Глава 44

Всё время, пока сушильщик обсасывал воду с кожи, кончиков волос и повязки, пока я неловко накидывал халат, Лена странно на меня смотрела. Становилось не по себе.

— Что-нибудь не так? — уточнил я, хотя, откровенно говоря, в нынешней ситуации не так всё.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Уже отдохнул, — резковато ответил я.

Да, мне надо спать, но использовать зелье глубокого сна рано, а без него лучше глаза не закрывать.

— Если поспишь, потом будешь быстрее работать.

Это я уже слышал. Мотнул головой, не желая объясняться, всё равно Лена не поймёт, ведь для неё сон действительно отдых. И лучше бы она сейчас спала, а то сама выглядит уставшей.

Обойдя Лену, я вышел в спальню, сразу направился к столу, придвинул кресло, сел… И уставился на пустой стол.

Я же положил папку сюда, точно помню.

Или не положил?

На матовой поверхности столешницы сумрачно темнел мой силуэт.

Принёс я папку из кареты или нет? Или оставил возле двери?

Мозг скрипел от напряжения, я прижал ладонь к виску.

Нужно вспомнить, где папка.

— Я её спрятала, — произнесла Лена, её мягкие руки легли на мои плечи.

Лоб наливался тяжестью, я не сразу понял, что Лена говорит о папке, местоположение которой я пытался вспомнить.

— Что? — обернулся я.

Лена выглядела решительной и очень уверенной в правоте своих действий. Это очень, просто очень нехорошо. Она с расстановкой пояснила:

— Я отдам папку после того, как ты поспишь.

Гнев обжёг изнутри, но выплеснуть его наружу не было сил. Да и не стоило.

— Я не могу спать, — процедил я.

— Ты должен попытаться. — Лена поджала губы, вся напряглась в ожидании сопротивления.

Как основателям магических родов пришла в голову мысль доверить управление домом женщинам? Они что, совсем не думали о последствиях? Или их женщины были настолько покладистыми, что не использовали свою власть против мужей? Или иного выбора просто не было? Не знаю, но сейчас…

— Твоё упрямство проявляется очень не вовремя, — грозно сообщил я.

— Твоё тоже.

Маленькая глупая иномирная девчонка! Я закусил губу, чтобы не произнести это вслух. Ну почему она упрямится? Зачем? И лицо такое серьёзное, светлые глаза потемнели.

— Мне приятна твоя забота, — попытался объяснить я. — Но сейчас для неё не время.

— А когда оно будет?

— Никогда! — я стиснул кулак. Лена вздрогнула. Я не смог промолчать. — Никогда его не будет, неужели не понимаешь?!

Она же видела, для меня сон — кошмар. Как можно уговаривать вернуться в этот ужас?

— От переутомления можно сильно заболеть или даже умереть, — напомнила она.

— Ты видишь на мне чёрные всполохи?

Лена немного растерялась, прищурилась:

— Нет, вроде нет.

— Значит, всё в порядке, — солгал я: это могло значить, что влитая в меня чужая магия мешает её зрению или она сама слишком устала и взволнована, чтобы пользоваться способностью, но Лене об этом знать не следует.

К её щекам прихлынула кровь, уверенности поубавилось.

— Лена, пожалуйста, отдай мне отчёт.

Насупившись, она резко ответила:

— Нет.

Вот как с ней разговаривать? Как ей объяснить?

Лена поджала губы, нижняя стала совсем тонкой. Ноздри трепетали. Глядя в бездну расширившихся зрачков, я вдруг осознал, что спорить бесполезно. Проще полчаса полежать с закрытыми глазами, изображая сон, чем полчаса уговаривать Лену отдать мне документы. Выдохнув, я отмахнулся:

— Ладно, согласен.

Улыбка тронула губы Лены, возвращая нижней соблазнительную пухлость. Взгляд просветлел, в нём появились искры радости, и мне стало как-то лучше. В самом деле, не убудет от меня, если дам глазам отдохнуть.

Под присмотром яркого взгляда я подошёл к широкой кровати и, сбросив халат, откинул покрывало. Лёг на нежнейшее, тёплое бельё. Мышцы отозвались сладкой расслабленностью. Может, не так и плоха идея полежать.

Соседняя подушка шевельнулась, и шею обвил кожистый хвост, грудь облепили перепончатые крылья.

— Лена, убери её. Лучше сама рядом ложись.

Подошедшая Лена потянула на меня одеяло, с улыбкой напомнила:

— Она любит обниматься.

