Глава 14

Я сменила за инструментом изнывающую от нетерпения Катарину, чтобы та тоже смогла потанцевать. Порозовевшая и довольная Карлотта сияла, подарив второй танец кузену. Совершенно ошалевший Юн сам без всякой подсказки пригласил Иветту. Имельда, еле отделавшись от Вангапу после первого танца (если это топтание на месте можно было так назвать), с началом второго прибегла к крайнему средству, довольно неубедительно изобразив обморок. Но только сделала ещё хуже: её поклонник не придумал ничего лучше, как плеснуть в лицо впечатлительной возлюбленной воды из графина с лилиями. Вроде как ещё и цветы преподнёс, долго потом подтрунивала над ней я. Не успела я, как следует, обдумать последние откровенные слова принца, наигрывая мелодию, как кайарахи коротко скомандовал своим: «Отбой». На том вечер и закончился. Вернувшись в наше расположение, дэвры ещё долго не могли успокоиться, обсуждая свой первый выход в свет. Нет, слов таких они, конечно, не знали. Как у людей простых и искренних в своих суждениях, любое событие у них поддавалось лишь одной оценке – понравилось, не понравилось. «Движуха» дэврам понравилась. Юн купался в лучах славы. На один вечер его достижение затмило подвиги всех остальных хойя. Он танцевал аж с двумя леди!.. – И чо, и чо? – жадно и завистливо наседали на него товарищи, выслушивая одно и то же по десятому разу. – Ну, а вот на ощупь – как оно? – Мяконькое, – по тому же десятому разу краснел Тийге. – А ручка такая крохотная совсем, аж держать боязно. – О-оооо, – рокотали дэвры. – Ещё давай! – И невесомая такая – ну вот чисто бабочка-ниананни. А смеётся – будто ручеёк звенит! – Так это беляночка над тобой, малой, смеялась! – поддел новоявленного героя вечный скептик Кныра. – Не-е… Это она над другими типа, что те барашка не заценили. А вот она попробовала нашу стряпню и ей прям понравилось! – О-ООООО!.. – ещё пуще взвыли дикари, а громче всех Потрошила. Продолжаться это могло бесконечно. Я, разумеется, придержала при себе услышанную оценку Юна от тех высокородных девиц. Иначе дэвры своими воплями перебудили бы весь Ноош-Тейн. «А вот этот очень даже ничего, – хихикнула тогда Карлотта, косясь на Юна. – И совсем не старый, как все остальные. И хорошенький». В восемнадцать лет, конечно, всё видится иначе. Даже мои двадцать пять ей, наверное, казались порогом зрелости. Что уж говорить о Чёрном Вепре. Ему, по моим прикидкам, было около тридцати или больше. Действительно, какая возмутительная «старость»… А ведь Тийге был даже младше её самой. Меня же ждало письмо от матушки, и с ним я устроилась в беседке. Оставаться в доме наедине с Мелли было решительно невозможно. Её душил праведный гнев по отношению к Вангапу, а я только подлила масла в огонь, неосторожно заметив, что в таком её состоянии ей действительно гораздо больше подходит фамилия Ярая, нежели Ризе. Мне удалось выскользнуть наружу, прежде чем в мою сторону полетел фарфоровый сервиз. Вот матушка была не так деликатна, как Альберт. Она без прикрас сообщила о явных ухудшениях в душевном здоровье отца. И даже с физиологическими подробностями. Эти особенности поведения детей в определённом возрасте госпожа Минци проходила на собственном опыте как мать, я же изучала их как тесса. Могли ли быть между нами секреты… Этот интерес к собственному телу или продуктам его жизнедеятельности обычно характерен для трёх-четырёх лет. У меня сжалось сердце, а горло душили слёзы. Слава богам, это случилось всего пару раз после моего отъезда. Но ещё он почти