Глава 45

– Эрджинбрасские воруют у армии!

– Эрджинбрасские воруют у инвалидов!

– Эрджинбрасские – казнокрады!

– Эрджинбрасские виновны в поражении нашей армии!

Крики продающих газеты мальчишек звенели по столице.

Я с раздражением посмотрел на скомканное письмо: значит, не доверял мне, подстраховался и донёс информацию об Эрджинбрасских до народа.

Намерение разобраться с ворами тихо и свалить вину в поражении армии на род Какики, чтобы оправдать исчезновение их магии наказанием за предательство, рассыпалось прахом. Придётся действовать по обстоятельствам. Я взглянул на переложенную на противоположное сидение папку с доказательствами вины Эрджинбрасских…

Последняя правда журналиста Н. Наблюдателя. А ведь «Н» может значить не «Независимого Наблюдателя», как утверждал он сам, а «Ненавидящего»…

Может, всё к лучшему? Не придётся тратить уйму сил на закулисную борьбу, не надо придумывать благовидные предлоги, чтобы объяснить перестановки и запреты на участие Эрджинбрасских в армейских делах. Так проще с ними разобраться… Но так сразу два рода заклеймят преступниками: их и Какики. Как же честь длоров? О каком доверии к нам, кормчим государства, можно говорить, если две семьи замешаны в преступлениях против Алверии?

Неприятный прецедент получается.

Письмо зашуршало в моих сжавшихся пальцах.

Но показать, что такие суммы безнаказанно воровать из казны не получится, тоже надо.

Карета остановилась. Подхватив документы, я открыл дверь.

На крыльце министерства внутренних дел, тяжело опираясь на трость, расхаживал Садор. Глава рода Эрджинбрасских набирал в лёгкие воздух, поднимал плечи и выдыхал, словно репетировал гневную речь. Обычно прилизанные седые волосы были слегка смяты. Заметив меня, Садор заковылял вниз:

– Это просто возмутительно, вы должны немедленно призвать газеты к ответу!

Как он заговорил! Не то что во время допроса на кануне. Я вернул ему его же фразу, которой он осадил мои попытки вмешаться в дела его семьи:

– Пришлите за мной послезавтра, тогда и поговорим. Если я ещё буду министром внутренних дел.

Ноздри его массивного носа затрепетали, губы задёргались:

– Понятно. Не стоило ожидать от вас помощи, – Садор презрительно меня оглядел. – Вроде у вас шкура длора, но сердцем вы не с нами. По духу вы совсем не длор.

Мои брови поползли на лоб. Вскинув голову, Садор захромал вверх по лестнице. К кому он обратится после меня? К Теталарду? Тот у нас сердцем и духом правильный длор?

Через пять минут после «ободряющего» разговора с Садором я вошёл в кабинет Хобла, читавшего документы, и положил поверх них папку с уликами.

– Посмотри, – уселся в кресло и запрокинул голову.

Для кого-то я слишком длор, для кого-то – слишком не длор. На всех не угодишь.

Хобл шуршал листами, а я барабанил пальцами по подлокотникам.

Длор я или не длор? Не по крови, а по духу.

– Понятно, почему Садор пока не обратился в суд, – протянул Хобл.

– Да, за клевету газетчиков привлечь не удастся, – я стиснул руки в кулаки, но не выдержал и продолжил выстукивать пальцами по лакированным деревяшкам.

– Что ты намерен делать? – исподлобья глянул Хобл и уточнил. – Со всем: с браком своим, с должностью и этим. – Он постучал по стопке обличительных бумаг.

– А ты как думаешь?

– Ну… – Хобл прищурился и понизил голос до шёпота. – Думаю, ты уже женат. Или собираешься заключить брак в последний момент. А даже если нет, ни за что не поверю, что ты уйдёшь и бросишь на самотёк такие интересные документы.

– Я что, кажусь таким мстительным?

Хобл неожиданно улыбнулся:

– Ты меч империи, тайно и явно разишь её врагов, невзирая на лица.

– Почему ты покрываешь преступников?

Взгляд Хобла потемнел, он дёрнулся, будто хотел отстраниться. Я продолжил:

– Почему соглашаешься закрывать дела о сбитых людях, изнасилованиях и прочем?

– Потому что есть грань, до которой можно исполнять долг и оставаться своим среди длоров, пусть и неприятно принципиальным для них. А когда её переходишь, становишься врагом, и тогда уже тебя и твою семью разят, невзирая на лица. Ты знаешь, где проходит эта грань, и никогда её не переступаешь, разве нет?

