Глава 38

Интуиция меня не обманула: я нужен был именно на месте взрыва. Выехав сюда, я ожидал обнаружить только Лавентина, но у таинственного злоумышленника или злоумышленников в плену оказалось слишком много высокородных длоров.

Только чудом стазис-камеры, в которых держали похищенных, выдержали взрыв и обрушение дома. Намереваясь по возможности сохранить эту катастрофическую ситуацию в тайне, я всех отправил на ближайший старый склад и поставил такую охрану, что даже Хлайкери не просочился.

Личности пленников впечатляли.

Длор Вериндер — глава одного из сильнейших военных родов. На его сноху и на него самого недавно покушались.

Перландия Мондербойская, мать министра науки и новых технологий. Недавно её пытались выманить из дома. А в её невестку, длорку Сарсанну, вчера стреляли.

Хосаэлла Индели — старейшая женщина своего рода. Пусть его представители не участвуют в политике, но они единственное в нашей стране, кроме императорской семьи, владеют магией крови.

Нэтья Клахорийская — тоже старейшая женщина своего рода. В их руках сосредоточено большинством верфей.

И Близенда — мать Лавентина, из-за которой он и ворвался в дом, устроив этот кошмарный погром. Она тоже старейшая в старшем роду, его мать, а Лавентин создаёт непревзойдённых боевых химер для нашей армии.

Если бы Алверия лишилась магии всех этих родов, как и магии рода Какики, нам, вероятнее всего, пришлось бы оставить Черундию. Но даже если бы глав этих родов просто начали шантажировать, удар по стране был бы чудовищным.

Что, если ещё чьи-то матери и жёны сейчас похищены?

От ужаса перед всем этим, перед такой внезапной беззащитностью старших магических родов, перехватывало дыхание.

К сожалению, спасённые не помнили существенных подробностей похищения, не видели злоумышленников. Только рассказ матери Лавентина давал зацепку, ведущую к бывшей невесте Лавентина — длорке Сабельде Эзольи, двоюродной сестре Талентины. Разбираться с женщинами — что может быть хуже?

И что особенно раздражало, Лавентин вместо того, чтобы проникнуться серьёзностью ситуации и начать думать над расследованием убийства Какики, миловался с женой и порхал вокруг спасённой матери.

Все занимались собой, своими делами, будто им дела нет до Алверии. Внезапно я почувствовал себя таким беспомощным и одиноким в деле защиты родины, что хоть вой.

Я не знал, что делать, в какую сторону двигаться. Эти убийства и похищения были ненормальными, необъяснимыми с точки зрения здравого смысла. Связаны они или нет? Это внутренний враг или внешний? Что мне со всем этим делать?

Как разобраться, если я даже отдалённо не представлял, с какой стороны к делу подходить… Хотя, кажется, надо допросить Сабельду.

Мне срочно нужно было с кем-нибудь обстоятельно поговорить, но с кем, если в моём окружении никому не доверишься, а ситуация с родом Какики — вовсе государственная тайна?

Какая-то беспросветная ситуация.

Вызов на экстренное совещание кабинета министров оказался неожиданным, хотя недавно я думал о том, что оно точно состоится сегодня.

— Пусть начинают без меня, я приеду позже, — сказал стоявшему на пороге склада посыльному особого отдела.

— Это приказ императора, — ответил тот.

Запрокинув голову, я вздохнул. Затем оглядел стазис-камеры, помятых, измученных длоров и длорок, которых только что так практически безрезультатно допросил.

Как же мне решить эту проблему?

Выйдя со склада, я вдохнул пыльный уличный воздух. Он казался таким же тяжёлым, как на складе, и ничуть не освежил.

Взорванный дом ещё разбирали. Следователи и криминалисты сновали между обломками, подсвечивали себе фонарями.

