Глава 40

Ощупью отыскав мою руку, Раввер потянул её и взглянул на браслет. Нахмурился.

— Что это значит? — срывающимся от страха голосом спросила я.

— Молодец, ты освоила Взгляд смерти.

— Что?

— Эта способность называется Взглядом смерти — видеть, что жизненные силы уходят из ослабленного человека. Сильно я «горю»?

Оглядела его:

— А как понять, что считается сильным, что слабым «горением»?

— Пальцами покажи.

С десяток всполохов сорвались с Раввера. Я показала их среднюю длину — сантиметров пять-шесть. Раввер задумчиво прищурился.

— И много?

— Ну… с того момента, как ты спросил, отделилось штук пятнадцать. Это только с верхней части тела.

Раввер потёр полыхнувшую чёрным переносицу:

— Не смертельно.

— Что это значит? — настойчивее повторила я. — Ты болен? Отравлен?

— Переутомление, грозящее перейти в болезнь. Не смертельно.

— Правда? — Упершись ладонями по бокам его плеч, я приподнялась, заглядывая в обращённое к потолку лицо, но Раввер лежал с закрытыми глазами, не видя моего грозного взора. — А если болезнь будет серьёзной? Смертельной?

— Лена, я отдохну. Только чуть позже. Я не в первый раз долго не сплю и разбираюсь с критическими ситуациями.

Он был бледным-бледным, скулы заострились.

— Уверен?

Вздохнув, Раввер ответил:

— Да.

Не верилось. Пальцы одной руки я запустила ему в волосы. Раввер открыл глаза. Их чёрный цвет создавал впечатление, что у него сильно расширенны зрачки. Жутко и волнующе.

— Хотя бы полчаса, — прошептала, поглаживая его по влажным волосам. — Я боюсь за тебя. Мне будет спокойнее, если ты отдохнёшь хотя бы немного. Лучше час.

— Лена, я не могу.

— После этого ты будешь работать быстрее и компенсируешь время сна.

— Нет…

— Тебе нужен отдых, — я продолжала гладить его по волосам. — Иначе работать не сможешь.

— Я не усну, — резко ответил Раввер. Прикрыл глаза, вздыхая, и снова посмотрел на меня. Погладил по спине. — Поверь, я себя знаю: сейчас только промучаюсь кошмарами.

Ужас пробирался морозом по коже:

— Но как же ты спишь? Когда?

— Через пару дней снова можно будет использовать зелье глубокого сна. Тогда и отосплюсь.

— А до этого, что, спать не будешь? — я прижалась к нему, вглядываясь в тёмные усталые глаза.

— Даже пытаться не хочу.

Живо вспомнилось, как он вздрагивал и поминутно просыпался. Тоска сжимала сердце, навернулись слёзы:

— Прости. Прости, не хотела… напоминать о кошмарах.

Выражение его глаз стало странным. Очень медленно Раввер поднял руку из воды, провёл кончиком пальца по моей скуле, поймал выкатившуюся слезинку, и та, смешавшись с водой, капнула мне на грудь.

— Почему ты плачешь? — прошептал он.

«Тебя жалко», — я вовремя закусила губу и не сказала этого, ведь мужчины не любят, когда их жалеют. Вместо ответа сползла ниже и уткнулась Равверу в шею. Губами чувствовала быстрое, заполошное биение его сердца.

Он резко обнял меня за плечи, прижал к себе:

— Всё будет хорошо.

— А если нет? — накатывали слёзы, всхлипы рвались из груди. — Ты себя в зеркало видел? Покойников краше в гроб кладут.

— Всё равно не усну.

— Я поняла, но… — стиснув кулаки, закусив губу, я старалась сдержать слёзы. — Это нечестно.

— О мировой несправедливости мы уже говорили, — усмехнулся Раввер.

Не мировая, но это чудовищная несправедливость, что я не могу остаться с ним. Ни с кем прежде мне не хотелось остаться, никто не вызывал такого притяжения на физическом и эмоциональном уровне.