перестал разговаривать. А временами впадал в агрессию. Королевский лекарь наведывался регулярно. Прописывал средства, укрепляющие память; советовал играть с отцом в шахматы, когда тот был в ясном сознании, чаще прогуливаться по памятным местам. Матушка и так будто обзавелась вторым ребёнком, проводя с ним всё своё время. Выводить любимого супруга, уважаемого всеми соседями теви, будто собачку на прогулку, было выше её сил. Кто бы смог упрекнуть госпожу Минци в её многолетней хандре? Меня она знала хорошо и запретила мне возвращаться раньше срока, если я вдруг сочту это письмо чересчур тревожным. Отец всегда любил меня больше, чем матушка, но расстояние внезапно обнажило её чувства. И в этом категоричном запрете я углядела лишь одно – заботу обо мне; нежелание, чтобы я видела всё это собственными глазами. Слишком много эмоций принёс этот день. Выжег всю изнутри. Так что когда бесшумно раздвинулись кусты и прекрасно узнаваемая фигура тенью скользнула в беседку, я не испытала почти никаких чувств. – Поиграешь мне, аурем? – Простите, господин Риедарс, боюсь, я не в настроении. Чёрный Вепрь подобрался ближе. Но, видимо, заметил моё подавленное состояние, и не стал подсаживаться вплотную. Я неотрывно смотрела на догорающую свечу на рояле. Письмо я давно убрала в карман, перечитывать эти строки не хотелось – и так каждое слово намертво въелось в память и свербило изнутри. Кайарахи кивнул и замер рядом безмолвной горой. Но спустя пару минут я заметила, как бегло мелькают его пальцы у шеи. Моё невежливое молчание и не самый любезный отказ всё же вошли в запоздалый конфликт с воспитанием. Тогда я спросила, но больше из вежливости, чем из действительного любопытства: – Всегда было интересно узнать, господин кайарахи: что означают эти косички у дэвров? Может, вы поведаете мне эту тайну? – Нет от тебя тайн, аурем, – тихо пробасил Вепрь. – Сейчас обещание плету. Дал сегодня другу. Выполню – распущу. – То есть как узелок на память? – Зарок. А на память вот эта, – Вепрь тронул косицу с тремя белыми бусинами. – Чтобы о родине всегда помнить. Сил придаёт. Посмотришь – и знаешь: ждут тебя там; есть куда вернуться. – А эта? – я указала на косичку, что шла от правого виска – в неё был вплетён тонкий алый шнурок. – Эта… А эта ни к чему уже, – очень тихо сказал Вепрь. – Расплетёшь, Аурелия? Меня удивила эта просьба, и я уже было протянула руку. Волосы у кайарахи были густые, гладкие, и мне столько раз до этого хотелось провести по ним рукой, пропустить сквозь пальцы, что сначала даже не задумалась. Но вовремя опомнилась и отдёрнула руку. – Извините, господин Риедарс. Просто за три недели, проведённые среди хойя, я поняла, что каждое слово и действие дэвров зачастую наполнено скрытым смыслом и, не зная его, легко оказаться в неловком положении. Как это «аурем менс», которое за одну секунду в глазах остальных дэвров сделало меня вашей… вашей… боги милостивые, я даже слова подобрать не могу. Я поняла тогда ваше стремление защитить меня от посягательств, но всё же такие вещи нужно оговаривать заранее. Нельзя ведь так, без согласия… Кажется, мои слова Вепрю снова не понравились. Да что ж такое, чем я весь день его гнев вызываю… – Видать, не особо-то и поняла… И опять штучки свои: ловко-неловко. Головой только своей учёной и думаешь, чихнуть не по писаному не смеешь, – зло рыкнул он. А потом добавил, смягчившись. – Не обяжет это тебя ни к чему, аурем. Расплети. Мне приятно сделаешь. Может, это какая-то особая честь? Или так уважение к