Глава 39

Бдят они…

Я прикрыл глаза. А когда открыл, передо мной была всё та же камера с маленьким зарешеченным окошечком, ведром в углу и койкой, на которой лежало приготовленное для заключенного бельё.

Пустая.

Закрыл глаза, открыл, но дорогой кузен Эоланд в камере не появился.

— Выпустили, значит, — тихо пророкотал я.

Сопровождавший солдат дёрнулся заглянуть в камеру, но не решился настолько ко мне приблизиться.

Я облокотился на холодные дверные косяки.

Самое плохое — непонятно, кто вывел Эоланда. Начальник тюрьмы? Его заместитель? Кто-то из офицеров или надсмотрщики?

Когда Эоланд исчез? Куда? Не угрожает ли ему опасность, как и его жене? Вдруг дядя Вероний решил избавиться от конкурента и вывел его из тюрьмы, чтобы убить?

И кто тогда застрелил Кордолию? Зачем? Чтобы выманить Эоланда?

Мог он сам по какой-нибудь причине избавиться от жены?

В порыве ссоры, например…

Нет, вряд ли он стал бы убивать Кордолию, ведь так его шанс стать главой рода понизился… Если, конечно, у неё не было проблем со способностью иметь детей. Бесплодную браслет не принял бы, а иных способов избавиться от неподходящей жены нет. Это бы объяснило исчезновение кольца: с его помощью можно снова жениться.

Или… Эоланд хотел жениться на другой, а если бы Кордолия вместе с ним стала главой рода, она бы стала для него практически неприкосновенна, вот он и подсуетился заранее.

Ну и родственники мне достались.

Развернувшись, я постучался лбом о косяк.

Солдат сопровождения от удивления вытаращил глаза.

Покачав головой, я пошёл писать распоряжение усилить охрану моего дома.

Надо ехать к императору. Да, мне срочно нужен сторонний взгляд на эту проблему.

«А похищение старших длорок и Вериндера можно повесить на Какики. Обвинить его в диверсиях в пользу Галлардии. Якобы он хотел шантажировать глав остальных родов, чтобы те мешали армии. Что в итоге привело к последнему провалу в Черундии. Просто великолепная причина лишить род Какики магии, — думал я, покачиваясь в карете. — А остальные члены рода лишились магии уже сейчас потому, что Какики требовался весь его магический запас для того, чтобы похитить длорок».

Без ложной скромности — отличное решение поставленной императором задачи оклеветать Какики.

Я запрокинул голову и запустил пальцы в волосы.

Только на придумывание лживых обвинения я и способен.

А ведь сейчас не это главное. Важнее поймать преступников. Я бы дал пару сотен тысяч в облигациях за то, чтобы узнать, кто во всём виноват.

Почему у меня нет идей на эту тему? Я же неглупый, экзамены экстерном сдавал, а тут разум застопоривался перед непривычной задачей.

Это преступление сродни интригам. В детстве, решив стать министром, я не знал, не учёл этого тошнотворного аспекта службы.

В Черундии всё было понятно: есть враг внешний — мятежники, есть враг внутренний из недовольных и шпионов, есть те, кто принимает сторону сильнейшего и те, кого надо защищать. Результат действий становился очевиден достаточно быстро, чтобы успеть остановиться или рвануться вперёд с удвоенной силой.

В министерстве внутренних дел всё сложнее и запутаннее, результата можно ожидать годами и узнать о неверности решения тогда, когда исправлять уже поздно.

С этими преступлениями даже ещё труднее. Предположим, всему виной некий агент Галлардии, убийство Какики и похищения — диверсия. А дальше что?

Как искать преступника?

Где?

Вот я отправил офицеров привезти на допрос невесту Лавентина Сабельду, по письму которой его мать срочно, не дождавшись мужа, выехала из дома, что позволило её похитить.

