Глава 11. Похищение. Хутор пана Домновского

Я очнулся от сильного толчка.

— Генрих, он хоть живой? — перекрикивая гул спросил кто-то. По-немецки. Звук голоса доносился будто из-за стены. По ощущениям я находился в каком-то деревянном ящике, больше напоминавшем гроб. Дышать было тяжеловато. Я напряг память, пытаясь вспомнить всё, что предшествовало моему попаданию сюда.

На следующий день после первомайской демонстрации было принято секретное Постановление СовНарКома об образовании Государственного комитета обороны и о передаче ему всей полноты власти в стране в случае начала войны. Председателем ГКО стал И.В.Сталин, а меня, к моему глубочайшему удивлению, назначили заместителем Председателя ГКО по техническим вопросам. Даже удостоверение соответствующее выдали.

Страна жила последние мирные дни и напряжение уже явственно витало в воздухе. На наши запросы о концентрации немецких войск вблизи Советской государственной границы из Берлина приходили заверения в вечной дружбе и сообщения, что войска находятся здесь для дезинформации Англии перед началом десантной операции на Британские острова. Мы сделали вид, что поверили, но отдали приказ к 1 июня 1941 года вывезти из западных приграничных округов все семьи комсостава. На робкий вопрос из германского посольства о причинах этого решения мы ответили, что это связано с участившимися случаями бандитских нападений на жён и детей наших военнослужащих в приграничных районах. И вообще в стране опять намечается голод, поэтому излишки продовольствия и скот в западных районах страны будут изыматься, а это повлечёт за собой всплеск недовольства со стороны местного населения. Поэтому мы просто решили обезопасить наших граждан от бандитов. Немцы вроде поверили. Тем более и продовольствие и скот действительно массово изымались и население этому явно не обрадовалось.

Выпускные вечера в этом году решено было провести на неделю раньше, 15 июня. В этот же день в Стаханово была церемония вручения Боевого Знамени очередному сформированному вертолётному штурмовому полку. Я последние две недели ежедневно ездил туда, улаживая различные вопросы. Сама церемония прошла очень торжественно. Красное Знамя пронесли перед строем полка и знамённая группа заняла своё место на правом фланге строя. Над лётным полем, где проходило построение всего личного состава "Центра боевого применения армейской авиации", прошли в строю ударные и десантные винтокрылые машины. Чкалов был очень доволен. Хотя ему теперь летать удавалось мало, но видя своих, так сказать, питомцев, он просто цвёл. А уж про Сёмку и говорить нечего. Его поначалу как инструктора уже достаточно опытные лётчики просто не воспринимали до той поры, пока он не сел в кабину вертушки и не показал высший класс в стрельбе из бортового вооружения по наземным и воздушным целям. После этого его авторитет как специалиста был непререкаемым. Лётчики с кубарями в петлицах первыми козыряли ему, хотя он и числился как гражданский инструктор. Но теперь в звании он сравнялся со многими. Безумнов Семён Павлович в начале мая 1941 года был призван на военную службу и сразу же приказом по ВВС получил звание лейтенант и был прикомандирован к "Центру..".

Возвращались из "Центра" уже во второй половине дня. Сидящий на переднем сиденье, рядом с водителем нашего "ЗИСа", уже капитан госбезопасности, Андрей Пушкевич, вдруг откинулся на спинку сиденья, будто его с силой ударили в лицо. Напротив его головы в лобовом стекле образовалось аккуратное круглое отверстие, а меня и сидящего рядом моего порученца Глеба Рябова обрызгало чем то тёплым и липким. Спустя мгновение такой же круглое отверстие образовалось напротив головы водителя. Машину занесло и опрокинуло в кювет. Глеб ударом ноги распахнул дверцу лежащей на крыше машины и начал выбираться наружу, одновременно пытаясь вытянуть и меня. А на дороге уже слышались шаги бегущих к нам людей и что-то подсказывало мне, что это отнюдь не спасатели. В подтверждение моих слов Глеб выхватил пистолет и выстрелил в показавшуюся на обочине дороги фигуру. Неизвестный молча свалился на землю. Я, что бы не быть сторонним наблюдателем, нырнул обратно в салон автомобиля и нашарил рукой на поясе у мёртвого Пушкевича ПП "Скорпион". Вот теперь повоюем. Надеюсь выстрелы кто-нибуть услышал и сообщит о них. А значит нам нужно продержаться не так уж и много времени.