Я бы лежала и лежала на Раввере.

И уснула бы так.

И была бы рада проснуться вместе.

Но из-за чужой злой воли это невозможно.

И пора отстраниться. Пора перестать млеть от ощущения его тела сквозь мокрую ткань.

Нужно заставить себя разжать объятия и отодвинуться.

— Эоланд ждёт тебя в саду, — неохотно произнесла я. — Спит в беседке.

Раввер напрягся:

— Что?

— Он пришёл. Я создала твой образ из теней, якобы ты вернулся домой. Эоланд засел в кустах, потом улёгся в беседку.

— С этого и надо было начинать, — Раввер грубовато отстранил меня и вынырнул из воды.

На него накинулся сушильщик, с жадным чавкающим звуком заскользил по телу, заглотил волосы, обсасывая их до сухости.

В кресле появилась свежая одежда Раввера.

Я придвинулась к борту ванной:

— Что случилось? — тревога разрывала сердце. Тревога и обида, что Раввер меня оттолкнул. — Что-то ещё произошло?

— Да. Жена Эоланда убита, — натягивая штаны, бросил Раввер. — Кто это сделал — неизвестно.

— Ты подозреваешь его? — холодея, спросила я.

Раввер высвободил волосы из-под воротника и процедил:

— Я уже не знаю, кого подозревать. Все… — на миг он застыл. — Все предают.

Я смотрела на его спину, на срывавшиеся с рук и плеч чёрные всполохи, на струившийся от висков дымок. Страшная тоска сдавила грудь. И до ломоты в сжатых кулаках захотелось, чтобы Раввер хоть на мгновение расслабился и повернулся ко мне, заметил меня, понял, что я не хочу быть этими предающими всеми.

Но если Раввер это поймёт, проклятие, подкреплённое его добрыми чувствами, наверняка усилится…

***

Гнев взбодрил, помог избавиться от неуместной нежности.

Следовало сохранить эту злость — с ней легче, проще перенести близость Лены, проще будет от неё и её заботы отказаться.

Поддерживая в себе раздражение, — не сказала об Эоланде! Мешала работе! — я пытался изгнать волнительно приятное осознание, что Лена обо мне беспокоилась.

Волновалась за меня.

Тряхнув головой, стал торопливо застёгивать фрак: скорее собраться, скорее сбежать, пока не расклеился, пока не распустил сопли, как мальчишка.

Провёл ладонями по волосам, приглаживая их, и, не оглядываясь, направился к двери:

— Только не показывайся Эоланду.

Надо было придумать, как объяснить своё появление в парке, ведь духи не должны замечать Эоланда… Скажу, что прогуливался. Отлично, просто отлично.

На полпути к двери из спальни остановился. Так тошно стало, противно от своего поведения.

Я не мог просто уйти.

Круто развернувшись, вернулся в ванную: Лена по-прежнему сидела в воде, на ресницах дрожали капли слёз. Стыд захлестнул меня удушливой волной. Подойдя, я присел на корточки, накрыл ладонями руки Лены, судорожно сжимавшие край ванной.

Губы Лены вздрагивали, и эта дрожь, эта почти детская в своей искренности обида, взгляд испуганного зверька, отозвались болью в сердце, сжали горло спазмом, помешав произнести безликое «Прости».

Я утёр слёзы Лены. Поцеловал её в лоб. Поднимаясь, помог подняться ей. Обнял её и потянул из ванной. Вода шумно капала, пробиралась сквозь ткань к коже.

— Ты, — прошептала-всхлипнула Лена, — должен идти.

Вытащив её на мягкий коврик, я потянул с плеч мокрый пеньюар. Лена дрожала. Я должен ощущать лишь вину и нежность, но скольжение ладонями по влажной, облепившей тело ткани безумно возбуждало. Сердце забилось глуше. Мышцы наливались тяжестью — горячей, чувственной. Я очертил на мокрой сорочке соски. Потянул её вверх.