дэвру проявить можно, освободив его от очередного зарока? Кто знает, какое значение имеет это действие. Похоже, тонкостей в их дикарском этикете ничуть не меньше, чем в нашем. Но раз не обяжет… Хитрые тугие узелки шнурка поддались не сразу и всё это время кайарахи не отрывал от меня сосредоточенных глаз. Распутав красную обмотку на конце косички, я принялась за неё саму. Волосы такими и оказались – гладкими, приятными, легко скользили между пальцами. Я расплела её до основания, нечаянно огладив кожу на виске. Вепрь издал короткое урчание и ткнулся носом мне в ладонь, потёрся им о запястье. А потом потянулся руками к моим волосам, распуская тугую косу… Это снова выходило за рамки понимания. Приличий – так уж точно. – Господин Риедарс, прошу вас!.. Я отпрянула. И если моя реакция выглядела чересчур резкой, то что уж… Так даже лучше. Парараиха. Мати-Нгакоре. Карлотта. Вот что стояло у меня перед глазами. И её ангельский лепет: «Я так счастлива увидеться с вами, господин кайарахи, хоть и несколько спонтанно, но, думаю, тётушка Рания не осудит меня за это преждевременное знакомство»… Или что-то вроде того, сказанное на прощание. Конечно, её величество вас не осудит, верноподданная герцогиня Овильштанд. Теперь и во мне закипало раздражение после тяжёлого дня. – Тебе чего ещё надо, аурем? – глухо зарычал дэвр. – Чего нос воротишь? Ароху, вон, уже отдал! Без согласия ей, видите, всё не так… Ну так сейчас тебя спрашиваю: будешь моей?!.. Боги!.. «Моей». Кем?! Любовницей, подружкой, пока не придёт время возвращаться в Астеви-Раш? Пока не перевесят интересы Дэврети… Уж корона, помимо щедро отданных островов, и побережье не преминет пообещать – раз тут всё равно племяшка хозяйкой останется… У дэвров так всё просто! Раз свободна баба – значит, моя. Сгрёб в охапку и понёс. Для них, наверное, плотские утехи – это что питьё или еда. Вот так прямо в лоб девушке такое предлагать: будешь моей? Как это унизительно, противоестественно и пошло… И сами дэвры, и их дови, насколько я поняла, по поводу девичьей чести вообще не переживают, значения ей не придают. А, значит, можно вот так запросто: быть чьей-то… Не срастётся – ну и ладно. Дикарей в Дэврети хватает: не с одним, так с другим сложится… Ну и нравы… Я всё же взяла себя в руки. Пропасть. Великая, глубокая пропасть. Но постаралась ответить так, как это было бы понятно дикарю: – Господин Риедарс, вы сами говорили, что дэвры не трогают чужих женщин, – я постаралась произнести это как можно ровнее. – А перед моей поездкой сюда меня также уверили, что дэвры не берут… ну, не делают женщин своими без их согласия. Вепрь снова зарычал, замотал головой – и зло, и недоумённо. – Это чего такое значит? Ежели обещалась уже кому – так и скажи, а голову-то мне не морочь… Если мысли твои кто-то другой занимает, так неволить не стану. Отвечай мне, аурем… Вот только в глаза мне это скажи, чтобы всю правду видел, не отводи взгляда! Есть кто в твоём сердце? Боги милостивые, да разве я смогла бы солгать этому разъярённому зверю! – Да, господин Риедарс. Есть, – твёрдо ответила я, глядя прямо в синие омуты. – Да. Моё сердце уже занято. Это была чистая правда, на которую Альберт сегодня внезапно раскрыл глаза. У него неразделённое. У нас обоих невозможное. Но чувство, да. Как его отрицать теперь. – Им занято? Моим другом и сыном моего друга? – требовательно прорычал кайарахи и вскочил. – Господин Риедарс, если у вас не хватает такта, чтобы воздержаться от таких вопросов, то у меня хотя бы ещё остаётся