В стороне, прислонившись к кэбу, стоял Хлайкери, пристально следил за происходящим. Кивнул мне. Ему тоже нет дела до родины, только и думает, как нажиться на очередной сенсации, отнимает мои время и силы.

Но лучше сейчас не думать о печальном.

Приказав офицерам сопровождения охранять оставшихся на складе длоров, я перевёл взгляд на медицинскую палатку, в которой осматривали Лавентина сразу после того, как вытащили его из-под завала. Во время разговора с ним я увидел на столе шестерёнку с синими камушками, подозрительно напоминавшую те, что подбросил Эоланд. Одинаковые они или нет, могла установить только экспертиза, но привлекать к находке внимание я тогда не захотел и положил её на столик с лекарствами, а потом забрать не удосужился.

Огляделся: кроме Хлайкери и ждавшего меня посыльного, все были заняты наведением и сохранением порядка на улице.

Перешагивая редкие куски кирпичей и щепки, я дошёл до палатки. Внутри запалил светильник. Хирург почти все лекарства так и оставил на месте.

Я приблизился к чуть прореженным бутылкам и склянкам. Шестерёнки не увидел. Стал передвигать холодные стеклянные бутылки, всё быстрее и быстрее: куда она делась?

В конце концов, переставил бутылки на раскладную койку, на которой лежал Лавентин, пока ему обрабатывали раны, и уставился на пустой столик из-под лекарств.

Может, хирург забрал эту несчастную шестерёнку? Или медицинская сестра?

Не хотел привлекать внимание к этой штуке, но, видимо, придётся.

Надо было сразу брать! Ну что я Лавентина испугался? Он рассеянный, ничего бы не заметил.

Я потёр лоб.

Что делать?

Ладно, все совершают ошибки.

Но не все их исправляют. Мою обязательно надо исправить. Вызвав со склада хирурга, я сразу спросил о шестерёнке, но тот её не видел.

Медицинская сестра, оказывая помощь поранившемуся солдату из строительного отряда, призналась, что шестерёнку видела, но не брала.

Мысленно ругая себя последними словами, я пнул осколок кирпича.

Краем глаза заметил движение, развернулся. Курьер спешился за линией оцепления, сверкнул бляшкой значка, перекинулся парой слов с полицейским и направился ко мне.

Ну что ещё? Императору не терпится загнать меня на совещание?

Курьер под роспись вручил мне пакет от начальника полиции.

Дурное предчувствие охватило тело промозглым холодком. Пальцы дрогнули. Я усилием воли заставил себя сломать печать и взглянуть на послание.

Сдержать дрожь рук было сложно.

Жену Эоланда — Кордолию — обнаружили мёртвой. Застреленной. Прямо в грудь, как когда-то Нейзалинду.

В лёгких будто полыхнул огонь, я не мог вдохнуть несколько секунд.

Как?

Почему?

Текст расплывался перед глазами, я сосредоточился, вчитываясь.

Кордолию обнаружила горничная. Следов взлома нет. Соседи ничего подозрительного не слышали. Следователь предлагал объявить в розыск без вести пропавшего Эоланда. Конечно, ведь полицейские не знали, что он в тюрьме, а значит, к убийству жены точно не причастен.

Сколько раз я спускался в морг особого отдела, но впервые окутавший меня холод был настолько пробирающим. Волосы вставали дыбом, мурашки растекались по спине, пока я шёл по тёмным коридорам в комнату, где на мешочках льда лежала Кордолия.

Накрытая серой простынёй, она казалась выше и тоньше. Заострившееся лицо в подвязке платка казалось почти незнакомым. Подойдя ближе, я вгляделся в выступившие скулы, ресницы с пушистой белой изморозью… Голова пошла кругом, стало тошно от ощущения дикой нереальности происходящего.

Сегодня утром я говорил с Кордолией, и она была такой… живой.