Лена задышала чаще.

Она осталась передо мной нагая, на коже встопорщились мурашки. Хотелось обнять, прижать к себе. И только чмоканье сушильщика помогло удержаться от этого порыва.

На кресле появилась новая одежда для меня, сорочка и пеньюар для Лены.

Можно было уже уходить, но я взял сорочку из нежнейшей ткани и разложил, помог немного заторможенной, покрасневшей Лене надеть её. И пеньюар.

На этот раз:

— Прости, — получилось легко и естественно. — Не стоило на тебе срываться, это недостойно длора.

Кивнув, Лена загородила пунцовое лицо потоком золотистых волос.

Приложив ладонь к своей груди, я Тленом изгнал воду из одежды и обнял Лену. Судорожно вздохнул — такое счастье вдруг накрыло меня, такая нежность и желание всегда быть рядом, и не отпускать, и защищать. Глаза защипало от навернувшихся слёз, я хотел что-нибудь сказать, но не мог, оглушённый непривычными чувствами.

И вдруг догадался, почему браслет вёл себя так спокойно: чувствовал, что и без него меня тянет к Лене, тянет сильнее плотского желания, и это… пугало.

Ужас окатил холодом, возвращая зрение, слух, способность мыслить.

Этими объятиями, вольницей чувств я себе и Лене делал только хуже.

— Прости, — еле слышно прошептал я. — Мне надо идти. А ты ложись спать. Я увезу Эоланда.

— Раввер…

Накрыв её губы ладонью, я склонился и поцеловал Лену в лоб:

— Не надо, ничего не говори, — опять становилось трудно дышать и думать. — Проклятье — помни о проклятье. Если оно тебя убьёт, я… вряд ли смогу с этим жить. Даже ради Алверии.

Лена снова попыталась сказать, но я крепче надавил на её губы.

— Пожалуйста, не делай мне больно.

Она застыла. Затем неуверенно кивнула. Не глядя на неё, я попятился, торопливо вышел из ванной. От двери в коридор вернулся к столу за папкой с документами.

Стоя в дверном проёме, Лена наблюдала за мной. Я слышал её сбивчивое дыхание, ощущал манящий и обвиняющий взгляд. Больше всего на свете, больше информации об убийце Какики и Кордолии, я хотел вернуться к Лене, обнять её, уткнуться носом в волосы и снова ощутить то пьянящее всепоглощающее счастье.

Но разумнее бежать от неё как можно дальше: когда привыкаешь к серым краскам, яркие цвета причиняют боль. Они безжалостно напоминают о том, чего не может быть в монохромном мире одиночества.

На парк упали холодные красные отблески восходящего солнца. Потребовалось время, чтобы прийти в себя, но щемящая нежность осталась торчать занозой в сердце, снова и снова возвращая в объятия Лены, к словам, которые я хотел, но не должен ей говорить.

Она ни в чём не виновата: это моё проклятие, моя вина, если можно так сказать.

Или вина самой Алверии в том, что она развилась на земле, которая не способна её прокормить.

Впереди розовела беседка. Я тихо вошёл в холодную серо-фиолетовую тень. Эоланд свернулся на скамейке, прикрыв ноги пачкой потрёпанных газет и подложив локоть под голову. Спал спокойно, как дитя, и жгучая зависть хлестнула меня раскалённой плетью: он пытался меня убить, а теперь не чувствовал ни малейших угрызений совести.

Резко приблизившись, я схватил Эоланда за шиворот и сдёрнул со скамьи. Громко шлёпнувшись, шурша газетами и ругаясь, Эоланд огляделся, заметил меня и вдавился под скамью:

— Раввер, ты живой?

— А не должен быть? — обманчиво ласково уточнил я.

Опомнился: надо изображать случайную встречу и неведение о яде в графине воды.