гордость, чтобы на них не отвечать! – воскликнула я. – Я сказала вам достаточно. Надеюсь, между нами больше нет недопонимания. Я протянула ему красный шнурок, что всё теребила в руках. Резкий удар проломил крышку рояля. Я вскрикнула, а следом уже крепкие брёвна беседки опасно затрещали под ударами. На ум внезапно пришло оброненное Имельдой грубое «перебесится». Да. Перебесится. И получше меня «аурем» найдётся. Родовитее, богаче, моложе и красивее. Лучше уж сразу, пока саму не затянуло по уши… Беседка выстояла. Вепрь безучастно посмотрел на рояль. А шнурок забрал лишь затем, чтобы затянуть на нём несколько хитрых узлов и повязать на моё запястье. И ещё предупредительно рыкнул, чтобы не дёргалась. – Прими. Твоё. Не обяжет. И пошёл к казарме. Впрочем, через пару шагов обернулся и глухо пробасил: – На Мота Нуи завтра возвращаюсь. Дела сделать надо. Нескольких хойя с собой заберу. А хочешь – все поедем. На родину нашу посмотришь. Разницы-то, где этим своим манерам учить будешь, тесса… – Благодарю за приглашение, господин Риедарс, – тихо ответила я. – Но, наверное, это не лучшая идея. Чёрный Вепрь постоял ещё несколько секунд, молча кивнул, и окончательно потухшая свеча слила его силуэт в одно целое с чернотой ночи. * * * Утро оглушило похмельем. Не тем, что от вина случается, если накануне выпить лишний бокал, нет. Я вчера лишь пригубила шампанское, а дэвры хмельное и вовсе не жаловали. Гадостно было на душе, а не во рту. От письма матушки, от внезапного осознания своих чувств, от горечи чувств принца. От глупых, нелепых, невозможных правил, ярым блюстителем которых была моя семья и я сама ещё пару недель назад. От непонятного, злого поведения кайарахи. Дэвры собственники, это я уже поняла. Вот только нельзя так просто сказать «моё», а дальше уже распоряжаться по своему усмотрению. Да и недолго это «моё» продлилось бы. А я тесса. Пример для подрастающих девочек. Прототип благонравных леди для дэвров. Сама безупречность. И раз уж выбрала свою дорогу, то не могу опозорить семью неразборчивыми связями. Мелли от вчерашнего, кажется, уже отпустило. По крайней мере, она не покрыла звонкими словами корзину свежайших фруктов, преподнесённую Кларой Имельде к завтраку с многозначительной улыбкой. Явно же кухарка не сама их покупала. Со мной Имельда была как-то очень осторожна. Слышала вчерашний разговор под окнами? Если слышала, то он должен был ей понравиться. Благоразумная тесса Минци всё сделала, как надо. Но Мелли упорно молчала, так что я сама озвучила новость. – Кайарахи возвращается в Дэврети. Сегодня, я так понимаю. – Ох, девочка моя, – госпожа Ризе шумно выдохнула, будто до этого часами держала воздух в себе. – Вот вроде и разумница такая, а бедная же ты моя малютка… Я только повела бровью, выражая лёгкое недоумение. О, эта удобная, привычная, прекрасная маска! Годами враставшая в лицо – мой панцирь, моя защита, моё достоинство! Чуть было не слетевшая под напором таких странных, прежде не знакомых, эмоций: смеха в неловких ситуациях, постоянного удивления, радости и невесть откуда взявшейся тоски… Это всё невоспитанные дэвры со своим гоготанием, которому решительно невозможно противостоять. Со своей неуместной и совершенно неприличной искренностью и откровенностью. Или со своей неожиданной, сокрушающей всё на своём пути, страстью… Мелли странно посмотрела на меня, но удержалась от дальнейших причитаний. – А… этот… – неуверенно стрельнула она глазами. – «Этот» – кто? – я действительно не поняла поначалу, погружённая