Точно так же я приходил на опознание Нейзалинды, и она тоже лежала на льду. Пусть эти женщины не слишком похожи внешне, но маска смерти скрадывала это различие. Похожи они поведением, тем, что обе вошли в мою семью, под защиту моего рода, и погибли от выстрела…

Это какое-то безумие.

Я вдруг ощутил в руке холодную ткань, рванул простыню, обнажая грудь. Точка пулевого отверстия темнела в том же месте, что и у Нейзалинды, — чуть выше сердца.

Виски сдавило болью, сквозь гул в ушах я с трудом расслышал чей-то голос.

Развернулся.

Выслушал нового незнакомого патологоанатома, но ничего не понял.

— Что? — рассеянно спросил, пытаясь понять, кто и как, зачем убил Кордолию, ведь она никому не мешала.

— Вы подтверждаете, что это — длорка Кордолия Вларлендорская?

— Д-да, — я коснулся ноющего виска.

Патологоанатом протянул планшет с бланком. Я смотрел на буквы, но они смазывались, отказываясь передавать смысл. Сосредоточившись, я сообразил, что это стандартный бланк подтверждения личности тела, который мне надо подписать скорее как единственному доступному родственнику, чем как главе рода.

Уже дважды приходилось подписывать такие бланки по опознанию своих жён.

Сначала в захолустном морге, куда после крушения поезда привезли Миалеку. Потом в морге столичной полиции подтверждать личность Нейзалинды.

Теперь надо расписаться за Кордолию… приняв из холодных пальцев патологоанатома грифель, я черкнул подпись и расшифровку.

Бледная, точно кукла, Кордолия лежала с непристойно обнажённой грудью.

Вернув планшет, я полуобернулся к ней и тянул простыню, пока ткань не добралась до округлого подвязанного подбородка.

Всегда трагично, когда умирает женщина, особенно молодая. Они такие хрупкие. Это мы, мужчины, должны их защищать и гибнуть в случае неудачи.

Эоланд должен знать о смерти жены по треснувшему обручальному кольцу, но сообщить ему подробности — мой долг.

— Где её кольцо? — я взглянул на закрытую простынёй руку, но не решился поднять ткань.

Патологоанатом зашуршал бумагами:

— Украшений на ней не было.

Я резко обернулся. Мужчина побледнел, сбивчиво уверил:

— Точно не было. А родовое обручальное кольцо и не нужно никому: с ним никто, кроме вас, длоров Вларлендорских, не совладает.

Дядя Вероний?

Стараясь сохранить спокойное выражение лица, я кивнул и направился к выходу.

Конечно, существовала небольшая вероятность, что Кордолия сама кольцо сняла, но если нет, то в его исчезновении виновен кто-то из моей семьи. А виновен в мародёрстве или в убийстве с ограблением — необходимо узнать. Срочно.

Нужно поискать кольцо в их столичном доме.

И поговорить с Эоландом.

***

Время шло, Эоланд сидел в кустах, а я волновалась всё больше. Казалось, он сейчас решится на встречу с Раввером и обнаружит подлог.

Что тогда делать? Как скрыть своё присутствие?

Как бы затея с иллюзиями-тенями не сделала ситуацию хуже.

Из окна зала на третьем этаже я снова посмотрела на подъездную дорожку.

Привратный дух, теперь говоривший приятным, а не хриплым, голосом, обещал предупредить Раввера, когда тот вернётся, и отправить в дом через задние ворота, которые не просматривались с места залегания Эоланда. Но что, если тот поменяет место слежки или именно в тот момент решит уйти через задние ворота? Мне же сейчас не везёт.

Столько вероятностей, столько мрачных мыслей… Я закрыла лицо руками.

— Вы слишком беспокоитесь, — произнесла Саранда очень близко.

Я вздрогнула, по коже рванулись мурашки.

— Вот об этом я и говорю: вы слишком напряжены, — продолжила Саранда.