Сбоку в кустах послышалось какое-то шевеление. Выпустил туда короткую очередь и с удовлетворением услышал вскрик. Попал. Впрочем на этом наше везение закончилось. Нападавшие, видимо, не собирались устраивать с нами затяжную перестрелку, а поэтому просто швырнули на звук выстрелов гранату. Я словно в замедленной съёмке увидел упавшую в паре метров от меня ребристую "эфку"*. Успел лишь подумать, что, похоже, пришёл конец моим похождениям, как сверху навалился Глеб, стараясь по максимуму прикрыть меня собой. Просто невероятно, как он смог это сделать, находясь с противоположной от гранаты стороны. Раздался взрыв и, прежде чем потерять сознание я буквально почувствовал, как осколки входят в тело моего порученца, закрывшего меня. Находясь в полубессознательном состоянии я как сквозь туман почувствовал, как кто-то стаскивает тело Глеба с меня, щупает мне пульс и что-то кому-то говорит. Потом я ощутил укол в предплечье и сознание окончательно покинуло меня.

(* "Эфка"- граната Ф-1).

И вот я очнулся в непонятном то ли гробу, то ли ящике. И разговаривают надо мной явно немцы. Чёрт, чёрт!!! К немцам мне никак нельзя. Эти ребятки разговорят любого и фиг знает куда повернёт колесо Истории, если они получат информацию из будущего. И убить себя мне нечем, разве что напасть на немцев и сделать всё, чтобы меня убили они. Я со злости пнул ногой в стенку ящика.

— Вот, слышишь, Йоган, живой твой русский и даже уже очнулся, хотя ты утверждал, что он проспит как минимум до посадки в Варшаве. Потерпите, герр Шершнёфф, сейчас мы вас вытащим из вашей постели, — неизвестный захохотал от своей же шутки.

— Он бы и проспал, если бы вы работали быстрее и не случилось заминки на аэродроме с заменой ящиков, — до боли знакомый голос зло огрызнулся в ответ на замечание.

Крышка ящика открылась и на меня уставились две скалящиеся в довольных улыбках физиономии. Один был мне неизвестен, а вот другим был мой закадычный друг Йоган Краузе. И оба были в форме с петлицами НКВД.

— Гутен таг, Михаель, — ещё больше ощерился Краузе, — Вы не представляете как я рад, что вы живы. Скоро вам предстоит знакомство с моими коллегами и, я надеюсь, вы сможете ответить на их вопросы. Хотя конечно же ответите. Уж они то умеют спрашивать, — Краузе и неизвестный опять довольные захохотали.

— Помогите мне выбраться отсюда, у меня всё тело затекло, — как можно спокойнее попросил я. Вне ящика у меня был хоть какой-то шанс. Мне помогли встать и тут же усадили на скамью у борта. Всё же это самолёт и, похоже, транспортный Ю-52. На крышке ящика, из которого меня извлекли, было написано на немецком и русском языках " Дипломатический груз! Не вскрывать! Досмотру не подлежит!".

— Вы уж извините, Михаель, но большего комфорта я вам предложить не могу, — Краузе развёл руками, — Так что придётся довольствоваться тем, что есть. Во всяком случае до Варшавы. А вы, я смотрю, растёте в должности, — в руках у него появились мои документы, в том числе удостоверение члена ГКО. После недолгого просмотра он убрал их в висевший у него на ремне планшет.

— Что вам вообще от меня надо, Краузе? — я посмотрел своему визави в глаза, — Не кажется ли вам, что я мог принести для вас больше пользы, оставаясь в Москве?

— Мне от вас, мой друг, уже ничего не надо, — Краузе прям по дружески хлопнул меня по плечу, — а вот моему командованию хотелось бы услышать от вас правду, а не ту дезинформацию, которую вы с таким успехом мне поставляли. Или вы думали, что вы один такой источник информации?

— Вы настолько сильно хотели доставить меня своему командованию, что решили забросать меня гранатами? — с иронией спросил я.

— Ваша смерть, конечно, была не желательна, но для Рейха это принесло бы большую пользу, чем останься вы живой у Советов.