в свои мысли. – Бизон в пальто! – немедленно взорвалась Имельда. – А, Вангапу, – сообразила я. – Да, ранги матау возвращается на Мота Нуи вместе с Вепрем. – Ну и скатертью дорога, – пробурчала Мелли. – Кайарахи всем предложил туда перебраться. Так что если вы захотите поехать… – Вот ещё! Пусть вот и валит, медведь сиволапый! – разозлилась Мелли. – И без его устриц прекрасненько проживу! Вот все они мужики такие! Чуть что – и в кусты сразу! – Мелли, у них там дела какие-то срочные. А Вангапу правая рука кайарахи. Считайте, это тот же герцог Наштау, наш первый министр. А вовсе не разносчик лакомств. – Да знаю я, девонька… Знаю всё, милая. Ох, да что ж ты мне душу всю взглядом буровишь… Сама ж из-за тебя всю ночь глаз не сомкнула… Опоздала я, похоже, с советом своим глупым. Ох, Ари, малютка ты моя… Я, не выдержав, просто вышла из-за стола, оставив сердобольную госпожу Ризе наедине с подаренными фруктами и нереализованным материнским инстинктом. С обучением сегодня тоже не задалось. Дэвры необычайно гордились вчерашним своим поведением на приёме, и им даже в голову не приходило, что что-то могло пойти не так. Пришлось спустить их с небес на землю. – Манеры, господа, это не то, что выставляется напоказ. А то, что настолько естественно, что порой вовсе незаметно. Я досконально разобрала все их ошибки. Начиная от приветственных тычков в грудь высшим лицам государства, и заканчивая выбитыми дверями и постоянным диким ржанием. Окрылённого Юна, без конца болтавшего о «прекрасной белой леди», тоже пришлось осадить. – Господин Юн, я не считаю разумным ваше увлечение леди Овильштанд. Да, вы пребываете под сильным впечатлением от вашего первого танца. И я считаю должным похвалить вас и отметить, что он был весьма неплох. Но не стоит концентрировать свой восторг на герцогине Карлотте. Вы встретите в Астеви-Раше ещё немало прекрасных дам. – Так куда прекраснее-то? – покраснел Юн. – Она ж вот вся такая… Ну, вот прям та самая… Не хочу я никаких других леди! – Ты чего, тесса, а? – не поняли меня и остальные дэвры. – Не шарахнулась же беляночка от малого, как та, вторая. Значится, люб он ей оказался, ага! – Сама, вон, с ним заговорила! – Агась! Это ж даже круче, чем письмо накалякать! – Ну-кась, малой, расскажи ещё раз, чего она там тебе мурлыкала? Юн опять покраснел, но отношение хойя к нему явно претерпело изменение: теперь его подбадривали уже без всякой насмешки. – Так эта… Ну говорил же ж уже… – Дак ещё раз скажи! – возмутился Медоед. – Мне б такое баба сказала – я б на каждом углу всем хвастался! – Ну, в общем… Вот типа руки у меня сильные, и ещё я в эту… в ритму ваще очень в масть попадаю, – смутился юноша. – О-ооо! – поддержали его дэвры. – Слышала, тесса? В самую масть! А это типа до глубины кишок, или как ты там объясняла… – Господин Юн, это всего лишь ни к чему не обязывающий комплимент. Проявление вежливости, – строго оборвала я эти восторги. – Способ поддержать разговор, так как танцевать с партнёром молча считается неучтивым. Пожалуйста, не принимайте эти обыденные любезности за нечто совершенно другое! Я понимаю, возможно, вам просто не доводилось прежде слышать в свой адрес приятные слова от юной красивой девушки. Но не воображайте себе того, чего нет! Ну, вероятнее всего, нет… В смысле, я не отрицаю некоторой возможности, что за любезностью могла крыться… Я впервые запуталась в собственных словах и не смогла даже довести мысль до конца, потому что Тийге обиженно захлопал глазами, а остальные дэвры как-то