— Я боялся, что дядя Вероний тебя убьёт, — невинно посмотрел на меня Эоланд.

Захотелось плюнуть в его наглое, блеклое лицо.

— Он убил Кордолию, — Эоланд шмыгнул носом. — Это точно он.

— Доказательства?

— А кому ещё это выгодно?

— Тебе, если ты хотел сменить жену.

— Я? — Эоланд выбрался из-под скамьи и ударил кулаком в плоскую грудь. — Да я обожал Кордолию, она… она… просто совершенство! — Он хныкнул, снова шмыгнул носом и утёр сопли. — Я бы ни за что не причинил ей вред.

В моём сознании обожание Кордолии никак не вязалось с тем, что Эоланд мне и её предложил, и себя. Впрочем, я много чего не понимал в современных свободных нравах.

— Так вот, Раввер, — Эоланд, постреливая глазами, пошёл на меня. Я попятился. — Я уверен, что следующим в списке дяди стою я. Защити меня.

— Сидел бы в тюрьме, — наткнувшись на столбик у входа в беседку, я обошёл его, выступил в сад. Меня терзало смутное предчувствие, что Эоланд попытается предложить себя более настойчиво, как делали некоторые просительницы. И если припадающих ко мне девиц я ещё мог снести, то кузен стал бы слишком большим испытанием терпения.

— Спаси меня, — Эоланд молитвенно сложил руки и бухнулся на колени. По его розовым щекам хлынули слёзы. — Ты моя последняя надежда. Защити. — Он бодро пополз ко мне. Похоже, у него большой опыт ползания на коленях за жертвами соблазнения. Я отступал. — Молю. Я на всё согласен.

— В армию служить пойдёшь? — внезапно спросил я, хотя, конечно, ни в какую армию его отправлять не собирался: не надо мне такого позора.

Эоланд округлил глаза:

— Как ты можешь? Мы же родственники!

Так и хотелось спросить: а яд подсыпать — это по-родственному?

— Раввер, ну почему ты убегаешь? — Эоланд нахмурился. — Ты же меня хочешь.

Я чуть не поперхнулся:

— С чего ты взял такую глупость?

— Дядя Вероний сказал. Говорил, у тебя с юности такие наклонности, потому-то ты так долго и не женишься после вдовства. И мало денег даёшь, чтобы я пришёл и предложил себя в обмен на деньги на карманные расходы.

— Знаешь что? — сердито спросил я. Эоланд отрицательно мотнул головой. — Он жестоко тебя обманул.

И что мне с этим идиотом делать? Убил он жену или нет — надо ещё доказать. В тюрьму его сажать, как показала практика, бессмысленно. В дом тоже нельзя — с Леной может столкнуться. Отпускать опасно. А мне нужно время, чтобы со всем разобраться.

Вот куда Эоланда деть?

— Э-это не смешно, — дрожь в голосе Эоланда звучала нежнейшей музыкой.

Пусть помучается, поразмыслит над своим поведением. В подсыпании яда признается, в конце концов.

Или в убийстве Кордолии.

Я сглотнул. Не хотелось верить, что мой кузен, длор одного со мной рода, формально — мой подопечный, убил жену.

И не хотелось, чтобы дядя Вероний оказался убийцей.

Но кому ещё выгодна смерть Кордолии?

Сквозь прутья решётки на окошке двери просунулись тонкие белые пальцы Эоланда. Свет повешенной у косяка лампы блестел на полированных ногтях.

— Кто тебя выпустил? — строго спросил я.

Вдали капала вода.

— А если трубы прорвёт и меня затопит? — простонал Эоланд. — Выпусти, я всё расскажу.

— Рассказывай. А я подумаю, выпускать тебя или нет.

— Это похищение. Это противозаконное удержание.

Я сложил руки на груди:

— А мне кажется, тебе здесь самое место.

