Глава 64. Только боль

Две недели спустя

Дом дяди Гоши пахнет дорогой древесиной, старыми книгами и тишиной. Тишиной, которая давит на уши, заполняя каждый уголок, не оставляя места для воздуха, который и так кажется слишком тяжёлым. Каждый чёртов день в моей голове кружатся мысли, предположения, догадки, и они не дают мне покоя, изматывая до предела.

Это яд. Медленно, но верно он разъедает меня изнутри. Каждый день – это разрушение. Каждый день – это конец света в моём личном мире. И никакого просвета. Ничего хорошего впереди нет.

Только дно. Без Никиты мне ничего не нужно. Без него я просто потеряла опору под ногами, и мир шатается, грозя рухнуть в любую секунду.

Дни сливаются в одно серое, мучительное пятно. Две недели. Четырнадцать дней ада. Я практически не сплю – каждый раз, закрывая глаза, вижу его лицо, слышу его голос. Не ем – еда кажется безвкусной, как песок во рту, и вызывает тошноту. Просто существую, как тень самой себя. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о нём, и каждый вечер засыпаю с этой же ноющей, тупой болью в груди.

Он не написал. Не позвонил. Полное, абсолютное молчание. Я для него больше не существую. Как будто меня стёрли из его жизни, как ненужную запись.

Как и он для меня. Должен был перестать существовать. Но не перестал…

Я сижу на краю дивана, кутаясь в огромный, клетчатый плед. Он колючий, но его тяжесть хоть как-то заземляет. Плед впитывает слёзы, которые не перестают течь уже который час. Обычная картина моей новой реальности. Я либо гипнотизирую стену в своей комнате, либо плачу. Третьего не дано.

Дядя Гоша молча ставит передо мной на стол кружку с ароматным чаем. Кажется, там мята или ромашка. Наверное, что-то такое, что по его мнению должно меня успокоить. Но факт в том, что ничего не помогает.

Он не лезет с расспросами, не давит, не пытается утешить банальными фразами. Он просто есть. Его молчаливое присутствие – единственное, что не даёт мне разлететься на осколки окончательно.

– Он… он даже не звонит, – выдыхаю я, глядя на тёмный экран своего телефона. – Ни разу за всё время не позвонил. Ни строчки не написал. Будто я… будто меня и не было. Как пустое место.

Дядя Гоша тяжело вздыхает. Он опускается в кресло напротив. Его лицо кажется особенно усталым. Иногда я слышу, как он говорит по телефону. Коротко, отрывисто. Будто раздаёт команды.

Мне кажется, будто он тоже напряжён. Но, конечно, у него ведь работа. Которая тоже связана с чем-то криминальным. А я даже ни разу не спросила о ней. За все эти дни, которые слились у меня в одну сплошную пелену боли, я не могла думать ни о чём, кроме себя и своей агонии.

– Твоя мать, – начинает дядя Гоша негромко, и я замираю, – когда ты была маленькой, вот такой, – он показывает рукой где-то на уровне стола, – у неё была своя особая песня для тебя. Глупая, смешная. Про летающего хомяка. Она её сама придумала. И ты заливалась таким счастливым смехом, что заражался весь дом твоим весельем.

Я зажмуриваюсь, пытаясь уловить в памяти призрак того звука, того чувства. Но ничего. Только пустота. Мне было года три-четыре, видимо, и я ничего не помню о той жизни. А дядя… он впервые приоткрывает мне завесу того времени.

– А отец… – дядя Гоша качает головой, с лёгкой, ностальгической улыбкой. – Гордился тобой, тем, что у него растёт дочь. Придешь к ним в гости, а он тебя, трёхлетнюю, на шее катает, нарядив в маленький военный костюмчик, и кричит: «Смотри, Гоша, это мой генерал!». А ты хохочешь и командуешь: «Папа, быстрее!».

Слёзы текут по моим щекам беззвучно. Не только по Никите. По этим людям, которых я не знала. По тому дому, которого у меня не было. По той маленькой девочке, которая верила, что её любят, что мир безопасен и полон счастья.