– Но я не беру взяток. – Пальцы против воли выбивали нервную дробь. – Ни разу не взял.

– За это тебя и не любят. – Помедлив, Хобл пожал плечами. – На самом деле я предпочитаю не подарки, а ответные услуги. И ты можешь со мной не согласиться, но иногда жертвам лучше забыть, что с ними случилось, чем испытать весь позор суда, в котором они никогда не добьются справедливости. А моя магия способна подавить память.

– Позволить маленькое зло ради того, чтобы творить большое добро, – усмехнулся я. – Понятно… Что бы ты на моём месте сделал с этими документами?

– Забыл их где-нибудь. Эрджинбрасским даже без следствия и суда придётся уйти, так пусть они ненавидят за это не тебя.

Кивнув, я поднялся. Хобл очень внимательно смотрел, как я подхожу и складываю доказательства вины Эрджинбрасских в папку. Он вдруг прижал мою ладонь к столу, я вздрогнул, к кончикам пальцев метнулись магические заряды.

Хобл должен был почувствовать это, но моей руки не отпустил. Сказал тихо, чётко:

– Я бы не хотел, чтобы ты покинул пост. Чтобы ты нас покинул навсегда из-за какой-нибудь ерунды, из-за поступка, без которого можно было бы обойтись. – Он надавил сильнее, кромкой своего родового браслета больно притискивая кончики моих пальцев к столу. – Ты владеешь магией рода, но не силой рода, никто из твоей семьи не встанет на твою сторону, поэтому ты всё равно, что один. Мешаешь слишком многим. Ты меня понимаешь?

Его лицо побледнело от напряжения.

К сожалению, я понимал больше, чем хотел.

– Да, – произнёс я и опустил взгляд на папку. – Но копии этих документов есть и у журналистов.

– Готов поспорить, что скоро не будет. Ты же знаешь, три женщины Эрджинбрасских вошли в мой род. Они в хороших отношениях с мужьями, и те вряд ли откажутся воспользоваться своим даром подчинения ради спасения чести родственной семьи.

– Это твой род, он подчиняется тебе.

– И я должен заботиться о благополучии рода, а связи в верхах – это благополучие. Раввер… положи эту папку где-нибудь в министерстве и просто уйди. Пожалуйста.

– Я тебя понял, – снова кивнул я, и рука получила свободу.

Сложив документы, я сунул папку под мышку и направился к выходу. Оклика не последовало, хотя я его ждал.

Папка казалась тяжёлой, я сам казался себе тяжёлым, и при всём множестве дел по дороге к кабинету я, казалось, не думал ни о чём. Это так странно…

В приёмной секретарь встал из-за стола. Привычное приветствие настраивало на рабочий лад, но воспоминания о словах Хобла его разрушали.

Я уже открывал дверь в кабинет, когда в приёмную заскочил Теталард.

– Доброе утро, – он ринулся ко мне. – Нужно срочно поговорить.

– Хорошо, – я вошёл в кабинет, на затылке щекоткой чувствуя сверлящий взгляд.

Неторопливо устроился в кресле и посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу Теталарда.

– Раввер, скажи честно: ты собираешься жениться?

– Нет, – снова честно ответил я, ведь не собирался же.

Я смотрел в глаза Теталарда и устало изумлялся тому, что он не задаёт мне правильный вопрос: ты женат? Неужели их всех обмануло то, что я не сделал предложения ни одной родовитой длорке на выданье? Им, похоже, в голову не приходит, что я могу жениться на девушке не из нашего круга…

– Тогда почему дела не сдаёшь? – Теталард опустился на стул для посетителей, украдкой глянул на стены.

Планировал, как изменит кабинет под себя?

– А вдруг, – начал я, отвлекая его от интерьера, – столкнусь с любовью всей жизни, она окажется свободна, и мы сразу поженимся?

У Теталарда округлились глаза, приоткрылся рот. Затем выражение лица стало крайне задумчивым, взгляд метнулся из стороны в сторону, словно он прикидывал, как бы оградить меня от общения с потенциальными возлюбленными.

Теталард выдавил смешок:

– Рад, что у тебя проснулось чувство юмора, – поднявшись, он направился к двери.

– Зачем ты вчера приходил?

– Да так, – остановился Теталард и отмахнулся. – Пустяк, я уже всё решил. Не стоит внимания.

Раз пришёл ко мне, значит, внимания стоило, но сейчас я позволил ему уйти.