— Трудно оставаться спокойной, когда с одной стороны над тобой нависает смертельное проклятие, а с другой вокруг дома бегает неизвестно на что способный отравитель.

— Если вы скроетесь в не имеющем явных дверей помещении, о существовании которого длор Эоланд не осведомлён, он вас не найдёт и не узнает, что хозяин женат.

— Но я же создала Раввера из теней. Поняв, что он лишь иллюзия, Эоланд догадается о моём существовании.

— Вы не единственная в стране можете создавать иллюзии. На этом специализируются три рода, среди коллег и подчинённых хозяина есть такие. Теоретически он мог с любым из них договориться о создании своей копии. Он мог покинуть дом через запасной ход. Хозяйка, вам необходимо успокоиться. Горячая ванна, массаж…

Я развернулась от окна к пустому залу. Мне нужно было узнать правду, но я не до конца верила в беспрекословное подчинение духов. Для того чтобы поверить в ответ, мне надо увидеть выражение глаз.

— Саранда, покажись мне.

Несколько мгновений отделанный золотом и мрамором зал оставался пуст. Затем из блестящего паркета всплыла женщина неопределённого возраста в тёмно-синем строгом платье. Симпатичное лицо было воплощением спокойствия, особенно серые глаза. Накинутый на плечи белый ажурный пушистый платок придавал ей домашности. В целом было в ней что-то смутно знакомое, родное. Как в учительнице начальных классов.

— Ты такая… — нужное слово я подобрала не сразу, — обычная.

Саранда улыбнулась:

— Мой облик зависит от вас. Хотя, должна признать, с четырьмя руками мне привычнее.

— С четырьмя руками?

— Да, — шире улыбнувшись, кивнула Саранда.

Её человеческая внешность — лишь дань моей фантазии. Она существо из Бездны. Не исключено, что её реальная анатомия полностью не человеческая.

— Каков твой настоящий облик?

— Не помню. Я слишком часто менялась, чтобы помнить нюансы первоначального вида. Впрочем, для людей мы все одинаковые — чёрные аморфные мешки с щупальцами.

А девушка с четырьмя руками — это ещё ничего, приемлемый вариант в сравнении с оригиналом.

Глаза Саранды весело блестели, словно она знала, о чём я думала, и посмеивалась над этим.

— Вы забавная, — произнесла Саранда и указала на дверь. — Я настоятельно рекомендую принять горячую ванну. Потом могу сделать массаж. Пожалуй, справлюсь и двумя руками.

— А Эоланд?

На этот раз ответил привратный дух:

— Лежит в кустах, ждёт.

Я внимательно посмотрела в глаза Саранды и спросила:

— Скажи честно, я здесь в безопасности?

— Не могу сказать наверняка. Я знаю, что мы будем защищать вас от магии. Знаю, что дом будет менять конфигурацию, чтобы защитить вас от ударов во время падений и прочих физических неприятностей. Но в безопасности ли вы здесь — сказать трудно. Мы всего лишь привязанные к дому духи, не в наших силах знать грядущее или предугадать все возможные события.

Кажется, она говорила искренне.

Может, и впрямь стоит немного расслабиться? Отдохнуть, довериться духам и дому. Эоланд мог вернуться, чтобы убрать яд… или добавить ещё, убедиться, что отрава подействовала.

Не надо себя накручивать.

Подсыпать яд и убить напрямую своими руками — не одно и то же. Обнаружив меня, Эоланд может струсить и убежать.

И дом должен меня защитить… но почему-то все эти доводы не успокаивали. Наверное, я переутомилась.

Следуя за человеческой формой Саранды, я всё гадала, зачем же Эоланд сюда явился?

***

Императорский посланник настиг меня возле тюрьмы. Карета остановилась в пятнадцати метрах от ворот, я отодвинул стекло и, расписавшись в бланке, взял пакет.

На твёрдой бумаге вспыхнули красным магические охранные знаки.