В этот момент самолёт достаточно сильно тряхнуло. Что поделаешь, у нас в России не только наземные дороги в ямах и колдобинах, но и воздушные. Второй немец, стоящий рядом и с интересом слушавший наш с Краузе разговор, не устоял на ногах и навалился на меня. Прямо передо мной оказалась открытая кабура с торчащей из неё рукояткой нагана. Не задумываясь выхватил револьвер и тут же всадил пулю в живот навалившемуся на меня и, чуть довернув ствол, выстрелил в Краузе. Стряхнув с себя тело немца осмотрел обоих противников. Признаков жизни они не подавали. Пилоты, похоже, не слышали звука выстрелов. Стрелял то я будучи прикрытым навалившимся на меня телом. А ведь это шанс. Нужно перебить пилотов и развернуть самолёт на обратный курс. Думаю, что справлюсь с управлением.

Вытащив из кобуры Краузе пистолет ТТ я, словно ковбой из вестернов, держа в каждой руке по короткостволу, пошёл в сторону пилотской кабины. И в этот самый момент дверца в кабину открылась и оттуда выглянул, наверное, бортмеханик. Увидев меня он среагировал молниеносно и захлопнув дверь заорал во всё горло; "Alarm!". Пришлось стрелять наугад, примерно целясь туда, где должны были бы находиться пилоты. Похоже попал, потому что самолёт заметно повело в сторону. Я бросился к кабине и…не успел. "Юнкерс" сорвался в крутое пике, а меня отбросило на какие-то тюки и коробки. Последнее, что я запомнил, был жуткий скрежет и ствол, по моему, сосны, проткнувший салон самолёта насквозь и пролетевший буквально в считанных сантиметрах рядом со мной. Затем самолёт сильно тряхнуло и я почувствовал, что куда-то лечу. В голове мелькнула мысль, что я, по крайней мере, немцам живой не достанусь. Удар и…темнота.

Интерлюдия. 20 июня 1941 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

Хозяин кабинета ходил мягко ступая по ковру и курил трубку. Он нервничал, но по нему это не было заметно. Наконец он остановился напротив сидящего за столом человека в пенсне.

— Как такое могло случиться, Лаврентий? Почему носитель главного секрета страны ездил практически без охраны? Что если он сейчас у немцев и даёт им информацию о будущем?

— Товарищ Сталин! — Берия встал. Он прекрасно научился распознавать момент, когда к Хозяину можно обращаться по партийной кличке Коба, а когда исключительно официально " товарищ Сталин", — Дорога от Москвы до Стаханово довольно оживлённая и никто не мог и предположить, что на ней может произойти нападение. В городе охрана товарища Шершнёва осуществлялась как непосредственно, так и скрытно, особенно учитывая его участие в операции по дезинформации немцев. По агентурным данным немецкий транспортный самолёт "Ю-52", вылетевший из Москвы и на котором, предположительно, вывезли Шершнёва, посадку в Варшаве не совершал. От немецкой стороны поступил запрос о местонахождении этого самолёта. Есть предположение, что самолёт упал в лесистой местности Белоруссии. В местные органы НКВД разослано распоряжение по выяснению его маршрута и возможного места падения.

— Молись, Лаврентий, — Сталин ткнул мундштуком трубки в грудь Берии, — хоть богу, хоть чёрту, хоть всем богам сразу, чтобы Михаил не достался немцам живым. И ищи его. Пока не началась война отправь спецгруппы на поиски. И после начала боевых действий поиски не прекращать. Хоть живого, хоть мёртвого, но найди и привези сюда. А если он всё же у немцев, то ты знаешь, что нужно делать. Михаил и сам говорил об этом, так что наша совесть будет чиста, но, надеюсь, до этого не дойдёт.

— Сделаю всё возможное и невозможное, Коба, — Берия поднял глаза на Сталина, — Что его жене сказать?

— Сделай, Лаврентий. А супруге Михаила скажи всё как есть. Она женщина умная, несмотря на молодость, так что поймёт. И скажи, что мы делаем всё, чтобы найти его и доставить в Москву.

Интерлюдия. 20 июня 1941 года. Квартира Шершнёвых.