Я обречённо закрыл глаза. Ладно, и химеру Лавентина на себе потерплю, она сейчас когти не выпускает, тёплая, даже чем-то приятная…

***

Я дотянула одеяло к груди Раввера, удивительно послушно закрывшего глаза. Химера по-змеиному свернула шею кольцом и положила треугольную голову поверх крыльев. В чёрных глазах заплясали зелёно-голубые искорки.

Накрыть её одеялом или нет?

Это ящероподобное существо теплокровное, ей наверняка тепло на Раввере, а ему как? Посмотрела в его расслабленное, разгладившееся лицо, такое безмятежное, что спрашивать, насколько его закутать, язык не повернулся.

Одеяло было мягким, я согнула его так, чтобы не накрывать химеру, но закрыть плечи Раввера.

Он не шелохнулся, ровное дыхание было почти незаметным.

Неужели так быстро уснул?

Обойдя кровать, я, стараясь не потревожить, подобралась к нему под одеялом, накрыла здоровую руку ладонью.

Он дома. Теперь я осознала, что он дома, рядом, в безопасности. Закрыла глаза.

Стала лёгкой-лёгкой, полетела куда-то…

«Засыпаю», — поняла мельком.

Тепло и тяжесть опустившейся на грудь ладони выпутали меня из сна. Губы сами улыбнулись ласке.

— Лена, — прошептал Раввер на ухо, его ладонь продолжала чувственные движения.

Открывая глаза, повернулась к нему. Подвязанная рука упёрлась мне в рёбра, ладонь здоровой скользнула под одеяло.

Глаза Раввера помутнели от желания, но выражение лица было почти забавно сосредоточенным, пока пальцы, путаясь в подоле сорочки, пробирались под неё, гладили.

Стало жарко, тревожно-трепетно, мурашки побежали вдоль позвоночника. С шумным выдохом я подалась навстречу Равверу. Он осторожно приподнялся на больной руке. Поморщился едва заметно. Но я, запрокидываясь на спину, не успела спросить, всё ли в порядке: Раввер надвинулся на меня, подминая, целуя, вклиниваясь между немеющих от желания ног.

Голова шла кругом, сердце стучало бешеным набатом.

Что мы делаем? Это же…

Ощущение проникновения было таким ярким и фееричным, что я проснулась.

С минуту смотрела на светлый потолок, восстанавливая дыхание. Щёки ещё горели, когда я повернулась к спящему Равверу. Его дыхание было удивительно ровным, лицо совершенно безмятежным. Тревожными казались только глаза химеры, в которых полыхали зелёно-голубые огоньки.

Я смотрела на яркие точки, вся горячая, жаждущая близости, и веки опускались. Хотелось вернуться в сон, вновь испытать ласки Раввера… закончить начатое…

Пальцы скользнули по губам. Я открыла глаза. Раввер склонился надо мной, волна чёрных волос отгородила нас от окружающего мира. Жёсткая повязка колола плечо, Раввер лежал сверху, посасывая и покусывая мои губы, призывно проникая языком в рот и снова увлекаясь губами.

Сквозь разделявшую нас тонкую ткань я чувствовала жар его тела, его желание. Такая тонкая грань… Поцелуи горячие, почти обжигающие. Пальцы Раввера путались в моих волосах, он прижимался ко мне, и его скользящие, совращающие движения заставляли всё внутри трепетать, сжиматься в предвкушении, гореть…

Желание становилось нестерпимым, заглушало мысли, тело стремилось двигаться в такт с Раввером, соединиться с ним, и даже если этот порыв навеян брачными чарами, я очень, невыносимо хотела того же, что требовали они.

Рука Раввера скользнула по бедру, приподнимая сорочку, я ждала его движения, смутно понимая, что это очередной сон. Резкое, почти болезненное удовольствие вытолкнуло меня из грёзы.

Я снова тяжело дышала. Тело горело.

Дрожа от желания, я свернулась калачиком и снова посмотрела в зелёно-голубые огоньки глаз химеры.

Раввер спал. А я… я хотела его так сильно, что готова была умолять об этом.

***

Тепло прижимавшегося ко мне тела соблазняло, напоминало о плотских радостях, тревожило, горячило кровь. В полудрёме я провёл рукой по закинутому на меня бедру, туго перетянутому подолом сорочки. Какой соблазн…

Мышцы наливались тяжестью, в висках усиливался стук сердцебиения. Наконец я открыл глаза: Лена, приоткрыв влажные губы, тяжело дышала во сне… Такая притягательная. Длинные ресницы вздрагивали. Я зажмурился. Моя рука уже скользила под сорочкой, стремилась пробраться ниже.

Перевязанная рука отозвалась тупой болью, но я облокотился на неё. Склонился к шее Лены, провёл языком по нежной коже, пульсирующей жилке. Прижался губами. Лена задрожала, нога скользнула по моей разгорячённой плоти, и я зажмурился от удовольствия.