— Почему это? — Эоланд притиснул лицо к решётке. — Я не сделал ничего плохого. Я жертва заговора. Меня хотят убить, а ты…

— Спрятал тебя в надёжном месте, — коварно улыбнулся я.

Идея запереть дорогого кузена в катакомбах под старым министерством была, мягко говоря, незаконна, но… куда же его ещё деть?

— Разве это надёжное место? — скривился Эоланд. — Хотя бы немного магии верни.

— Нет.

— А если на меня нападут?

— Кто?

— Насекомые, — у Эоланда задрожала нижняя губа.

Смотреть тошно: его жену убили, а ему всё равно. Беспокоится только о собственном комфорте.

— Кто тебя выпустил, ты, жалкая тварь? — рявкнул я.

Эоланд отшатнулся во тьму старой камеры. Я шагнул в тень и, миновав трепещущий мир, вышел за спиной Эоланда, прорычал:

— Кто?

Взвизгнув, он отскочил в сторону, налетел на ведро. Оно звонко ударилось о стену, покатилось по полу.

— Кто?! — вопль эхом метнулся по заброшенному коридору.

— Н-не з-знаю, — вновь взялся за своё Эоланд. — М-меня прос-то выпустили. Оф-фицер, имени не знаю.

— Эоланд, ты что, идиот? Как ты мог не узнать имени того, кто тебя выпустил? Почему не спросил, зачем он это сделал?

— Он сказал, что потом, когда я стану главой рода, он попросит ответную услугу.

Точно идиот. Вдыхая и выдыхая, я старался успокоиться. Спросил:

— Ты понимаешь, что теперь есть все основания обвинить тебя в убийстве жены?

— Ты этого не сделаешь, — огрызнулся Эоланд из темноты. — Не станешь позорить род.

Он прав. Я ведь даже императору не рассказал о том, что на месте взрыва почувствовал следы своей родовой магии. Слишком дорожу нашей репутацией. Это моя слабость.

Я прислонился к шершавой стене. Покряхтев, Эоланд устроился на койке, буркнул:

— Тут даже тюфяка нет.

— Сидел бы в тюрьме, был бы с тюфяком, простынёй, одеялом…

— …обедом, ужином и завтраком.

Эоланд нащупал собранную для него корзину, открыл. Зашуршала бумага, в которую была завёрнута булка. Пахнуло копчёным окороком.

Когда дело касается родственников, трудно судить здраво. Эоланд, он кто? Бесчувственный идиот или умело притворяющийся преступник?

Вот, например, я угрожаю оставить его здесь. Почему он не рассказывает о яде? Не боится, что я умру, никому не рассказав о месте его заключения? Или надеется, что в случае моей смерти магия перейдёт ему? А если не перейдёт — это же огромный риск умереть здесь от голода.

Или Эоланд надеется выбраться сам?

Вопросы-вопросы-вопросы. И ни одного ответа. Такими темпами я скоро с ума сойду.

— Через минуту я уйду. У тебя последний шанс признаться во всём, — предупредил я.

— Неффем прифнафаться, — жуя, промямлил Эоланд.

— Как знаешь, — я шагнул в тень.

Выбравшись по другую сторону двери, загасил фонарь.

— Эй! Свет оставь! Ну Раввер!

Крики Эоланда заглушила мёртвая тишина потустороннего мира. Бредя в нём по коридорам катакомб, я выискивал сообщника Эоланда, который мог следить за нами и на скорую помощь которого Эоланд теоретически мог рассчитывать. Но все действующие коридоры пустовали.

Похоже, никто нас не преследовал, не страховал Эоланда. На что же он надеялся? На мою смерть?

Из тени я вышел в старом архиве. Нервно мигнул огонёк в газовом рожке. Тишина, запах пыли и сумрак окутали меня. Огромные стеллажи простирались рядами, прогибались под тяжестью папок.

Прилечь бы в этой умиротворённой тишине, на пару минут закрыть глаза, позволить им отдохнуть перед новым заходом изучения докладов.