Когда пять дней назад Михаил вечером не приехал домой, Таня вначале не придала этому значения. Муж часто задерживался на работе или вовсе внезапно улетал в командировку на какой-нибуть завод. Однако именно в тот самый вечер он был особенно нужен ей. Она хотела поделиться с ним радостной новостью, что, кажется, у них наконец-то будет ребёнок. Всё это ещё не точно, но все признаки говорят об этом. Ближе к вечеру вдруг сильно заболела голова, а сердце сжалось от непонятной тревоги. Михаил так и не позвонил домой, как обычно делал, уезжая куда-либо и не предупредил, что его не будет дома. Брат Колька тоже, как назло, недавно съехал с их квартиры и теперь живёт в общежитии. Так и металась Таня одна в пустой квартире эти несколько дней. Один лишь раз приехал Николай, весь мрачный и задумчивый. Отвечал невпопад на вопросы, сказал лишь, что Миша уехал далеко и, возможно, надолго. Успокоил называется. То же мне, брат. От его слов стало ещё более тревожно. Она прекрасно помнила из рассказов мужа, что должно начаться в ближайшие дни. И вот сегодня, когда ей в больнице точно сказали, что она беременна, приехал не кто нибуть, а сам товарищ Берия. Сердце на миг замерло, а в груди разлился могильный холод.

— Ты, калишвили*, только не волнуйся. В твоём положении волноваться никак нельзя (уже доложили, — подумала Таня). Михаил пропал, — от этих слов у неё внезапно закружилась голова и она упала бы, если бы её не подхватил Лаврентий Павлович и не усадил на диван.

(*калишвили- дочка по-грузински).

— Все факты говорят, что его похитили немцы, — продолжил он после того, как налил ей воды из стоящего рядом сифона, — Но самолёт, на котором, как мы думаем, его вывезли, до их территории не долетел. Мы отправили по предполагаемому маршруту авиаразведку и поисковые группы, так что, думаю, в ближайшее время мы его найдём и вернём домой. Ты, главное, не теряй надежды. Береги себя и ребёнка. А мы тебе поможем всем, чем сможем.

Берия ещё долго что-то говорил, но она плохо понимала что именно. Отвечала невпопад и лишь кивала головой. В тот же вечер у них в квартире появилась молодая женщина, которая назвалась Марией и которую прислал Лаврентий Павлович приглядывать за Татьяной и помогать по хозяйству. Она была, судя по разговору, достаточно образованная, как потом оказалось тоже медик, тактичная и внимательная. Через пару дней они сдружились и стало чуточку полегче, если можно так сказать, учитывая, что началась война. Однако Таня успокоилась. Она почему-то была уверена, что Миша жив и вернётся домой.

Сознание плавало в каком-то вязком и зыбком тумане. Изредка я чувствовал какие-то прикосновения, иногда в рот начинала течь жидкость и я её судорожно глотал. Но вот кто я и, главное, где я, вспомнить никак не мог. Малейшее напряжение мысли отзывалось обжигающей болью. При чём болело не где-то конкретно, а…везде. Боль была во мне, боль была вокруг меня. Сам окружающий меня туман, казалось, состоял из этой боли. Сколько я провёл времени в таком состоянии я не помнил. Наверное вечность. Наконец где то в глубие сознания забрезжила слабенькая мысль. Какая? Не знаю, но я потянулся к этой мысли и она стала чётче, а с ней стали чётче воспоминания. Я- Михаил Шершнёв. Родился в 1970ом году, живу и работаю в Москве и сейчас идёт 1941ый год, несколько дней до начала войны. Меня похитили немцы и попытались вывезти на самолёте в Германию. Самолёт упал и я потерял сознание. И где я сейчас нахожусь непонятно.

В голове что-то щёлкнуло, будто включили рубильник и я начал ощущать окружающую меня действительность, но вида, что очнулся, решил пока не подавать. Нужно для начала выяснить обстановку. Совсем рядом слышались чьи-то приглушенные голоса. Я напряг слух, но распознать речь не смог. Просто сплошное какое-то "бу-бу-бу-бу". Ладно, буду лежать и ждать, как в том анекдоте про Штирлица*, на каком языке заговорят со мной рядом.

(* Штирлиц пришёл в себя в каком-то помещении. Вокруг никого. Слышны лишь голоса за дверью.

— Так, — подумал Штирлиц, — если заговорят по-немецки, то я штандартенфюрер Макс Отто фон Штирлиц. Если по-русски, то я полковник Максим Максимович Исаев.

Тут дверь открывается, заходит милиционер и говорит; — Ну вы вчера и дали в ресторане, товарищ Тихонов.)