И потом эта девочка выросла и снова поверила, что это возможно. Что Никита сможет меня полюбить. Даже своей странной, ненормальной любовью. Хотя бы той, на которую способно его малоэмоциональное сердце.

А в итоге он не смог.

– Они тебя любили, Нина, – говорит он тихо, пронзая меня внимательным взглядом. – И они бы хотели, чтобы ты была счастлива. Живи дальше. А я буду рядом. Помогу. А он… несмотря ни на что… он тоже тебе желает счастья.

Внутри всё сжимается от тоски, от отчаяния, от того, что дядя говорит. Счастья мне желает? Тот, кто даже не позвонил мне ни разу? Тот, кто вычеркнул меня? Забыл, будто я не его жена. Будто не было между нами ничего.

Тихие слёзы перерастают в рыдания, которые сотрясают всё моё тело. Я кричу, уткнувшись лицом в колени, выплёскиваю боль, которую невозможно держать в себе. Это не просто слёзы, это крик души, заглушённый пледом.

Дядя Гоша поднимается с места и кладёт свою тёплую, тяжёлую руку мне на голову. Гладит, медленно, успокаивающе, как когда-то, наверное, гладил меня по голове мой отец. Окружает заботой так, как может, как умеет, без лишних слов, без пустых обещаний.

И тут раздаётся звонок. Резкий, пронзительный звук старой мелодии, который разрывает тишину и моё горе.

Дядя достаёт телефон из кармана брюк, и я чувствую, как в комнате сгущается напряжение. Он резко уходит. Оставляет меня одну в слезах и соплях. И обычно бы я не прореагировала никак, продолжила бы тонуть в своём горе, но сейчас… что-то толкает меня вперёд.

Необъяснимое, острое предчувствие.

Я поднимаюсь, подтягивая плед повыше на плечи, и иду к его кабинету. Мои ноги кажутся ватными, но я всё равно следую за интуицией.

За дверями слышится какой-то тихий гул. Будто работает телевизор. И дядя рычит в трубку, пытаясь быть тише, но его голос всё равно прорывается сквозь дверь, тон всё равно нервный, повышенный:

– Какого чёрта? Когда? А Князев… тоже?.. Это точно?!

Я толкаю дверь. Она тихо скрипит, открываясь. Сердце сжимается в груди. Я вторгаюсь в личное пространство дяди без спросу. Чего не допускала ни в один из дней. Но что-то меня толкает. Предчувствие. Фамилия моей новой семьи. Разрушенной до основания.

Дядя застывает. Его спина напряжена, плечи опущены. Мы с ним сталкиваемся взглядами, его глаза полны тревоги и… вины? Он оглядывается в поисках… пульта? Словно хочет что-то скрыть от меня.

Я медленно поворачиваюсь к экрану телевизора. Несколько секунд хлопаю ресницами, пытаясь понять, что я вижу. Там что-то знакомое. До боли знакомое. И это знание холодит кровь.

И тут до меня доходят слова, льющееся с экрана. Репортаж. Корреспондент – молодой парень – стоит на месте чудовищного происшествия. За спиной у него видны дымящиеся руины. Роскошный особняк, превращённый в груду обломков.

«…масштабный спецназ операции по задержанию членов организованной преступной группировки... В результате взрыва на одной из загородных резиденций молодого главаря…».

Ледяная волна накатывает на меня с головой, сбивая дыхание. Цепенею. Смотрю в экран, не в силах отвести взгляд.

Камера пролетает над руинами. Его дом. Наш дом…

Никита…

Пошатываюсь, пытаюсь ухватиться за стол, но не успеваю. Пальцы только мажут по холодной поверхности. Перед глазами разлетаются чёрные и красные круги, и, кажется, дядя ловит меня, матерясь.

Но моё сознание уже не удерживается в этой реальности. Оно проваливается в чёрную бездну.