недовольно зарокотали. – Вы чего злая-то такая, тесса? – тихо пробасил юноша. – Спали, что ль, плохо? – Боги милостивые!.. – вскинула я руки. Действительно, в некоторых вопросах – словно дети малые! От своего резкого неуместного выпада стало совсем тошно. А дикари ещё вдруг начали обмениваться тычками и кивками. Я проследила их взгляды и… О боги. Да. Они во все глаза рассматривали повязанный красный шнурок на моём запястье. А потом искали что-то взглядом в моих волосах. Не находили, и от их странной реакции стало вдруг не по себе. Они не смеялись, не перемигивались с похабными усмешками. А обеспокоенно пытались заглянуть мне в глаза, не понимая причин моего недовольства. – Вам, мож, надо чего, тесса? – сочувственно спросил Потрошила. – Хотите, травки заварю? От лунной слабости у баб тож помогает… Чож мы, без понятия, что ли… От настолько прямого и беспардонного замечания у меня дар речи пропал. Я стояла и просто разевала рот, не зная, как вообще на это реагировать! Вот так запросто заговорить вслух о регулах! И не наедине, не в деликатном разговоре с матушкой или лекарем! И кто: мужчина с девушкой! В окружении ещё десятка мужчин!!.. Боги, нет, они не дикари даже… Просто дикие бабуины, дети природы, что лишь по случайности надели штаны и выучились говорить! Для них что, вообще нет никаких запретных тем?.. Выдавив какие-то невнятные бормотания и покраснев до кончиков ушей, я позорно сбежала. В один миг всё просто перевернулось с ног на голову. Самой растоптать репутацию выдержанной, всегда спокойной и приветливой, всепонимающей тессы за один день… Вода. Океан печали забирает, рассказывал Чёрный Вепрь. На том самом утёсе недалеко от пристани, где он впервые показал мне фанау-марама, я и дала волю слезам. И, да, треклятые регулы сегодня, как назло, тоже случились. – Езжай с нами, малявочка, – прорычали сзади. – К тоху́нге тебе надо. Кайарахи говорит, чёрная тень у тебя на душе. Совсем плохая, изнутри точит. Я не сразу узнала голос, потому что его обладатель обычно не участвовал в процессе воспитания. Да и вообще был немногословен, хотя утром будил нас воплями с завидной регулярностью. – Господин Вангапу, – кивнула я, поспешно утирая слёзы. – Прошу извинить, день не задался. Но всё же должна заметить, что обращать внимание на чужие переживания – это не совсем этично… А со стороны господина кайарахи и вовсе крайне бестактно было обсуждать подобные вещи пусть даже с близким товарищем. – Да дел-то мне, чего вы там с Чернышом сговориться не смогли, – удивился Ярый. – Я ж про другое, малявочка. Горе тебя поедом ест. Как эту свою «тра-та-та» грустную начнёшь играть, так оно ж сразу всем слышно. «Отчий дом». Этого, Дивельстера, кажись. Вот горазд же мужик музычку сочинять, ага. Я не знала, чему удивляться больше – необычно длинной речи Вангапу; тому, что он запомнил название фуги и её автора или этой неожиданной эмоциональной чуткости. Особенно когда он своими громадными пальцами взял в щепоть кончик моего носа, выжимая из него мокрое и скользкое. Ничуть не стесняясь, вытер руку о широкую штанину и присел рядом на траву. А меня накрыло по второму разу, и я, захлёбываясь словами, вдруг рассказала про своего отца. – Я и говорю – к тохунге тебе надо. Тохунга поможет. – Господин Вангапу, вы меня не поняли! Это нельзя вылечить… Это не болезнь в обычном её понимании… Лучшие лекари королевства!.. – А при чём тут лекари? Тохунга не лекарь. Тохунга – шаман. Тохунга заклинания сильные знает, большую волшбу сотворить может. Тохунга