Однако рядом со мной не заговорили, а тихонечко запели. Тихий приятный девичий и совершенно не знакомый голосок что-то тихо-тихо напевал, при чём на русском языке. А у меня защемило сердце. Танюшка! Я собрался с силами и, открыв глаза, попытался повернуть голову и посмотреть на певунью. От совершенно незаметного движения всё тело пронзила острая боль, заставившая меня застонать. Пение тут же прекратилось и надо мной склонилась незнакомая девушка с огненно рыжими волосами. И хотя в помещении где я лежал было не так уж и светло, но казалось, что эти волосы освещают всё вокруг. И взгляд у девушки был любопытно-встревоженный, как у лисички. От этой мысли у меня губы непроизвольно дрогнули в улыбке.

— Ну слава Богу, очнулись, — с каким-то лёгким акцентом сказала Лисичка, — Вы только лежите и не вставайте, а я сейчас тятю кликну.

Она поправила простынь, которой я был укрыт и быстро убежала. Спустя мгновенье я услышал, как хлопнула входная дверь. Боль немного утихла и я смог рассмотреть помещение, где нахожусь. Похоже, что это что-то вроде отгородки в большой комнате. Вход сюда завешен чем-то вроде занавески до пола, край которой зацепился за спинку стула и теперь мне был виден кусок соседней комнаты. Везде чисто, полы выскоблены и застелены домоткаными половиками. На стене напротив видны несколько фотографий. Что на них разобрать сложно, но, похоже, что на одной из них человек в военной форме. А вообще ситуация напомнила мне то, как я впервые очнулся в этом времени. То же девушка, маленькая комнатка. Правда в прошлый раз на стенах и потолке ещё и электрические провода были, а тут их нет.

Где-то послышались тяжёлые шаги и звук открывшейся входной двери.

— Не части, Анна, — сильный мужской голос, казалось, заполнил всё свободное пространство, — очнулся и слава Богу. Пойду познакомлюсь, кто такой, а ты вон, поди поснедать чего-ни-то собери. Да болезному нашему похлёбки жидкой налей в кружку. Ему всё одно пока только жидкое можно, иначе помрёт не ровен час.

Занавеска откинулась и в мою каморку вошёл крепкий мужчина на вид лет 60ти с аккуратно подстриженной бородой. Смотрели мы с женой когда-то в будущем польский фильм "Знахарь", вот и вошедший был точь в точь как главный герой. В общем монументальный мужик, ростом чуть меньше двух метров и с комплекцией голливудского актёра-губернатора. Во всяком случае каждая ладонь у него была как две мои.

— Вижу, молодой человек, вы пришли в себя, — а вот манера говорить никак не вязалась с его внешностью. Заметив моё мимолётное замешательство он ухмыльнулся и сел рядом с кроватью на табурет. Мебель жалобно скрипнула, — Вы можете говорить? Можете назвать своё имя?

— Меня зовут Михаил Шершнёв, — прохрипел я. Горло было сухое. Заметив это мой собеседник встал и вскоре вернулся с кружкой, от которой шёл легкий пар. А уж аромат от неё шёл просто неописуемый. В животе сразу предательски заурчало.

— Вот, попейте бульона, Михаил. Вам сразу станет легче, — он помог мне приподняться на локтях и поднёс кружку с тёплым наваристым бульоном к губам. Напившись, а заодно и наевшись, я откинулся на подушку, а хозяин дома опять вышел. Вернулся он со знакомым планшетом в руках.

— Думаю это ваше, молодой человек, — он положил планшет мне в изголовье, — Там и ваши документы и документы ваших спутников. К сожалению кроме вас не выжил больше никто. Остальных я похоронил рядом с тем местом, где упал ваш самолёт. Признаться удивлён, что вы в столь молодом возрасте занимаете столь высокую должность. Думаю, у вас появилось много вопросов? Я готов ответить на какие смогу. Да, забыл представиться. Пан Войцех Домновский.

— Какое сегодня число? — этот вопрос волновал меня больше всего.

— Вчера Ильин день был, значит сегодня, стало быть, 3-е августа. Вы, Михаил, у нас полтора месяца, — пан Войцех посмотрел на меня с какой-то грустью, — Уже больше месяца как началась война. Наши отступают. Говорят немцы взяли Киев.

— Наши? — я с интересом посмотрели на собеседника.

— Да, наши, — пан Войцех вскинул голову, — Я ещё помню те времена, когда меня звали не Войцех, а Вячеслав. Ротмистр Вячеслав Александрович Домнин, к вашим услугам, — он встал по стойке смирно и аж прищёлкнул каблуками своих сапог, — Когда враг напал на Россию, то все русские наши.

