Глава 17
Тем же вечером, когда метель за окном достигла своего апогея и замок, казалось, дрейфовал в белом, безвоздушном пространстве, в главную дверь постучали. Стук был негромким, но настойчивым, и он никак не вязался с воем стихии. Служанка-эльфийка, открывшая дверь, ахнула: на пороге стоял курьер, весь запорошенный снегом, но абсолютно сухой. Он явно прибыл порталом — позади него не было ни кареты, ни саней, лишь слепящая вихревая пелена.
— Профессору Анастасии, — коротко сообщил он, передавая ей в руки объемистый, тщательно упакованный сверток, обернутый в прочный вощеный холст.
Прежде чем она успела что-то спросить, он кивнул и шагнул назад — прямо в разрыв реальности, который тут же захлопнулся, не оставив за собой и следа.
Через несколько минут сверток лежал на моем столе в кабинете, и я с замиранием сердца развязывала шелковые завязки. Холст отпал, и я отшатнулась, будто передо мной оказалась живая змея.
Внутри, аккуратно уложенные на мягкой ткани, лежали не просто вещи. Это была сказка, воплощенная в материи.
Шикарное, струящееся платье цвета ночного неба, такого глубокого синего, что оно казалось черным, пока складки не ловили свет, и тогда оно вспыхивало морем крошечных серебряных звезд. Тончайший бархат, тяжелый шелк, кружева, напоминавшие иней на стекле.
Туфли из того же бархата, на изящном, но, к моему удивлению, не убийственно высоком каблуке, с пряжками в виде лунных серпов, инкрустированных какими-то бледно-голубыми кристаллами.
Перчатки до локтя из тончайшей кожи.
Веер из перламутровых пластин, сквозь которые был продет шелк с вышитой картой звездного неба.
И… диадема. Небольшая, изящная, из белого золота или платины, в которой сверкали те же лунные серпы и крошечные сапфиры, точно повторяющие цвет платья.
Я сидела, не в силах вымолвить слово, не в силах даже дотронуться до этой неземной красоты. Это было слишком. Слишком роскошно, слишком продуманно, слишком… лично.
И тут мой взгляд упал на небольшой клочок пергамента, лежавший сверху. Я дрожащей рукой развернула его.
«Той, что поразила меня в самое сердце».
Больше ничего. Ни имени, ни герба, ни печати. Только эти слова, выведенные уверенным, мужским почерком.
Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Это был не просто подарок. Это было послание. Вызов. Признание. И угроза. Кто-то знал о моем приглашении. Кто-то знал о моей панике и нежелании ехать. Кто-то потратил состояние, чтобы обеспечить мне вход в тот мир, куда я так не хотела.
И этот кто-то предпочел остаться в тени. Теперь у меня не было выбора. Я не могла не надеть это платье. Я должна была явиться на этот бал. И узнать, чей же это был пронзительный взгляд, сумевший разглядеть за суровой профессорской маской ту, что способна поразить сердце.
— Чтоб вас всех, — бессильно выругалась я, опуская голову на прохладную столешницу.
От бархата и перламутра веяло таким ледяным, чужеродным великолепием, что тошнить стало еще сильнее.
Ведь только-только жизнь начала налаживаться! Воистину, боги обладают извращенным чувством юмора. Девушки, наконец, успокоились и с головой ушли в учебу, в коридорах вместо перешептываний и перепалок слышался спор о стихосложении или звонкий смех на переменах. Преподаватели, даже вечно ворчащий Торбин и ледяная Изабель, стали потихоньку, нехотя, общаться друг с другом и выходить из своих комнат, разговаривать за обеденным столом, обсуждая учебные планы. Я уже почти перестала вздрагивать при каждом стуке в дверь и порадовалась, что та злополучная проверка так ничем внятным и не закончилась, канув в лету.
Да и денег было достаточно и для закупки провианта, и для оплаты работы прислуги и преподавателей. В общем, все потихоньку становилось на свои места. И я не могла не нарадоваться такому положению дел.
И вот, пожалуйста. На тебе. Вместо того чтобы спокойно готовиться к зимней сессии и пить чай у камина, наблюдая за метелью, мне теперь надо думать о том, как не опозориться на императорском балу. Мысленно пожелав мучительной икоты всем причастным к этой моей вынужденной поездке — от безликого чиновника, вписавшего мое имя в список, до таинственного незнакомца, подкинувшего этот роскошный и совершенно нежеланный подарок, — я с силой выдохнула и вернулась к своей работе.
Я снова взяла в руки перо. Следовало еще дописать собственный конспект по истории магических законов, проверить планы уроков у новых преподавательниц и утвердить меню на следующую неделю, куда найра Агата с ее гномьей практичностью вписала «семь тушек дичи, три мешка корнеплодов и бочку квашеной капусты». Дела были самые что ни на есть земные, насущные и не терпящие отлагательств. Они пахли мелом, супом и чернилами, а не духами и пудрой.
Я с наслаждением погрузилась в цифры и строчки, в мир, где все было подконтрольно и понятно. Где не нужно было ломать голову над тем, как вести светскую беседу с герцогинями и что делать с этим проклятым веером.
«Нет, — с каким-то даже остервенением думала я, выводя на полях замечание к плану Элеоноры по литературе. — Нет, не до бала мне сейчас. Совсем не до бала».