Ответ на моё сообщение о личности найденных под завалами длоров и убийстве Кордолии был удивительно коротким:

«Со всеми твоими действиями и выводами согласен. С родными похищенных переговорю сам. Молодец, что не стал пороть горячку и тащить Верония на допрос. Приезжай как можно скорее, такие вещи обсуждаются только лично».

Как хорошо, что император снял с меня неприятную обязанность общения с родственниками пострадавших. И желание обсудить всё лично я прекрасно понимал.

Развернуть бы карету да помчаться во дворец. Но я должен поговорить с Эоландом.

Смерть Кордолии уравнивала шансы Эоланда и дяди Верония на возглавление рода после моего ухода.

Искушение обвинить дядю было так велико… Схватить его за волосы и втащить в камеру, запереть, пообещать сгноить в тюрьме. Или пусть его втащат обычные солдаты — такое унижение для чистокровного длора.

Как было бы хорошо посадить дядю в тюрьму. Ведь ему очень выгодна смерть Кордолии.

Он где-то здесь, в столице.

Он мог снять родовое обручальное кольцо.

Но…

Я закрыл глаза, погружаясь воспоминаниями в далёкое дождливое утро. Третья жена дяди не обладала покладистостью его предыдущих жён, она ему изменяла. А когда дядя узнал и потребовал прекратить позорить его имя, Аледа рассмеялась и сказала, что будет жить, как пожелает, и родовая магия защитит её в любом случае. С того дня Аледа перестала таиться.

Миг расплаты наступил в утро, когда родовой браслет отказался от женщины, за год так и не исполнившей супружеский долг. То, что это была не её вина, на магию не влияло. Последние дни та почти не слушалась хозяйку, и дяде удалось запереть Аледу в подвале.

А потом она потеряла власть и защиту.

Дождь стучал в окна. Почти уснувший без воздействия хозяйки дом наполнился трепещущими тенями. Страх и любопытство не давали уснуть, а утром вытолкнули из постели. Одевшись в тёмную неприметную одежду, я спустился в гостиную с лестницей на подземные этажи и спрятался за горшком с пальмой. Каменный сосуд вытягивал из меня тепло. Стена тоже была холодной.

Я ждал. Слушал шелест дождя и сгорал от лихорадочного возбуждения: если дядя в порыве гнева убьёт бывшую жену, я избавлюсь от его власти.

И я хотел этого, мечтал об этом, жадно прислушивался, надеясь уловить среди шелеста дождя легчайшие шаги дяди. И не услышал. Дядя появился внезапно: высокий, уверенный. Его ярость наполняла воздух, заставила меня сжаться за горшком с пальмой.

Сердце испуганно колотилось, идея подсмотреть за дядей резко перестала казаться хорошей. Всё, чего я хотел — оказаться как можно дальше отсюда.

Отперев дверь на лестницу в подвал, дядя нарочито резко распахнул её. Она грохнулась о стену, на миг заглушив рокот дождя и бешеный стук моего сердца.

— Аледа, выходи! — рявкнул дядя. Я не видел его лица, только побагровевшее ухо. — Иначе запру тебя здесь и уеду в загородное имение.

Я безоговорочно поверил в эту угрозу. Он мог. Аледа, так легкомысленно решившая остаться в доме почти до последних дней своего могущества, тоже поверила.

Стук дождевых капель о большие, во всю стену окна, усилился. Аледа выглянула из темноты проёма: мертвенно-бледная, сжавшаяся от ужаса. На измятом блестящем подоле тускло дрожали блики.

Уперев руки в бока, дядя грозно спросил:

— И где твоя самоуверенность? Где женская гордость? — Он шагнул к ней.

Аледа испуганно отшатнулась. Вскрикнула, хватаясь за перила.

— Прости-прости, — пролепетала она. — Я была неправа. Я не должна была, но… ты же понимаешь, брачным чарам всё равно, что ты не можешь, они…

— Сюда, — рыкнул дядя.