А если Сабельду не найдут? Или найдут мёртвой? А если она просто написала письмо в надежде на то, что мать Лавентина настоит на их браке, и это никакая не зацепка, а совпадение?

Ничего не понимаю. И это страшно.

Один, даже с помощью Лавентина, я не справлюсь. Нужно уговорить императора позволить мне раскрыть следователям особого отдела все факты.

Карета остановилась. С тихим щелчком распахнулась дверца, внутрь метнулся светлый вихрь.

Ясные глаза оказались напротив моих. Присев мне на колени, Лена крепко меня обняла.

— Что ты тут делаешь? — прошептал я, обхватывая её за талию.

Нежная ткань старинного платья со свободно спадавшим подолом ласкала пальцы и пропускала тепло Лены, я остро чувствовал каждый её вдох.

— Как ты меня нашла? — совсем тихо закончил я и уткнулся в пушистые светлые пряди.

Ехать никуда не хотелось, спрашивать тоже. Просто сидеть и ощущать тепло и тяжесть Лены в своих руках, вдыхать волнующе-уютный запах её кожи.

— Браслет подсказал, — прошептала Лена. — Я так скучала без тебя. Мне так тебя не хватало…

От её ласкового голоса, от ощущения её дыхания на моём ухе по коже бежали мурашки, а за нами и горячие волны смешанной с желанием нежности. То, что мне сейчас нужно — несколько минут в тёплых объятиях. Как хорошо, что Лена нашла меня…

Оттеснённый щемящей нежностью разум очнулся и стал набираться силы: Лена, девушка другого мира, найти меня среди бесчисленных переплетений столичных улиц не смогла бы, даже если бы браслет тянул её ко мне.

В объятиях иллюзии очень хорошо, но я сжал её плечи и потянул от себя:

— Лена должна быть дома.

Её ясные глаза смотрели на меня с пьянящим обожанием. Мой сон, иллюзия, навеянная брачными чарами, но такая желанная, такая неотличимая от реальности.

Моя рука дрогнула и заскользила по её плечу, на затылок, зарылась в волосы.

— Ты же хочешь меня, — прошептала иллюзорная Лена.

Хотел ли я её настоящую? Безумно, до дрожи, но…

Закрыв глаза, развёл руки, сразу ощутив тоску по тёплому желанному телу. Нужно проснуться, очнуться немедленно.

— Не надо, — соблазнительно прошептала иллюзия, её ладони по моей груди спустились к паху.

Тело молило о продолжении, разум напоминал: после этого сдерживаться в реальности станет труднее.

Я до боли закусил губу и мысленно повторял: «Проснись-проснись».

В ответ на призыв в голове стал распускаться чёрный цветок, я позволил ему прорасти в меня, и это ненормальное пугающее ощущение, что меня разрывают гигантские лепестки, позволило открыть глаза.

Карета ещё ехала, сквозь закрыты шторы невозможно было увидеть, где. Я сидел, откинув голову на спинку. Один. Ужас от прорастания цветка мгновенно подавил возбуждение — хоть какая-то компенсация неприятных ощущений.

Я потёр лицо. Выпрямившись, пригладил волосы. Простые действия отвлекали от разверзавшейся в груди пустоты: не хотел я ничего обсуждать с императором, обдумывать, предполагать, строить планы. Всё, что мне нужно — упасть на кровать, обнять Лену и спать без опостылевших кошмаров.

За стенами кареты притаилась столица, вся моя страна, отчаянно нуждавшаяся в защите. Зашелестели когти пробегавшего мимо ящера. Звякнул колокольчик. Я перевёл взгляд в ту сторону, хотя и не мог видеть его сквозь шторы, а когда снова посмотрел перед собой, на пустом сидении бело-жёлтым пятном появилась Талентина.

С волос и золотистого, как на её портрете, платья стекала вода. В полумраке жидкость почти незаметно, но я чувствовал, улавливал движение струй по тусклому блеску.