новым душам дорогу в наш мир указывает, а старые на тот свет провожает. А коли заплутала душа – так направит, на место вернёт. Великой силы колдун. Не думай. Ехать надо. Боги, что ещё было ожидать от дикарей… Заклинания, магия. Конечно. У них ведь и птицы разговаривают, и небо-отец в океане звёзды полощет. Может, он просто рассчитывает, что уговорит меня, тогда и Имельде некуда будет деваться? Вслух я, конечно, это предположение не озвучила. Но испытала искреннюю признательность за его участие. – На рассвете отплываем. Ты подумай, малявочка. А ежели боишься чего – так гостей в Дэврети пуще золота ценят. А с этим, – кивнул он на красный шнурок, – никто тебя не тронет. Даже и сам Черныш. Оберег это, чего опять вскинулась… Вангапу проводил меня обратно. Мелли метнула возмущённый взгляд сначала на меня, потом на ветреного поклонника, на чьей ручище покоилась моя лапка, но сурово промолчала. Впрочем, держалась она недолго. – Ари… Я вот чего подумала. Оно ведь и правда: какая разница, где тебе дэвров воспитывать? Да и чего мы тут, в Вельтарингии, не видели… А я женщина старая, всю жизнь в столице просидела, мир-то, считай, и не видела… С этим огрызком неугомонным разве поедешь куда? Глаз да глаз за обормотом. Разве ж будет ещё возможность? Да и в Дэврети когда кого добром звали? А тут сам Чёрный Вепрь позвал… – Мелли, – вздохнула я. – Похоже, дэвры влияют на мои манеры самым разлагающим образом, иначе я бы никогда не позволила себе высказаться настолько прямо. Но лучше так, чем между нами останется недопонимание. Так вот: будет лучше, если господин кайарахи уедет. А я останусь здесь. Я сама так хочу. Имельда немного смутилась от такой откровенности. Кивнула. Но продолжила размышлять: – А там ведь и леди Ригель-Войц с малышками… Как они там, интересно, устроились? И глу́пышня моя беспутная, Фиона. Герцогиня она теперь, ишь!.. И двух месяцев ведь не прошло, как замуж вышла. Как бы не натворила там чего… Там же и своих мужчин хватает. Да ещё старые чудища понаедут… Сиволапые всякие. Ты уж подумай, а? Упоминание об Анне-Кристине и Тиаре с Тавелой разлилось на душе теплотой. Да и этот загадочный тохунга… Человек в отчаянии ведь и в волшебство готов поверить. А вдруг он действительно сумеет помочь отцу? Но сомнения одолевали меня и внезапно вылились в невольную поддёвку – после искреннего сочувствия Ярого мне тоже стало жаль безответно страдающего дэвра. – Знаете, госпожа Ризе, не будь я уверена в том, что вы искренне скучаете по этим леди, я бы предположила, что ничуть не меньше вас заботит одно конкретное сиволапое чудище. Вернее, предстоящее отсутствие оного рядом с вами. Глаза у Имельды были и так большие, выразительные, а от возмущения округлялись и чуть выкатывались, так что она становилась похожа на сову. – Да вы в своём уме, тесса Минци?!.. Да как вам в голову даже!.. Боги, да что же это за гадкая невоспитанная девчонка свалилась на мою голову!.. – Признаете – может, и подумаю, – ухмыльнулась я. Мелли хищно прищурилась и моментально уняла возмущение. И, да, вытащила-таки припрятанный до поры кинжал острословия: – А сначала ты мне ответь. Я-то постарше буду, уж уважь мой возраст. Самой-то чего больше хочется, девочка? Тут остаться или вслед за кайарахи во все вёсла плыть? Я вспыхнула от возмущения. – Ага. Ну, так чего, сама соберёшься или Клару позвать? Лёгкие, быстрые и манёвренные лодки дикарей назывались по́ти. Но в одном Мелли ошиблась: на большом ка́ипуке вёсел не было – этот корабль ходил под обычным парусом.