Глава 34
Прошло полгода. Полгода счастливого замужества, наполненного не только личным счастьем, но и кипучей работой. И сейчас, в просторном классе, царила торжественная, напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев и сдержанным дыханием. На моих учениц — всех двадцать семь — сегодня выпадало их первое серьезное испытание: выпускной экзамен по истории мира Лантанир.
Я сидела за своим столом, чувствуя, как под сердцем шевелится новая жизнь. Беременность делала меня мягче, но не лишала сосредоточенности. Напротив, осознание, что я отвечаю не только за знания этих девушек, но и за будущее своего ребенка, придавало моменту особую значимость.
На столе перед каждой лежал лист с вопросами. Они были сложными, требующими не просто зазубривания, но осмысления и анализа:
1. Проанализируйте причины и последствия Великого Притока рас в Лантанир. Было ли это случайностью или закономерным этапом развития мира?
2. Сравните системы управления у эльфов Лесных кланов и гномов Медных хребтов. Что обусловило их различия?
3. Опишите, как повлияло открытие межмировых врат богом Ошаром на формирование современной экономики Империи.
4. Какую роль, по вашему мнению, играют малые расы (дриады, наги, оборотни) в сохранении баланса Лантанира?
Я наблюдала, как они пишут. Вот Элоди, сосредоточенно нахмурившись, выводит аккуратные строчки, ее перо порхает по бумаге. Игнитра, откинув гордую голову, обдумывает ответ, ее пальцы с заостренными ногтями барабанят по столу. Борга водит пером, словно мечом, но на ее лице — не привычная досада, а глубокая дума. Даже Петра, обычно такая молчаливая, что-то старательно чертила на полях, вероятно, схему торговых путей.
Время текло медленно. Солнечный луч, пробивавшийся в окно, медленно прополз по полу, освещая то одно, то другое склоненное над работой лицо. В воздухе витал запах страха, пота и надежды. Но не было паники. Была работа. Та самая работа, ради которой все и затевалось.
Когда время вышло, и последние листы были собраны, в классе повисла гулкая тишина, а затем его прорвало — вздохи облегчения, приглушенные возгласы, шепотки с соседями.
Я поднялась с места, опираясь рукой о стол, и мягкая улыбка тронула мои губы.
— Неважно, какой результат покажут эти работы, — сказала я, и мой голос прозвучал в наступившей тишине. — Важно то, что я видела сегодня. Я видела, как вы думаете. Как вы анализируете. Как вы берете сложнейшие концепции и пропускаете их через себя. Вы сегодня не просто вспоминали даты и имена. Вы творили историю. Собственную. И я вами невероятно горжусь.
По их лицам было видно, что эти слова для них значат куда больше, чем любая оценка. Они выдержали. Они состоялись.
Выйдя из класса, я прижала ладонь к округлившемуся животу, чувствуя легкий толчок в ответ.
— Все хорошо, маленький, — прошептала я. — Твои старшие сестры только что сдали свой первый большой экзамен. И я уверена, они справятся со всеми остальными, что приготовит для них жизнь.
В этот момент я чувствовала не просто удовлетворение преподавателя. Я чувствовала глубочайшую, материнскую гордость. Мое первое, самое большое детище — мой институт — делал свои первые уверенные шаги во взрослый мир. И где-то в столице меня ждал муж, а здесь, под сердцем, подрастало наше будущее. Мир Лантанира был суров, но в этот солнечный день он казался бесконечно добрым и полным надежд.
Я прошла в свой кабинет, неся стопку исписанных листов. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, была теперь не давящей, а умиротворяющей. Устроившись в кресле и положив руку на округлившийся живот, я принялась за проверку.
Первый лист — работа Элоди. Ее почерк был четким, а аргументы — выстроенными, как солдаты в строю. Она писала о Великом Притоке не как о мифе, а как о сложном социокультурном явлении. Уголки моих губ дрогнули в улыбке. Я вспомнила, как полгода назад Ричард, отложив свою газету, спросил: «А как бы твоя Элоди объяснила текущий торговый конфликт с южными кланами?» Мы просидели до полуночи, обсуждая возможные точки зрения, и он слушал меня с тем самым вниманием, что и на нашей первой лекции.
Следующая работа — Борги. Орчиха, которая едва могла связать два слова, теперь выстраивала сложные предложения, сравнивая военные тактики орков и эльфов. Ее стиль был грубоват, но мысль — острой, как ее когда-то сломанное перо. Я представила, как расскажу об этом Ричарду вечером. Он всегда спрашивает об успехах «его бунтарок», как он в шутку называет моих учениц. Его поддержка никогда не была навязчивой; он просто был рядом, своим присутствием давая мне уверенность, что я все делаю правильно.
Я взяла работу Игнитры. Драконица с нескрываемой гордостью анализировала роль своих предков в формировании имперской экономики. В ее тексте сквозило то самое чувство принадлежности к великому, которое я и старалась в них взрастить. Это чувство было мне теперь знакомо как никогда. Я вспомнила, как две недели назад мы с Ричардом ужинали у императора, и мой дед, кивая на мою талию, с ухмылкой сказал ему: «Ну, советник, похоже, твоя следующая проверка будет самой сложной — придется инспектировать наследника». Ричард рассмеялся, а его рука под столом нашла мою и сжала ее. В этих стенах, когда-то казавшихся мне чужими, я теперь была своей.
Я перебирала листы, и каждая работа была не просто ответом на вопрос. Это была веха. Ведьма Петра писала о магии природы с таким пониманием, будто сама была ее частью. Тихая Эвелина-вампирша анализировала демографические последствия Притока с математической точностью.
И сквозь эти успехи моих девочек проступали воспоминания о наших с Ричардом шести месяцах. Не только о балах и приемах, но и о тихих вечерах в нашей столичной резиденции, когда он читал доклады, а я составляла учебные планы. О его советах, когда я сталкивалась с противодействием консервативных советников по образованию. О его ликующей улыбке в тот день, когда лекарь подтвердил мою беременность. О том, как он, могущественный советник Империи, мог часами слушать мои восторженные рассказы о том, как Лира Волкодер наконец-то поняла принципы риторики.
Я поставила последнюю оценку и отложила перо. За окном спускались сумерки, окрашивая небо в сиреневые тона. Работы лежали ровной стопкой — свидетельство труда, веры и упорства. И мое сердце было переполнено. Оно было переполнено гордостью за моих учениц, ставших мыслящими, уверенными в себе женщинами. И оно было переполнено тихой, глубокой благодарностью к судьбе и к тому мужчине, чья любовь и поддержка стали тем прочным фундаментом, на котором все это стало возможным. Полгода. Всего полгода. А казалось, что целая жизнь, и самая счастливая из всех возможных.