Сердце комом подкатило к горлу, лихорадочно колотилось.

— Убийца, — скрипучим, мёртвым голосом произнесла Талентина.

По коже хлынули ледяные мурашки, волосы вставали дыбом.

— Я… не… — не в силах договорить, я закрыл глаза.

Закусил губу, призвал рассудок, приказал себе проснуться, расцвести во мне пробуждающему чёрному цветку. Не помогло. Сквозь шорохи катившейся кареты слышалось журчание воды.

— Все твои жёны умирают. Ты не можешь защитить даже своих женщин, с чего ты взял, что имеешь право защищать страну? — Талентина подалась вперёд. Повеяло тиной, водорослями, на колени мне закапала вода. — Ты…

Не могу защитить даже своих женщин — сердце болезненно сжалось. Она права. Я посмотрел в потемневшие, почти чёрные глаза. В сумраке они казались омутами, глубинами водоёма, куда меня затягивало.

Как она права: не могу защитить.

Её лицо менялось, скулы задрожали, раздвигаясь, брови ползли вверх, губы стали тоньше. Теперь передо мной была Эваланда. В её растрёпанных волосах ползла чешуйчатая змея. Много змей, они сплетались в корону. Я вдавился в сидение. Крик застрял в горле.

— Ты, — хриплым голосом прошептала Эваланда, — недостоин своей власти, недостоин жизни…

Змеи распались кровавыми потоками, омывая лицо и волосы, меняя их на круглое в облаке кудрей лицо Миалеки. Я задыхался. Её кровь заливала меня.

— Наши смерти — твоя вина. Это ты виноват, — она обхватила моё лицо холодными влажными ладонями. — Ты недостоин своей власти и своего места.

«Нет», — пытался ответить я, но онемевшие губы не двигались.

Лицо снова пришло в движение, очищаясь от крови, осталась только маленькая дорожка от уголка губ до подбородка. Я уже знал, что увижу Нейзалинду. В её заострившемся бледном лице почти не осталось былой красоты.

— Ты обещал великолепную жизнь, а принёс одни несчастья. Ты недостоин снова жениться и губить чью-то жизнь. Настало время наказания. Ты должен уступить место достойному.

«Нет достойных», — хотел отозваться я, но горло давил спазм.

Она оскалилась, обнажая ряды игольчатых зубов:

— И если возьмёшь ещё одну жену, мы вернёмся за тобой из царства смерти.

Я в ужасе ждал, что черты её лица сменятся на Ленины, и на них тоже будет печать смерти, но этого не произошло. Тьма затопила карету и схлынула.

С тяжело бьющимся сердцем я мчался дальше. Ощупал колени — сухие, без следов воды и крови. Коснулся тяжело вздымавшейся груди, потёр горло, лицо.

И раньше мне снилось, что Талентина, Эваланда, Миалека и Нейзалинда обвиняют меня в своих смертях, называют недостойным, но в этот раз… всё как-то… даже слов не подобрать, что не так.

Закрыв глаза, я медленно и глубоко дышал. Старался не вспоминать, но разум упорно возвращался к кошмару, и перед глазами то вставало золотое платье с портрета, то корона из змей, наших, местных, то кровь на лице Миалеки, обычно снившейся в чистой домашней одежде или в серой простыне из морга.

И фраза «если возьмёшь ещё одну жену, мы вернёмся за тобой из царства смерти», снова и снова звучала в ушах. Нелепое обещание: я уже женат, лучше бы сразу забирали, до того, как я погубил Лену.

Мучительно хотелось выбросить это всё из головы, но гадкие образы забивали её намертво.

Карета свернула, меня окатило охранными дворцовыми чарами.

Наконец-то: рядом с императором трудно думать о дурных снах.

Дела, напряжённая работа — вот что действительно нужно, чтобы не думать о мёртвых жёнах и о такой хрупкой и уязвимой живой. Я должен думать о работе, а не о Лене, иначе она будет в опасности.