— К сожалению, господин ротмистр, не могу, в силу обстоятельств, выразить вам своё почтение таким же образом, — я всё же изобразил кивок головой.

— Вы странный большевик, Михаил, — Домнин сел на табурет, — вы произнесли "господин ротмистр" без какого-либо отторжения и презрения.

— Ну уж какой есть, Вячеслав Александрович. И почему у меня должно вызывать отторжение ваше воинское звание, которое вы, судя вон по тому фото, — я кивнул на стену, на которой всё же сумел разглядеть фото человека в форме и с орденами, — заслужили на поле боя?

На хуторе пана Войцеха (привык я уже, так что так меня и называй) я уже неделю. Все эти дни мы подолгу беседовали с хозяином хутора. Он рассказал мне историю своей жизни. Воевал Вячеслав Александрович Домнин на полях Первой мировой войны геройски, за что был отмечен орденами и ранениями. Да и звание ротмистра в 30 неполных лет говорит о многом *. Буквально за пару недель до отречения Николая II угораздило его попасть в плен. Там он и узнал от немцев, что в России теперь не император, а какое-то Временное правительство. В целом на этот факт ему было, что называется, наплевать. Он давно уже считал, что в стране необходимы перемены. И вот теперь, когда эти самые перемены начались, он вынужден находиться здесь, в лагере военнопленных. Не долго думая, подговорив ещё двоих товарищей, прихватив не хитрый скарб, среди которого было несколько памятных ему фотокарточек, он совершил побег из лагеря. И ведь они почти добрались, когда случайно напоролись на патруль. Попытка бежать в лес закончилась гибелью спутников Домнина и его тяжёлым ранением. Уже теряя сознание он каким-то чудом смог оторваться от погони и, свалившись в овраг, отключился. Там его и нашла Катажина, дочь местного лесника пана Франтишека. Привезла к себе на лесной хутор и, под неодобрительное ворчание отца, выходила. Пока ротмистр залечивал рану и набирался сил в России произошла Октябрьская революция. Большевики заключили с германцами Брестский мир, а в стране началась братоубийственная гражданская война.

(* Получить звание ротмистра в 30 лет было крайне сложно. Средний возраст офицеров одной из бригад в 1908 году был следующим: подпоручики — 23,4 года, поручики — 28 лет, штабс-капитаны — 34,5 года, капитаны (ротмистры) — 43,4 года. Так что в данном случае лишь боевые действия способствовали продвижению в чине).

Воевать на чьей-либо стороне, когда русские убивают русских ротмистр не хотел. Но помимо не желания стрелять в своих соотечественников была ещё одна причина. Любовь. И не просто любовь, а любовь взаимная. Очень уж глянулась ему дочка лесника, да и он ей тоже. Сама Катажина уже успела побывать замужем и овдоветь. Вот теперь и коротала свою жизнь на хуторе отца. Отец Катажины, пан Франтишек, даром что был поляком, но, в отличии от большинства своих соплеменников, ярым русофобом не был. Да и будущий зять пришёлся, что называется, ко двору. Образованный, работящий, с уважением относящийся как к дочке, так и к её родителям. Чего ещё можно желать? Да и жена его тоже только радовалась счастью дочери. В общем долго не рядили, а справили ротмистру новые документы, по которым он стал Войцехом Домновским, да и обвенчали молодых в католическом костёле. И зажил, теперь уже пан Войцех, на лесном хуторе со своей молодой женой, да с тестем и тёщей. Помогал тестю в его лесничьих делах, да по хозяйству, по польски выучился говорить не хуже самих поляков и уже никто не помнил о том, что он, по сути, пришлый человек. В 1920-ом году тесть с тёщей как-то разом заболели "испанкой"*, да так и померли через день один после другого. Похоронив родителей жены стал Войцех думу думать, как жить дальше. Да и война опять прокатилась вблизи тех мест. Советы воевали с Польшей и дошли до самой Варшавы. На большее их сил не хватило и Красная армия откатилась обратно. Вернулся уехавший от войны хозяин окрестных лесов пан Замойский. Узнав о кончине своего верного лесничего, он огорчился, но тут же предложил Войцеху занять место тестя. Так ротмистр стал лесником. Вскоре и жена обрадовала его новостью, что у них, наконец-то, будет долгожданный ребёнок. В 1923 году родилась красавица-дочка, которую назвали в честь матери Домнина Анной. Увы, счастье длилось не долго. В 36ом году жена пана Войцеха зимой поехала в Варшаву проведать родню, да сильно простудилась на обратном пути и за считанные дни буквально сгорела от воспаления лёгких. Так бывший ротмистр остался один с дочерью на своём лесном хуторе.