Судя по тому, что увидела Лена, отдых мне жизненно необходим. Я не стал её пугать, но… Отравление зельем глубокого сна с каждым разом переносить всё труднее, и сейчас, похоже, оно особенно сильно разрушало организм. А может, я болен.

Или Лена увидела предвестие скорой смерти. Оно тоже проявляется так — сумрачной дымкой, сочащейся из тела, словно родовая магия спешит покинуть бесперспективное тело… Это было бы отличным выходом из ситуации.

Тряхнув головой, я снова шагнул в тень, чтобы выйти в своей карете.

Слишком много дел, чтобы прохлаждаться из-за недомоганий.

В работающее министерство я зайти не успел: офицер особого отдела догнал на крыльце и тихо отрапортовал:

— Длорка Сабельда Эзольи доставлена на допрос.

Я постучал себя по бедру папкой. Допрос Сабельды мог оказаться важнее подготовки доклада императору.

Снова заломило виски.

— Ладно. — Развернувшись, я направился к корпусу особого отдела. — Где её задержали?

— Кхм, — офицер подступил ближе, подстраиваясь под мой быстрый шаг. — Её обнаружили в загородном имении. С мужчиной. Один на один.

Сбившись с шага, я остановился, растерянно взглянул на офицера. У того задорно блестели глаза:

— С длором Брондельбунделем Индели.

Нервно хмыкнув, я потёр переносицу. Загулять с кузеном бывшего жениха — это, конечно, очень по-женски. Но когда этот кузен ещё и зять начальника полиции, а родственники жены любовника — маги манипуляций… У Сабельды что, мозгов совсем нет?

И куда длорка Сарсанна смотрела? Почему вечно сующая нос во все дела Сарсанна не заметила, чем занимается её протеже? Зачем взвалила на меня роль защитника нравов? Можно подумать, мне больше делать нечего.

Вздохнув и успокоившись, я напомнил себе, что уединение с Брондельбунделем может быть прикрытием, так что допросить Сабельду надо. Причём деликатно, иначе проблем не оберёшься.

Я снова зашагал к особому отделу:

— Ну почему, зачем надзор за длорами сделали долгом министра внутренних дел? Да тут целый отдел нужен!

— Длора Индели мы тоже привезли. На всякий случай, — сообщил офицер.

— Хорошо, — кивнул я, обрадованный инициативой подчинённых: не придётся тратить время на ожидание допроса Брондельбунделя.

С другой стороны двора к особому отделу спешил раскрасневшийся Хобл Нерландийский, тесть только что упомянутого Брондельбунделя. До входа мы добрались одновременно, и только тогда Хобл меня заметил.

— Надеюсь, не зятя убивать спешишь? — уточнил я.

Шумно вдохнув, Хобл разжал кулаки и пригладил растрепавшиеся волосы.

— Можете идти, — сказал я офицеру.

Он кивнул и с неохотой вошёл в здание особого отдела. Я мотнул головой, приглашая Хобла отойти от места, где наш разговор могут подслушать.

Сделав над собой усилие, Хобл пошёл за мной. Едва я остановился, придвинулся ко мне и жадно прошептал:

— Я этого гада белобрысого собственными руками придушу. Я же предупреждал, я ему на чистом алверском сказал, что ещё одна девица — и я его убью.

— Именно поэтому тебе его убивать не стоит: сразу же будет понятно, чья вина. И о дочери подумай: хочешь оставить её вдовой?

— Но этот Брондельбундель, он… он…

— Пока сам не захочет остепениться, никакие угрозы его не остановят.

Выдохнув, Хобл поник, потёр лоб ладонью:

— Что мне делать-то с этим… этим… — он снова закипал.

— Припугни. И постарайся сохранить всё в тайне, чтобы твоя дочь лишний раз не огорчалась. Несмотря ни на что, жена Брондельбунделя она, и это на всю жизнь. А остальные девицы — лишь временное развлечение. Пойдём, допросишь его. Мне нужно знать, сколько времени они провели в загородном имении. Действительно ли это любовная связь или прикрытие иных дел.