Я благодарно коснулся родового браслета: хорошо, что в этот сложный период он вёл себя сдержанно. Может, чувствовал внешнюю угрозу и позволял разобраться с проблемами. А может, просто был обманут нашими взаимными ласками. Но главное — он не тянул домой, защищая Лену от скорейшего подтверждения брака.

***

— Хозяин возвращается, хозяин идёт… — зашептали на ухо.

Я распахнула глаза. Вокруг была тёплая тьма. Она поддалась давлению разгоравшегося под потолком света, уползала по углам, под ковры и вазы, под столик. С тяжело колотившимся сердцем я наблюдала за тенями, ложившимися в естественное при таком освещении положение.

Сглотнула.

— Саранда, то, что тени ведут себя, как живые, — это нормально или у меня галлюцинации?

— Вы начинаете видеть то, чем пользуетесь.

Тут до меня дошло, какой фразой меня разбудили, и я подскочила на постели.

— Раввер вернулся? — Растерянно огляделась.

Уснула прямо в халате, едва «на минутку» прилегла после массажа Саранды.

— Да, — подтвердила она.

Я бросилась к двери:

— Где он? — Выскочила в коридор.

— У заднего входа. Эоланд перебрался спать в беседку. Всё спокойно.

— Где задний вход? — спросила я, взбегая по лестнице. — Показывай.

Саранда материализовалась передо мной и беззвучно поспешила сквозь сумрачные коридоры. Светало, мелькавшее в окнах небо было ещё серым, без ярких красок восхода.

«Надеюсь, Раввер успеет немного поспать перед началом рабочего дня, — я торопливо шла за духом, босые ноги глухо шлёпали по паркету, внося нотки жизни в застывший мертвенно-тихий дом. — Если, конечно, у него есть стандартное начало рабочего дня. А может, он наконец взял выходной?»

Я снова подумала о звуке шагов: какой он неизящный, словно мамонт топаю. Начала ставить ноги мягче. Вывернув из-за поворота, наскочила на растворявшуюся в воздухе Саранду. Она окончательно исчезла, оставив меня в небольшом холле.

В темноте возле двери были видны только бледный профиль Раввера и опущенная рука. Одежда и волосы утопали в угольных тенях на фоне тёмных обоев и тёмной закрытой двери. Раввер стоял, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. И столько усталости было в этой молчаливой неподвижности… Уснул? Тьма окутывала его, покачивалась от невидимого ветра.

Сделав пару шагов, я тихо спросила:

— Ты как?

Вздрогнув, Раввер провёл ладонью по лицу, будто смывая усталость, и развернулся:

— Пришёл принять ванную, переодеться и позавтракать, — он пошёл на меня, крепко сжимая под мышкой толстую чёрную папку.

— А спать?

Рассеянно глядя перед собой, Раввер меня обошёл:

— Некогда. С утра внеочередное собрание, нужно подготовить предложения по антикризисным мерам.

Сейчас антикризисные меры нужно было применять к нему: связать и уложить спать.

Я двинулась следом, не зная, что сказать. С одной стороны, я не вправе вмешиваться в его жизнь, но с другой… он же… кто-то должен вмешаться. Посмотрела ему в затылок, вокруг него подёргивались тёмные всполохи.

Так мы и шли: он впереди и думал о работе, я сзади и думала, как бы отвлечь его от работы. Тени вокруг Раввера колыхались.

— Что случилось? — не выдержала я.

Цепляясь ладонью за перила, Раввер начал спуск в подвал:

— Мы проигрываем колониальную войну.

Чуть не споткнувшись, я помедлила и смогла сказать только глупое:

— Глобально.

— Вот именно, — Раввер остановился внизу, оглядывая коридор. — Где твоя комната?

Прежде, чем я успела обдумать его вопрос, впереди отворилась дверь, приглашая нас в оранжевый уют подземной спальни. Жаль, Раввер не в том состоянии, чтобы оценить мои дизайнерские свершения.