Лена запустила пальцы в мои волосы, запрокидываясь на спину, утягивая меня за собой. Локоть стрельнул болью, но я уже облокотился на другой, прижался к Лене. Глядя на меня, она чувственно облизнула пересохшие губы. Я приник к ним, скользнул языком, и она пропустила его в рот, ответила на приглашение в сладострастную игру.

Мелкая дрожь стала сотрясать и меня, я крепче жался к Лене, сквозь тонкую сорочку ощущая её ответное желание, её жажду.

Я задыхался от чувств и мыслей: остановись, нельзя, проклятие, это сон, во сне можно, нельзя, сломаешься во сне — вживую будет сложнее сдержаться, нельзя, хочется, можно, нельзя-нельзя-нельзя.

Прижавшись лбом ко лбу Лены, я зажмурился. Чувствовал, как она тянется ко мне, выгибается.

— Возьми меня, — сипло прошептала она.

Эта мольба казалась настолько несовместимой с Леной, что я открыл глаза.

Сон… Это всё сладкий сон брачных чар, сменивший ненавистные кошмары. Горячее тело подо мной — иллюзия. И сон оборвётся, не дав ощутить все грани удовольствия до конца, но так хотелось их испытать, насладиться хотя бы началом…

***

«Ну же, продолжай», — умоляла я. Раввер шумно вдохнул и прошептал:

— Ты сон или явь?

Меня словно холодной водой окатило: вряд ли такой вопрос задал бы Раввер из сна, значит… получается… Дыхание перехватило.

Выражение глаз Раввера изменилось, он перекатился на спину и, морщась, прижал повреждённую руку к груди.

Похоже, мы оба — явь.

Я обхватила себя руками. На потолке проступили сплетённые в порыве страсти фигуры, много фигур. Я зажмурилась. Разум был полон вторивших желанию тела образов.

Матрац промялся под садившимся Раввером. Прежде, чем он встал, я успела обхватить его за плечи, уткнулась в волосы, вдохнула исходивший от них запах дыма, опасности.

— Не уходи, — прошептала на ухо.

Раввер расслабился под моими руками, запрокинул голову. Не сговариваясь, мы заваливалились на постель, поворачиваясь лицом друг к другу. Смесь жажды близости и нежности сводила с ума. Я прижалась к Равверу. Он тоже меня хотел, и в этот раз поцелуй был подавляющим, почти агрессивным. Словно Раввер забыл о нашем ограничении.

Но я не отодвинулась, наоборот — прижалась теснее, опустила руку, лаская его, ловя судорожные выдохи и невольно им улыбаясь, что делало поцелуй неловким, но более живым.

И я позволила себе не думать ни о чём, просто получать удовольствие, ведь для этого не обязательно сводить всё к подтверждению брака…

***

Я выскочил на улицу. Было уже светло. Сбегая по крыльцу к карете, я застёгивал фрак.

Час! Даже подумать не мог, что спокойно проспал целый час. А в Ленином подземелье без окон совершенно этого не заметил, ещё и нежился с ней, думая, что задремал на пару минут, а теперь…

Из земли всплыла рука Ксала с папкой, я подхватил запакованные в кожу листы и прыгнул в карету. Ящеры резво тронулись.

Растрёпанные ветром волосы лезли в глаза, я приглаживал их, папка прыгала на коленях.

Шлёп! Свалилась на пол, выпуская ворох бумаг и пухлый большой конверт.

Да что такое? Наклонившись, я приложился лбом о противоположное сидение. Зажав ушиб ладонью, так и застыл.

Что со мной?

Я же наконец-то поспал. И получил удовольствие без закрепления брачных уз. И чувствую себя на редкость хорошо в сравнении с недавним состоянием. В столице тоже пока спокойно. Убийцу Какики осталось только поймать, вряд ли он сможет уничтожить ещё один род.

Так почему внутри всё дрожало от тревоги?

Вздохнув, я поднял большое тяжёлое письмо, из-за доставки которого узнал, сколько на самом деле времени, и покинул тёплые объятия Лены.

Рассмотрел туго набитый конверт со всех сторон. Магии в нём не было, но мне впервые писал объявленный в государственный розыск преступник, поэтому от письма я невольно ждал подвоха.

Сломав печать с родовым символом длоров, на который этот ублюдок из простолюдинов не имел никакого права, я вытащил тонкие исписанные листы бумаги и фотографии документов.