Снова остался один в кабинете, придавленный невидимой плитой. Я же спешил сюда, отказавшись от объятий Лены, от нормального завтрака. У меня много дел, но я ни одного не мог вспомнить.

Накопившаяся усталость давала о себе знать, её часом сна не вытравишь.

Разговор с Хоблом заполонил мысли.

Прокручивался снова и снова. Я накрыл папку с документами против Эрджинбрасских ладонью. Они принадлежат к большому, сильному роду, связанному кровью со многими могущественными длорами Алверии.

А за мной – только император.

Я постарался отогнать неожиданно острое чувство одиночества и оторванности от своего рода. Не время для него!

На ночном допросе глава рода Эрджинбрасских Садор утверждал, что его этими документами шантажировали, но сейчас, по здравому размышлению, кажется невероятным, что их ветвистый род оказался под пятой одного человека.

К тому же все эти обвинения в хищениях армейских средств действительно опасны стали лишь после сокрушительного поражения в Черундии, нападения на императора и беспорядков. Всего несколько дней назад газеты даже за деньги не взяли бы тему в печать.

Может, Эрджинбрасских шантажировали тем, что документы попадут ко мне? Но Хобл почти открыто сказал, что мне не победить. К тому же Эрджинбрасские в обычное время могли бы тщательно контролировать моё окружение, чтобы документы не передали.

Не исключено, что шантаж именно этими бумагами имел место, но должно быть что-нибудь ещё. Что-то опасное или выгодное, иначе Садор Эрджинбрасский не стал бы терпеть контроль над собой годами.

Чем его на самом деле взяли?

Могли ли Эрджинбрасские участвовать в убийстве Какики?

Слишком много вопросов. Слишком много непредсказуемых последствия для страны. И для меня.

***

Раввер сказал, что ситуация стабилизировалась, а всё равно казалось, вот-вот произойдёт страшное. Я сидела в библиотеке, разложив на столе планы дома в целом и каждого этажа по отдельности, изучала их, но постоянно смотрела на браслет. Как жаль, что нельзя было поехать с Раввером.

Интересно, а нормальные жёны имеют право являться к мужу на работу? Или это табу?

Погладив шершавый лист бумаги, я поднялась и отошла к окну. Столицу отсюда не видно, только фигурные крыши соседних домов. Всё казалось умиротворённым, тихим, но я сердцем чувствовала: что-то происходит.

Тихо зашуршали крылья химеры, она пискнула, призывая меня вернуться в кресло, на спинке которого спала.

– Сейчас, – отозвалась я.

Химера недовольно заворочалась, но больше не пищала.

Браслет резко потеплел, я вскинула руку: завитки узора почернели, призрачные фигурки шевельнулись, и чернота стала впитываться в остывающий металл.

– Что? Саранда, что случилось? – Голос сорвался.

Дух возникла передо мной.

– Так браслет отзывается, когда сила хозяина поглощает чью-нибудь жизнь. С ним всё в порядке, хотя…

– Что?

– Должность хозяина не предполагает убийств.

Я опять развернулась к окну:

– Да что там происходит?

Собственный ответ на этот вопрос мне не нравился: на Раввера напали. Иначе зачем ему убивать? Он же министр внутренних дел, он должен заниматься бумагами, а не сражаться.

Силясь унять беспокойство, я прошлась по кабинету. Всё поглядывала на браслет, но он оставался прежним. Значит, Раввер жив. Какая бы беда с ним ни приключилась, он справился.

Походив, я вернулась в кресло. Цепкие лапки тут же опустились на моё плечо, перепончатые крылья окутали шею и грудь, и стало спокойнее, легче дышать.

– Почему вы так переживаете за хозяина? – спросила Саранда.

Повернувшись к ней, я уточнила:

– А почему я не должна переживать?

– Если он умрёт, проклятие вас не затронет, и вы сможете вернуться домой.

Она права, меня должна устраивать смерть Раввера, но… Сердце болезненно сжалось. В мысли хлынули потоки образов из кошмара, в котором Раввер умирал разными мучительными способами. Не желала я ему такого. Даже страшно представить, что он может не вернуться, что раз – и его не станет…

– Дома меня никто не ждёт, – рассеянно отозвалась я. – А Раввер…

Умолкла, потому что не знала, как объяснить, как выразить свои чувства – нелогичные, во многом необоснованные, но такие всепоглощающие.