— И что вы собираетесь делать?

— Это мы и пытались решить почти всю ночь, но так и не договорились, — убито отозвался Раввер и, почти не глядя по сторонам, сразу направился к созданному для него столу, бросил папку на столешницу и принялся развязывать галстук. — Прости, что разбудил.

— Я хотя бы спала, — сев на кровать, я сложила руки на коленях и смотрела, как он рассеянно кладёт галстук с булавкой на папку, снимает фрак, бросает его на кресло.

Расстёгивая жилетку, Раввер посмотрел на стелившиеся по стене виноградники. Моргнул с таким видом, будто посчитал это галлюцинацией. Отвернулся, сбрасывая жилетку с плеч, перекидывая её на кресло.

— Ванна? — Раввер кивнул на три двери.

— Там, — я указала на крайнюю.

Он исчез за дверью, через мгновение раздался шум воды.

Подтянув колени к груди, обхватила их.

«Правильно: сиди здесь, не сближайся с ним. Всё равно вместе не быть. А всякая привязанность Раввера приводит к усилению проклятия», — похвалила я себя. Но это здравое рассуждение не спасало от нараставшего желания войти в ванную комнату и поговорить с Раввером.

«Надо его проверить, вдруг уснёт в воде», — вскоре подумала я. И нет, не потому, что мне хотелось просто посидеть с ним рядом.

Ладно, кого я обманываю?

Хотелось. Очень. Я крепче обхватила колени.

Поддержать Раввера тоже хотелось. Поговорить. А мне даже браслет не помогал. Потянул бы, заставил войти к нему и остаться рядом. Но нет, браслет изображал простое украшение.

Приподняв руку и закатав рукав, я поглядела на переплетения рисунка. Он изменился. Не так чтобы очень существенно, но стал другим.

Изменения браслета — достаточно веская причина ворваться в ванну?

Или сказать, что браслет меня тянет? Но я обещала не лгать…

Ну что я как маленькая девочка? Покачав головой, спустила ноги с кровати и на цыпочках подбежала к двери, осторожно потянула за ручку.

Раввер лежал в воде, запрокинув бледное заострившееся лицо к потолку. Облепившие плечи кончики длинных волос влажно блестели. Из прядей тонкими струйками сочилась тьма и растворялась в воздухе. И из груди Раввера отлетали чёрные всполохи.

— Можно войти? — прошептала я.

Помедлив, Раввер ответил:

— Если хочешь.

Едва я вошла и затворила дверь, рядом с ванной выросло кресло. Забравшись в него, я обхватила колени руками.

Нужно было рассказать об Эоланде, но Раввер только расслабился. Пусть сначала отдохнёт.

— Всё совсем плохо? — шёпотом уточнила я. — С войной? Её нельзя закончить?

— Алверия — остров. У нас не хватает ресурсов. Мы не в состоянии прокормить всех живущих здесь. А ведь помимо еды нужно развивать промышленность, сейчас без неё уже нельзя.

Период индустриализации — так, кажется, это называется.

— Всё наладится, — я постаралась улыбнуться, чтобы голос звучал бодрее, но не вышло.

Раввер накрыл лоб источающей тьму ладонью:

— У меня не получается.

— Что?

— У нас целый род лишился магии, его глава убит. Странно, непонятно. Зацепок в деле практически нет, отчёты экспертов полны пробелов и приписок «неизвестного происхождения» почти по каждому пункту исследования. Император считает, что я должен разобраться с этим лично, не привлекая особый отдел — профессиональных следователей! — чтобы не случилось утечки информации. А я не знаю, с какой стороны к делу подойти. Не представляю просто. Я в своей жизни ни одного преступления не расследовал, ни одного детектива не прочитал. Что я должен делать?

Обдумав этот почти выкрикнутый вопрос, я ответила:

— Просить о помощи.