Хобл пытливо на меня посмотрел:

— Что они могли прикрывать?

— Вот это мне и предстоит выяснить. По приказу императора.

— О, — многозначительно протянул Хобл и хмыкнул.

Он был честным служащим, верным подданным, но император его семье до конца не доверял, объясняя это тем, что нельзя верить длорам, дар которых — ломать волю и подчинять других людей. С такой позицией я не согласен, но во всех Нерландийских было что-то… угрожающее, словно их магическая сила всегда тебя проверяла: вдруг дашь слабину, вдруг подчинишься…

В дверях Хобл пропустил меня вперёд, мы прошли в левое крыло, отданное следователям.

Насупившаяся Сабельда и бледный, потеющий Брондельбундель ждали нас на скамейках в коридоре для посетителей. Только стоявшие по бокам полицейские наводили на мысль, что они не просители, а задержанные.

Увидев Хобла, Брондельбундель вдавился в стену.

Нам уступили два кабинета. Брондельбундель понуро вошёл за Хоблом, тот закрыл дверь и, кажется, наложил заглушающие чары. Сабельда следила за этими манипуляциями с возрастающим беспокойством, а в её обращённом ко мне взгляде появился страх.

Пропустив её в кабинет, я тоже запер дверь. Наложил защитные чары. Не предложив Сабельде сесть, обошёл её и устроился в не очень удобном, большом кресле за столом.

Вспомнил, что надо было магический контракт правды захватить. Ладно, позже заставлю подписать.

Пристально оглядел девушку: одежда в безупречном порядке, волосы убраны. Ничто не намекало на то, что её, ещё незамужнюю, забрали из дома любовника.

Я сосредоточился на платье с оборками, на мелких лиловых полосочках, потому что её лицо… она похожа на Талентину. У моей жены были не светлые, а чёрные волосы и брови, но овал лица, форма глаз, носа и губ — один в один. Словно Талентина вернулась, перекрасившись в блондинку.

— По чьему приказу вы написали письмо матери Лавентина Близенде? — в моём голосе было куда меньше твёрдости, чем хотелось бы.

Воспоминания о Талентине ослабляли, мешали работать. Я заставил себя посмотреть в это до дрожи знакомое лицо и нахмурился. Сабельда поглядывала на меня исподлобья:

— Вы расскажете Сарсанне о том, где меня обнаружили?

— Ответите на мои вопросы честно — и я оставлю вам право самостоятельно придумать объяснения.

Сабельда закусила губу. Подумав, спросила:

— О каком письме идёт речь?

— О том, в котором вы призываете Близенду немедленно вернуться в столицу, потому что её сыну угрожает опасность.

Брови Сабельды поползли вверх, рот округлился:

— Я таких писем не писала.

— А какие писали?

— Никакие. Я с Близендой давно не списывалась. Времени не было.

— Даже после того, как Лавентин объявил о разрыве помолвки?

Сабельда поджала губы, её глаза потемнели от гнева, и голос негодующе задрожал:

— Я бы не стала бегать ни за Лавентином, ни за его матерью, — сложив руки на груди, Сабельда вскинула голову. — Я за него замуж не хотела.

— Так не хотели, что пошли к нему домой и уговаривали немедленно на вас жениться?

К её щекам прилила кровь:

— Да, я к нему приходила, но не уговаривала. И матери его ничего не писала.

— И тем не менее, — вкрадчиво начал я, — мать Лавентина получила от вас письмо, из-за которого спешно покинула дом — и была похищена.

Сабельда часто заморгала. Я добавил грозных ноток:

— Вы что-нибудь об этом знаете?

Прищурившись, Сабельда внимательно меня осмотрела. Уголки её губ дрогнули:

— Да, знаю.