Мы ведь и знакомы всего несколько дней, а Раввер врос в сердце, и лишиться его – всё равно, что оторвать часть себя. И если мы расстанемся, отдушиной будет знать, что Раввер в порядке. А если он погибнет… от одной мысли об этом в душе разверзалась холодная парализующая пустота.

Нет, даже думать не хочу, что Раввер может умереть.

После обеда я выбирала в гардеробе платье попрактичнее. По браслету пробежала рябь, и в голове зазвенело. Пошатнувшись, я ухватилась за перекладину.

– А это что такое? – я прислонилась к стене и оглядела браслет, но на нём была лишь старая, почти стянувшаяся трещина, оставленная переломом руки.

Саранда вынырнула из платьев:

– Не знаю.

Да сколько можно находиться в неведении, тупо ждать? Меня охватил гнев.

– Почему не знаешь?! – я стукнула платья. – Почему никто ничего не знает?! Почему он ничего не рассказывает?!

– С жёнами не принято говорить о службе. Но вы несправедливы: хозяин говорил с вами о делах.

– Я хочу знать, что с ним происходит, – я старалась успокоиться, подавить страх и возмущение. – Хочу быть рядом!

– Дело жён – дом…

– Хочу иметь право приехать к нему и узнать, что с ним, – слёзы звенели в голосе, наворачивались на глаза.

– Сегодня вечером истекает срок, когда хозяин должен был лишиться главенства родом. Все поймут, что он женат.

– Но это не значит, что после этого я смогу в любое время поехать к нему в министерство.

До дрожи, до трепета в груди я хотела услышать опровержение моих слов, но Саранда, помолчав, согласилась:

– Пожалуй, вы правы.

Я оглядела вереницу платьев. Какой смысл выбирать подходящее, если я никогда не выйду из дома? С тем же успехом можно продолжать ходить в халате, как сейчас. И только воспоминание о восхищённом взгляде Раввера, когда он увидел меня в белом платье основательницы, удержало меня в гардеробной.

А затем я снова подумала о том, что из-за проклятия наши отношения обречены, и все мои переживания бессмысленны. Я должна меньше думать о Раввере, иначе расставание окажется страшнее смерти.

Браслет резко потеплел. Снова его накрыло тьмой, фигурки дёрнулись. Чернота впиталась, возвращая браслету прежний вид и температуру.

Я взглянула на Саранду: она смотрела на браслет, явно тоже не понимая, что происходит у Раввера.

Ожидание стало ещё тягостнее.

***

Магия клокотала в груди. Вместе с покачиванием кэба это создавало странное ощущение, что внутри меня ползает и перекатывается огромная змея. Родовая магия любила отнимать жизнь, напитывалась ею и будто оживала. Возможно, из-за этого ощущения, что сила обретает свою волю, наш род редко использовал убивающие заклятия.

Сидевший напротив Лавентин мечтательно обнимал кувшин. Внутри него поскрипывал и позвякивал наш импровизированный компас, который может приведёт к преступникам, а может и нет. Но если точно укажет их положение, мне снова придётся убивать и кормить свою голодную жадную силу.

Шторы на окошках дёргались, впуская внутрь полосы света. Те падали на лохматые волосы Лавентина, мерцали золотыми искрами в его светлых зеленоватых глазах.

Тянуло поговорить о сложившейся ситуации. Поговорить серьёзно, с кем-нибудь так же высоко ценящим принадлежность к длорам, как я. С тем, кто будет рассматривать не с научной, а с политической точки зрения открытый нами ужасный факт, что магию рода можно украсть, передать чужаку, не длору.

Расследование убийства Какики дало такие неожиданные результаты, что волосы вставали дыбом: не просто уничтожение главы рода, а покушение на всё наше общество, на право длоров на магию…

Как бы я хотел оказаться сейчас в императорском дворце и обсудить это всё, но я должен скорее уничтожить похитителей магии и их опасные знания, чтобы никто не смог повторить их страшный опыт. Из-за них мы и так лишились уже двух магических родов: Какики и Индели уже этим утром, когда шли по следу. Какой самонадеянной была моя уверенность, что мы в безопасности и просто гоним затравленного зверя.

Виски заломило, я подавил желание растереть их.

Лавентин думал о своём, и его взгляд сохранял кристальную чистоту и невинность. И это после всего, что он сегодня видел во время сражения с частью преступников. Вот уж у кого со сном проблем не будет.

Вспомнилась его химера. Перед уходом, проверив её магическое воздействие, я убедился, что это она усыпила меня и сберегла сон. Я смотрел на Лавентина, и всё больше казалось, что его научная увлечённость с оттенком безумия, его часто декларируемая неспособность понимать сложности людей – маска.

