Глава 31

Ровно через неделю после нашего визита в театр, когда воспоминания о той вечерней магии еще были свежи, в мой кабинет снова впорхнул магический вестник. На этот раз это была изящная стрекоза с крыльями, переливающимися как опал. Она принесла небольшой конверт из плотной, фактурной бумаги.

Развернув его, я увидела знакомый уверенный почерк. Сердце невольно учащенно забилось.

«Профессор,

Надеюсь, прошедшая неделя была для вас плодотворной. В галерее «Вечный рассвет» открывается выставка картин Галадриэля Серебряного Ветра. Говорят, его работы способны оживлять на полотне не только образы, но и эмоции. Осмелюсь ли я вновь надеяться на вашу любезность и предложить составить мне компанию завтра, в пятницу?

С надеждой,

Ваш Ричард горт Альдор».

Я перечитала приглашение, ощущая на губах непроизвольную улыбку. Выставка. Это было другое, более камерное и, возможно, более глубокое событие, чем театр. Имя Галадриэля Серебряного Ветра было мне знакомо — его называли виртуозом магического импрессионизма, художником, чьи картины будто дышали.

Мысль отказаться даже не возникла. Напротив, внутри зашевелилось нетерпеливое ожидание. Наше общение с Ричардом постепенно переставало быть чередой неловких проверок и официальных встреч. Оно обретало свои, собственные очертания — ужин, театр, а теперь и выставка. Это начинало походить на нечто большее, и, к своему удивлению, я обнаружила, что мне это нравится.

Взяв перо, я вывела четкий ответ:

«Найр советник,

Творчество мастера Галадриэля всегда вызывало мой интерес. С удовольствием присоединюсь к вам в пятницу.

С уважением,

Анастасия».

Отправив вестника, я откинулась на спинку кресла. Впереди снова был вечер в столице, новое платье (я уже почти не сомневалась, что Ричард пришлет его) и его общество. Но на этот раз тревога почти полностью уступила место приятному волнению и любопытству. Казалось, с каждым таким приглашением мы не просто проводили время вместе, а по кирпичику строили нечто новое — нечто, что я пока не решалась назвать своим именем.

Ночь прошла в сладких, волнующих снах, где мы с Ричардом бродили по залам галереи под руку, а он тихо что-то объяснял мне, склонившись к самому уху. Я просыпалась с улыбкой и чувством легкого, приятного нетерпения.

Утром мои ожидания оправдались. Служанка внесла в покои объемистую картонную коробку, перевязанную широкой серебристой лентой. Внутри, уложенное на мягкой ткани, лежало новое платье. На этот раз — цвета темного аметиста, такого глубокого и благородного оттенка, что он казался живым. Ткань была бархатной, тяжелой, и при движении переливалась скрытыми бликами. К нему прилагались туфли из такого же бархата на изящном, но удобном каблуке.

Но настоящее волнение охватило меня, когда я открыла два маленьких футляра, лежавших сверху. В одном покоилась диадема — не громоздкая и вычурная, а легкая, ажурная, словно сплетенная из лунного света и серебряных паутинок, с вплетенными мелкими аметистами, идеально сочетающимися с платьем. Во втором футляре лежало колье — тонкая серебряная цепь с подвеской из крупного ограненного аметиста в обрамлении тех же мелких бриллиантов.

Я стояла, не в силах отвести взгляд от этой красоты. Каждый подарок Ричарда был не просто дорогой вещью. Это было послание. Внимательное, тонкое, говорящее о его вкусе и о том, как он меня воспринимал — не как украшение, а как женщину, достойную изящества и утонченности.

В этот раз, надевая платье и позволяя служанке водрузить на голову легкую, как пух, диадему, я не чувствовала себя манекеном. Я чувствовала себя… собой. Той, кем становилась здесь — женщиной, которая может управлять замком, учить других и при этом принимать восхищение и ухаживания, не теряя себя.

Когда я смотрела на свое отражение в зеркале, то видела не смущенную провинциалку и не обязательную принцессу, а уверенную в себе женщину, с нетерпением ждущую встречи с мужчиной, чье внимание делало ее только прекраснее. И в глубине ее синих глаз горел огонь, который не могла погасить никакая диадема.

Ровно в назначенный час воздух в гостиной затрепетал, и появился Ричард. В его глазах, как и в прошлый раз, вспыхнул неподдельный восторг при виде меня, но на сей раз к нему примешивалось что-то более теплое, более личное.

— Вы затмеваете собой все полотна, что нам предстоит увидеть, — произнес он, и в его голосе не было и тени лести, лишь констатация факта.

Он предложил руку, и мы шагнули в портал.

Мы оказались в просторном, светлом холле здания галереи «Вечный рассвет». Воздух здесь пах маслом, старым деревом и легкой пылью, смешанной с ароматом живых цветов, украшавших колонны. Народу было немного — в основном ценители искусства, тихо беседовавшие небольшими группами.

И вот здесь мой спутник раскрылся с новой стороны. Его поведение было безупречно галантным, но в этой галантности не было ни капли подобострастия или наигранности. Это была естественная, утонченная забота.

Он никогда не тянул меня за собой, но всегда шел рядом, подстраиваясь под мой шаг.

Подходя к каждой картине, он сначала давал мне несколько мгновений, чтобы составить собственное впечатление, и лишь затем тихо делился своими мыслями или известными ему фактами о технике мастера.

Когда я задерживалась перед особенно понравившимся полотном — изображением дракона, замершего на вершине горы в лунном свете, — он не торопил меня, а напротив, стоял молча рядом, всем своим видом показывая, что у меня есть все время мира.

В его комментариях не было менторства. Он не поучал, а рассуждал вместе со мной: «Интересно, профессор, как вам кажется, эта игра света на чешуе передает ощущение одиночества или, напротив, величия?»

В самый разгар нашего осмотра ко мне подошла пожилая пара аристократов. Прежде чем я успела среагировать, Ричард плавно, но уверенно вступил в беседу, представив меня так, что всякое неловкое любопытство с их стороны мгновенно сменилось уважительным интересом. Он был моим щитом, невидимым и ненавязчивым.

Когда я в разговоре обмолвилась, что некоторые абстрактные композиции напоминают мне узоры мороза на стекле в моем замке, он не пропустил это мимо ушей. Он запомнил и позже, у другой картины, сказал: «А вот это, мне кажется, тот самый мороз, но уже под первым лучом солнца».

Он не пытался произвести впечатление. Он просто был собой — умным, внимательным, воспитанным мужчиной, которому искренне интересно провести время со своей спутницей. И в этой естественности заключалась его главная победа.

Покидая галерею, я понимала, что получила двойное удовольствие — и от искусства, и от общества. Ричард Альдор оказывался тем редким человеком, рядом с которым можно было просто молчать, чувствуя себя при этом услышанной и понятой. И это ощущение было куда ценнее любых, даже самых роскошных подарков.