Я потянулся вперёд, готовый исполнить приказ, но вовремя опомнился и сильнее сжался за пальмой. Продолжал смотреть.

Трясясь, точно в лихорадке, низко склонив растрёпанную голову, Аледа маленькими неуверенными шагами выбиралась из тьмы. Остановилась перед дядей.

— Вероний, прости.

— Нет.

— Пожалуйста, — она неуверенно наклонилась, затем стала опускаться на колени.

Шелест дождя слился с шелестом её дорогого платья. Прежде всегда гордая и высокомерная, унижающаяся Аледа выглядела странно неуместно. В её позе, в молитвенно сложенных руках было что-то до тошноты театральное, неискреннее. Даже страх не сделал её поведение более естественным.

Дядя принялся медленно расстёгивать пуговицы фрака. Одну, вторую, третью. Аледа смотрела на него всё шире раскрывавшимися глазами. Дядя вытащил из-за пояса небольшой, блестевший золотыми узорами пистолет.

Отползая от него, Аледа сбивчиво пробормотала:

— Ты же не станешь меня убивать? — усмехнулась нервно. — Все знают, что я у тебя, что… тебя же…

— Я написал заявление о твоём исчезновении. Власть над родовыми духами ты утратила. Ничто не мешает убить тебя и похоронить в подвале.

— Вероний… — в её голосе зазвенели слёзы, хлынули блестящими дорожками по некрасиво исказившемуся лицу.

Ужас сковал меня, набатом гудело в голове: убьёт или нет? Отдалённо царапала мысль, что надо вмешаться, но её глушил страх.

— Умоляй, — насмешливо предложил дядя. — Унижайся, проси. И, кто знает, может, я сжалюсь.

— У тебя нет жалости, — срывающимся голосом отозвалась Аледа. — Ты племянника, родную кровь и плоть, не жалеешь, что тебе до меня?

Я дёрнулся. Дядя ухмыльнулся:

— Что ж, если ты предпочитаешь умереть…

— Нет-нет, — путаясь в объёмном подоле, Аледа поползла к нему, глядя снизу вверх, ласково-испуганно причитая: — Пожалуйста, не убивай меня, Вероний. Знаю, я виновата, но… — наконец она добралась до его ног. Пальцы заскользили по начищенной коже сапог. — Знаю, мне нет оправдания. Я была слишком жестока. Я…

Обхватив его колени руками, она резко рванулась вперёд. Дядя пошатнулся. Хрустнул каркас платья.

— Аа! — страшно закричала Аледа, суча ногами, пытаясь повалить дядю.

Взмахнув рукой, он отступил, зацепился за ковёр и рухнул навзничь. Громыхнул выстрел. Аледа застыла на мгновение. Но, поняв, что не ранена, попыталась встать. Тяжёлое платье в рюшах тянуло её вниз.

— Идиотка, — прорычал дядя и, упершись коленом ей в грудь, оттолкнул её вместе с ворохом подолов.

«Подбежать и ударить его?» — мелькнула лихорадочная мысль и погасла при виде того, как багровеет лицо дяди.

Поднявшись, он качнулся:

— Тупая тварь.

— Прости-прости, — Аледа молитвенно сложила руки. — Я не хотела, я испугалась.

Она стелилась по полу. Лицо дяди перекосилось, он замахнулся пистолетом.

— Нет, — закрылась руками дрожащая Аледа.

Дядя так и стоял с занесённой рукой. Лицо его по-прежнему было багровым, сдерживаемое желание ударить чувствовалось в развороте плеч, в напряжении всей фигуры.

Сжавшись за пальмой, я ждал этого удара.

Аледа рыдала, сотрясаясь всем телом, всхлипывая. Дядя опустил руку. Краска сходила с его презрительного лица. Несколько минут Аледа, глядя на носики его ботинок, балансировала на грани истерики. Покрасневшее личико блестело от слёз.

