — это не просто акт творения. Это интимный, священный ритуал. Таинство, на которое не приглашают зрителей. Момент, когда две космические сущности обнажают друг перед другом самые сокровенные свои струны, чтобы из их вибрации родилась жизнь.

И я, обычная ведьма — пусть и дочь Верховной, пусть и не самая глупая, пусть и облачённая в белое платье Алой ночи, — не имела права этого видеть.

Но смотрела.

И не могла отвести взгляд. Почему? Почему мне это показывают?

— Почему? Что бы ты понимала с чем столкнулась. Морхальд создавал миры, — продолжил Страж. — Наводил в них порядок, уничтожал излишний хаос. Илария наполняла эти миры жизнью, давала им дышать. И всё шло своим чередом. Миры жили. Были счастливы, каждый по-своему…

Пространство вокруг нас подёрнулось дымкой, и декорации как по команде сменились. На сцене возникли тысячи существ — огромные, чешуйчатые, крылатые. Они свободно перемещались на кожистых крыльях сквозь звездную пустоту — с одной планеты на другую. Всё в них буквально кричало о величии, власти, силе… Но глаза. В них была пустота. Ни радости, ни страха, ни любви — только ледяной холод и болезненное безразличие ко всему. Словно… в них нет души. Эта мысль больно резанула что-то в груди, а глаза резко распахнулись от дикого, тошнотворного ощущения неправильности.

— Драконы — лучшие творения Морхальда, — голос Стража звучал ровно, без осуждения, будто он рассказывал не о живых существах, а о бессмысленной безделушке. — Идеальные воины. Бесчувственные существа для уничтожения хаоса и тёмных тварей. Морхальд выковал их из вечного льда. Илария вдохнула жизнь, но сердце оставила холодным.

— Странное зрелище, если честно, — передёрнула я плечами. — Словно живые куклы…

— Так и было, — и в голосе его мне почудились нотки осуждения. Или показалось?

Голос Стража стих, оставляя после себя лишь эхо и странное, не самое приятное послевкусие. Перед глазами всё ещё стояли пустые, болезненно-безразличные глаза драконов, скользящих по звёздной пустоте и не видящих вокруг себя ничего — ни красоты, ни ужаса, ни самой жизни…

Я передёрнула плечами, прогоняя наваждение. Захотелось вдруг домой, в уютную гостиную, в свое любимое мягкое кресло. Забраться в него с ногами, укутаться в плед и прикрыв глаза посидеть с кружкой сладкого какао в тишине, нарушаемой лишь умиротворяющим потрескиванием углей в камине. Так и сделаю, как только всё закончится. Только… когда все это закончится? И почему Страж показывает все это мне? По идее, скоро узнаю ответы. А пока послушаю.

— И долго это продолжалось? — разбила я повисшую тишину, не узнавая собственный голос — хриплый, чужой, будто я перед этим стащила у Сель ведро её замороженных фруктов. — Тысячи лет? Миллионы?

— До тех пор, пока у Морхальда не появилась дочь, — ответил Страж и обернулся ко мне.

По спине тут же пробежался холодок, а по нервным окончаниям словно хорошенько прошлись разрядами молний. Пространство снова пришло в движение, дрогнуло, переливаясь перламутром, после чего явило новую картину.

— Ты ведь знаешь, что у богов тоже могут быть дети, — тихо сказал он. — Илария творит из света и тепла, из весенних гроз и первых лепестков. Её дети — само дыхание жизни. А Морхальд…

Пространство осветилось холодным мерцающим сиянием.

— Морхальд — скульптор. Он высекает из вечного льда, из памяти остывших звёзд, из кристаллов, что старше любых миров. Драконы — тоже его дети, в какой-то мере. Но однажды он создал нечто иное.

То, что сейчас происходило прямо на наших глазах… Не поддавалось никакому логическому объяснению. Это было что-то за гранью моего понимания. Но мне и не нужно было этого понимать. Увидеть и принять — вот чего от меня хотели…

Из ледяной глыбы, пульсирующей голубоватым светом, стали проступать очертания фигуры. В первое мгновение я решила, что это будет дракон, ну или демон — насколько понимаю, это тоже творения Морхальда. Но нет. Это была… девушка. Хрупкая, с острыми чертами лица и длинными, угольно-чёрными волосами, струящимися, как застывший водопад.

— Лира — единственная и любимая дочь Морхальда. «Лёд, что обрёл голос», — продолжил свой рассказ Страж. — Вечность в одиночестве — что может сравниться с этим? Богам тоже нужен кто-то родной. Вот и Морхальд, глядя на детей Иларии, подумал о собственно ребёнке. Он не мог создать жизнь — лишь бездушных монстров, — но мог вложить в свое творение часть своей божественной сути. И он это сделал.

Я смотрела, как силуэт принимает более чёткие очертания, вздрагивает всем телом и… открывает глаза. Глаза, полные жизни, жажды жизни, любопытства. Глаза, в первые секунды показавшиеся мне до ужаса знакомыми… Вот только где я могла их видеть?

— Морхальд был безумно рад и горд, — голос Стража отвлёк, и я упустила нить размышлений. — Он безумно любил свою дочь. Они всюду следовали вместе. Из мира в мир. Долгие столетия они оба были счастливы. Но чем больше проходило времени, тем сильнее Лира тяготела к жизни. К смертным. К тому, чего боги обычно не замечают. Она бродила с отцом по мирам, которые он же и создал вместе с Иларией. Они подолгу задерживались там, где жили люди, эльфы, демоны, ведьмы… Много рас. Много различий. Но… Всем им было даровано то, чем были обделены боги. Все они могли смеяться, плакать, влюбляться и… умирать. Они жили по-настоящему: чувствовали, желали, творили…

Сцена сменилась.

Лира стояла на краю утёса. Внизу, среди скал, метался огромный ледяной дракон. Я до рези в глазах всматривалась в огромную, беснующуюся тушу, что своими габаритами в буквальном смысле сносила те самые скалы. Мне хотелось понять, прочесть хоть что-то в его движениях… Что с ним происходит?

— Лира полюбила, — голос Стража стал тише. — Бездушного монстра, в котором что-то надломилось от любви богини. Но он ещё не понял, что именно.