Мимолётного взгляда хватило понять — это всё доказательства махинаций Эрджинбрасских с выделенными на армию средствами. Сердце часто заколотилось: доказательства, без которых борьба с проворовавшимся родом почти невозможна. Теперь длоров, во многом ответственных за поражение в Черундии и смерти солдат, оказавшихся без должной огневой и продовольственной поддержки, без надёжного тыла, можно будет призвать к ответственности, пусть и не публично.

Настоящее сокровище… если данные подтвердятся.

Среди бесценных документов было адресованное мне письмо.

Предвкушая выкорчёвывание Эрджинбрасских из военного министерства, я рассеянно развернул лист и пробежался взглядом по первым строкам. Почти сразу всё внимание сосредоточилось на аккуратных убористых буквах:

«Раввер, может, ты и лучший среди длоров, но я тебя ненавижу.

Ненавижу за вечное бездействие и потакание остальным длорам. Ты же видишь, что они творят, знаешь, но отворачиваешься, закрываешь глаза из-за глупого понятия чести.

Ты знаешь, что простые люди умирают от голода, знаешь, что на Тёмной улице длорам и богатым уродам продают детей, но бездействуешь, потому что твои дружки, те, с кем ты попиваешь в клубах, развлекаются там, и ты не хочешь лишних проблем.

Я представляю, как ты оправдываешься перед собой, что эти маленькие жертвы приносятся ради других благих дел, намного больших благих дел. И ведь по сути ты прав: будь ты совсем нетерпимым, тебя попытались бы сожрать, а ты действительно честно выполняешь достающуюся тебе работу, не воруешь и поглядываешь, чтобы другие не воровали. Но это не отменяет тех жертв, которыми выложен твой путь во власти.

Тех детей, что ты не защитил.

Тех людей, что лишились всего или погибли из-за того, что тебе было не с руки тягаться с очередным министерским длором.

Ты о них знаешь.

Можешь ли ты спать спокойно по ночам, понимая, что позволил остаться у руля тем, кто ведёт страну и народ в Бездну?

Эти преступники, настоящие, без обиняков и эвфемизмов, рядом с тобой. Ты здороваешься с ними, обедаешь с ними, ведёшь дела, закрываешь глаза, когда им надо. Многих ты мог бы достать магией. Иссушить их жизнь так незаметно, что никто не подкопается. Но ты бездействуешь.

Шесть лет ты терпишь в своих заместителях Теталарда. Представляешь ли ты, сколько он за это время казённых денег спустил на карточные долги? Да того, что он своровал или получил откатами хватило бы выстроить квартал для бедных, с проектом которого вы с императором носитесь четыре года и никак не можете выделить на него средства.

Ты ведь знаешь, что глава полиции Хобл Нерландийский за умеренную плату закрывает глаза на сбитых длорами людей, на изнасилования служанок и прерывания беременности. И это почтенный отец семейства, трепетно относящийся к собственной дочери.

Ты ведь знаешь, что военный министр Алвер позволяет воровать с госзаказов для армии и получает за это процент. Ни одна махинация в его вотчине не проходит без его попустительства. Ты ведь знаешь, знаешь! Но предпочитаешь не видеть, не слышать, не запоминать.

Это очень удобно — просто не интересоваться, отвернуться, уйти с их встреч пораньше, чтобы не услышать чего лишнего.

А ведь тебе доносят на них и других высокопоставленных длоров. Регулярно доносят. Но ты вмешиваешься только в очень серьёзные дела, а по мелочи воровать, получается, можно. Эти мелочи складываются в одно огромное большое воровство, но для тебя этого как будто нет, да? Делаешь вид, что понемногу — это всё равно, что не воровать.

И что самое мерзкое, после стольких лет ты трусливо сбегаешь, отказываясь жениться и сохранить силу главы рода. Сбегаешь, обладая безграничным доверием императора, настолько огромным, что стоило тебе сказать, что я опасен, и он согласился перекрыть все порты Алверии.

В твоих руках огромная власть, а ты боишься её использовать, боишься сделать лишний шаг, боишься того, что о тебе подумают. А ведь мнение толпы — тлен. Действительно важны люди — все те, кого ты должен защищать.

Ты можешь так много, но, к сожалению, ты просто трус.

Н. Наблюдатель».

Откинувшись на спинку сидения, я закрыл глаза и смял письмо. Во многом он прав… да во всём. Я нервно усмехнулся: странно получать нотации от убийцы, тоже молчавшем о преступлениях длоров, чтобы иметь возможность их шантажировать.

Но до чего же он прав.

Снова навалилась усталость, словно я не спал целый час, словно не было нежностей с Леной. В груди потеплело от воспоминаний о ней, но я подавил это чувство: не время, не сейчас.

Да, наверное, я просто трус…

И я невыносимо устал.