— Да я прошу. Просил, — Раввер поморщился. — Но император, как он сам говорит, такое сложное дело доверяет только мне, уверен во мне и считает, что я справлюсь, я ведь разящий меч империи, очень способный, умный, точно во всём разберусь. А Лавентин, это дитя малое, мне поможет.

— А ты… ну… — я облизнула губы. — Можешь в обход него привлечь следователей?

— Как глава рода я обладаю достаточной силой и, откровенно говоря, достаточными знаниями, чтобы нарушить клятвы верности и контракт с императором, но… Если я это сделаю, а он узнает… — умолкнув, Раввер тяжело вздохнул. — Формально это будет предательством. И поводом никогда больше мне не доверять.

— Тяжело… — я ещё подумала и от возмущения всплеснула руками. — Но ведь это глупо: ты не можешь делать всё. Что-то должны делать и другие.

— Я честный.

— В смысле?

Раввер опустил полыхающую чёрными языками руку в воду:

— Я богат. У меня нет всепоглощающих вредных привычек. Нет сторонних привязанностей. Цель моей жизни — благополучие Алверии. И нет причин это менять. У остальных либо недостаточно денег, либо привычки опасные для службы, или привязанности, есть важные цели, среди которых благополучия страны может вовсе не быть. — Он закрыл глаза. — Нет, я, конечно, неидеален. И понимаю, что всех сделать честными невозможно, поэтому закрываю глаза на некоторые проступки коллег. Иногда пользуюсь своим положением. Но среди министров и их заместителей нет длора более одинокого, непритязательного и преданного стране, чем я, поэтому император старается поручить мне как можно больше важных дел. Знает, что я точно буду их делать. Делать ради Алверии и её подданных, а не ради корысти.

— Правда?

Раввер усмехнулся, и от этого язычки чёрного пламени вспыхнули сильнее:

— Посмотри на мой дом: он пустой. Только духи. За последние четыре года я не получил ни одного личного письма, только служебные и завуалированные и явные прошения.

Сердце кольнуло. Я поднялась, подошла к ванной и потянулась к Равверу, обняла его, погружаясь рукавами и грудью в тёплую воду.

— Лена…

Я перевалилась через бортик. Вода, окутав меня, шумно выплеснулась на пол. Лёжа на Раввере, я крепко его обнимала, его руки скользнули на мою талию. В груди щемило до боли. Запоздало подумалось, что это всё вызовет эмоции Раввера, усилит проклятие, но светлое ощущение правильности моих действий гасило страх.

Мне хотелось поддержать Раввера, я это сделала. Он содрогнулся всем телом и крепче меня обнял, обхватил и за талию, и за спину, так что сразу захотелось пообещать: «Я не уйду».

Мы лежали в тёплой воде. Всё спокойнее билось сердце Раввера, и моё успокаивалось. Я старалась не думать о том, как хорошо обниматься вот так, оставив за порогом комнаты весь окружающий мир, чтобы не привыкнуть, не привязаться.

Ладонь Раввера заскользила по моей спине. Ему хватило этих кратких объятий, а мне хотелось ещё, ещё, ещё!

Приподнявшись, заглянула ему в лицо. Чёрные тени срывались с его волос, скул. Это выглядело так тревожно, что внутри всё сжалось.

— Раввер, — прошептала я. — А это нормально, что от тебя… ну как бы тьма отслаивается?

— Что? — он вскинул брови, рука застыла между моих лопаток.

Сердце ухнуло вниз от дурного предчувствия. Я осторожно пояснила:

— Я вижу, как из тебя… — оглядела снова отделившиеся струйки-язычки, — словно из тебя вытекает что-то чёрное, будто ты горишь или дымишься.

От лица Раввера отхлынула кровь, глаза расширились. Он весь оцепенел.

В тёплой воде мне резко стало холодно. Голос сел:

— Раввер, что это значит?