Ему было десять, когда он подарил химеру. Вручил как замену моему согру, но вложил в неё способность отгонять кошмары. Ему хватило двух дней, когда мы с дядей Веронием гостили в их загородном доме, чтобы заметить мои проблемы со сном. Ведь хватило ума очень деликатно, незаметно предложить помощь. И не спросить о результате. Слишком чутко для того, кто якобы не понимает людей.

Как жаль, что я побоялся оживить химеру, а потом забыл об этом подарке. Сколько ночей сна она могла бы мне подарить… И как хорошо, что Лена её нашла.

Лавентин вздохнул о чём-то своём. И я вдруг испытал острую, щемящую сердце благодарность за то, что он не укорил меня за убийства во время задержания похитителей магии, будто не заметил, что я сделал. Иногда это так удобно – не понимать очевидного, не видеть.

Жаль, с ним нельзя поговорить об угрозе длорам как с длором, а не как с учёным, восторженно относящимся ко всему новому и необычному.

Я осторожно сжал браслет – символ власти над магией рода, которая сейчас так резво шевелилась внутри и жаждала убивать. Но мне больше нравилось думать, что она рвётся защищать то, что мне дорого – мой несовершенный, но такой привычный мир.

Ещё одно сражение ради Алверии ждёт впереди. Даже больше, чем ради страны: за всё наше общество.

***

Даже к вечеру известий от Раввера не появилось. Лишь вспышки тепла и черноты на браслете говорили о том, что сегодня его работа выходила за привычное мне понимание функций министра внутренних дел.

Перебравшись на чердак, я в ожидании возвращения Раввера смотрела на горизонт со спрятавшейся за ним столицей, на сад, на охранявших дом патрульных.

Страшно было подумать, что Раввер не вернётся. Но и не бояться этого невозможно. Я не выпускала из руки браслет, гладила трещину, и казалось, она потихоньку расширяется. Возможно, это мерещилось от волнения, а может с Раввером действительно что-то не так.

Этот волшебный мир оказался вовсе не прекрасным, а тревожным, полным интриг и опасностей. Сердце болело, в груди всё стыло, и до крика хотелось, чтобы Раввер наконец вернулся.

Вцепившись в подоконник, я пыталась успокоиться, пыталась не закричать.

– Хозяин возвращается, – совсем рядом прозвучал голос Саранды.

Я распахнула глаза: к крыльцу подъезжал кэб. Меня охватила дрожь, сердце безумно колотилось, я притиснулась к холодному стеклу.

Дверца кэба отворилась. Ветер хлестнул Раввера, разметав длинные чёрные пряди, он тяжёлой поступью двинулся к крыльцу, исчез из виду.

Я рванулась вниз. Бегом-бегом, хватаясь за перила, боясь чего-то непонятного, неведомого. Носик фигурной тапочки, больше похожей на туфлю, зацепился за край ступени. Я рухнула вниз, но лестница вспучилась огромной подушкой, поймала в свои объятия, поставила, и я, выдохнув, с бешено колотившимся сердцем побежала дальше.

Раввер стоял с закрытыми глазами, прислонившись к двери. С истошным писком забытая на чердаке химера пролетела над моей головой, плюхнулась на пол, проехалась по паркету и, оскалзываясь на нём, рванулась к Равверу.

Он открыл глаза, устало отмахнулся, но химера в прыжке растопырила крылья и облепила его грудь. Это моё место. Я прибавила шаг, но чем ближе к Равверу, тем более неловко себя ощущала.

Хотелось броситься ему на грудь, как это сделала химера, но…

Я подошла вплотную. Раввер был бледен, во взгляде появилось что-то странное, радужка как будто расширилась. От него… исходила холодная жестокая сила. Она ласкала браслет и отзывалась трепетом в моей груди, заменяя чувство сострадания терпким, пьянящим желанием.

Это были, наверное, игры чар. Но меня интересовал человек, пропитанный ими, смотревший на меня так странно, словно ждал удара. Уставший человек, у которого был слишком тяжёлый день.

Положив ладони на его напряжённые плечи, я ласково спросила:

– Расскажешь, что случилось?

Раввер медленно провёл пальцами по лбу:

– Да, я сейчас всё расскажу. – Его взгляд жёг и умолял. – Мне надо с кем-нибудь поговорить.

– Я всегда готова тебя выслушать.

Он прикрыл глаза и сжал мои ладони.