Никогда Аледа не была такой жалкой.

— Глупая, — он присел на корточки и медленно провёл дулом по её влажной скуле. — Я не поднимаю руку на женщин. Не убью. Не покалечу. Но ты же знаешь, я могу войти в тень и выйти в любом обычном доме. Никто об этом не узнает, никто не увидит. Однажды я это сделаю. И тогда, моя дорогая Аледа, твой любимый мужчина будет обнаружен с дыркой в голове. Один в комнате, с пистолетом. И только мы с тобой будем знать, что это не самоубийство.

Аледа посмотрела на него растерянно. Засмеявшись, дядя ткнул дулом в её грудь:

— Я знаю, сейчас ты никого не любишь, но когда-нибудь твоё сердце дрогнет, и тогда я нанесу удар.

— Ты… ты не посмеешь: я скажу полиции, они отследят твою магию, отследят тебя.

— Установление принадлежности магии отличная вещь, но… этот метод работает не со всеми главами родов. Точнее, я бы сказал, что уровень глав настолько выше остальных, что мы можем полностью замести следы. Если умеем. Я умею.

— Лжёшь.

— Ты вольна не верить. Но если о чём-то умалчивают, это не значит, что этого нет.

Если это правда… Дерзость дяди понятна: его магию просто не могли отследить.

За этим пришло пробирающее до дрожи осознание: если так, то он может убить меня в любой момент. Отправить в гости, войти через тени в чужой дом и убить — без свидетелей, без малейшего риска для себя.

Подхватив Аледу под локоть, дядя повёл её к окну-двери в сад. Распахнул стеклянную дверь в дождь.

— Свободна.

Он подтолкнул Аледу на улицу. Та качнулась, но не пошла. Тогда дядя выпихнул Аледу под дождь и закрыл дверь. Она прислонилась к стеклу. Её ладони, ткань подола, грудь казались чёрными.

Дядя вышел из комнаты не оглядываясь.

Стукнув кулаком по стеклу, Аледа исчезла за пеленой дождя.

Воспоминания отпустили меня.

Тогда Аледа сильно оскорбила дядю, своими бесстыдными похождениями фактически сделала его посмешищем, но… он не убил её, потому что не в его правилах убивать женщин. Она до сих пор жива, я иногда встречаю упоминания о ней в иностранных и наших светских хрониках.

Он не убил её в гневе, не убил в спокойное время жизни. Мстительность не помогла ему нарушить принципы.

Но сейчас речь идёт не о чести и задетой гордости, а о власти.

Достаточно ли это веская причина, чтобы наконец поступиться принципами?

Я стукнул в стенку, карета вплотную подъехала к массивным воротам тюрьмы.

Ко мне подбежал караульный, вытянулся в струнку:

— Начальства нет. Все уже по домам поехали.

— Мне нужно пообщаться с одним из заключённых.

На лице солдата отразилась работа мысли, он неуверенно выдавил:

— Так без приказа нельзя посторонним в тюрьму.

— Я министр внутренних дел страны, я начальник вашего начальника.

— Без приказа нельзя.

— Молодец, — обречённо вздохнул я и вытащил из ящика в сидении напротив бумагу и походный чернильный набор.

Украдкой заглядывая внутрь, солдат следил, как я пишу себе разрешение на посещение тюрьмы.

Закончив с пропуском для себя и обязательством для сотрудников оказывать мне всяческую помощь в любой ситуации, я расписался и достал из-за пазухи печать.

Торжественно тиснул её отпечаток внизу, вкрутил её в крышку с подушечкой и краской, снова убрал и протянул лист солдату.

Тот с важным видом покивал и побежал к воротам.

Ох уж это крючкотворство. Но одно радует: бдят.

Ворота потянулись в сторону. Карета медленно поползла в тюремную безрадостную серость, украшенную черепами согров