(* "Испанка" или испанский грипп — общепринятое название гриппа во время масштабной пандемии, продолжавшейся с 1918 по 1920 год. Заболевание поразило не менее 550 миллионов человек или около 30 % населения Земли.)

Когда в 1939ом году территория отошла к СССР, пан Войцех вначале не на шутку обеспокоился. Слишком уж жуткие слухи ходили о страшных комиссарах. Однако ничего особо страшного не происходило. В соседнем селе, что в трёх верстах через болото от хутора, образовали колхоз, а пану Войцеху новая власть предложила продолжить заниматься тем же, чем и ранее. То есть быть лесником и охранять уже не чей-то, а народный лес.

В один из дней, совершая свой обычный обход, он наткнулся на упавший совсем недавно самолёт. Посрубав верхушки деревьев он пролетел между двумя вековыми дубами, росшими на краю заболоченной прогалины и, оставив на стволах лесных великанов свои крылья с крестами, упал прямо посреди топкого места. По сломанным веткам, на которых ещё не начали сохнуть листья, было понятно, что самолёт упал буквально накануне. Человеческих следов вокруг не было и пан Войцех, перекрестившись, полез в открытую, вернее даже вырванную с петель, дверцу фюзеляжа. Там то он и нашёл пятерых убитых пулями человек, из которых трое были в комбинезонах лётчиков и двое в большевистской форме и одного, на вид целого, но не подающего признаков жизни, в костюме-тройке.

Хоть и не приятное это дело, да деваться некуда. Поэтому пан Войцех вытащил тела из салона и сложил в рядок на полянке для погребения. Не оставлять же людей на растерзание зверью? Не по христиански это. Заодно вытащил из самолёта всё что нашёл оружие, снял с одного из трупов большевиков планшетку, в которой оказались какие-то документы, собрал в неё документы остальных, да планшетки лётчиков с картами. Выкопав прихваченной в самолёте лопатой большую могилу, начал он укладывать в неё тела, когда у него на руках тот, что был в костюме, вдруг застонал. Так я и очутился на этом хуторе. Ну а сообщить властям о своей находке бывший ротмистр не успел (а может и не захотел). Началась война.

Всё найденное бывшим ротмистром в разбившемся самолёте я тщательно осмотрел. В настоящее время самой ценной находкой были несколько карт, на одной из которых очень подробно были отображены западные районы Белоруссии. Хоть в этом повезло. Удалось определиться с местоположением. Ближайшим населённым пунктом было село Большие Ключищи. До него по прямой через болото было действительно около трёх километров и почти десять по лесной дороге в обход. Самое интересное, что на немецкой карте как сам хутор, так и болото и объездная дорога были отмечены. Вообще карта поражала своей точностью и подробностью. Было такое ощущение, что её рисовали со спутниковых снимков. Второй по значимости находкой был ПП "Скорпион" с тремя запасными магазинами. Похоже Краузе прихватил его на месте нападения и решил переправить в Берлин для изучения.

Передвигаюсь я достаточно свободно. Есть лёгкая слабость, но не более того. Встал на ноги я буквально на третий день как очнулся на хуторе. И причина тому была самая банальная. Приспичило мне. Видимо все эти три дня организм усиленно без остатка впитывал всё, что в него вливали, а тут мочевой пузырь явно сказал, что ему уже пора. Перевернувшись со спины на бок и свесил ноги с кровати и попытался сесть. Это получилось, хотя и слегка закружилась голова. Хм, по моему это мне что-то напоминает. Точно так же я пытался встать сразу после моего попадание в это время. Преодолевая лёгкую тошноту я, шаркая ногами, вышел на крыльцо.

— Матка Боска! Да куда же это вы, Михаил, — откуда-то сбоку выскочила Анна и поднырнула мне под руку, помогая стоять на ногах.

— Мне, это…..надо, — замялся я.

— Так я же вам ведро поставила. Сходили бы в ведро, а я потом вынесу, — казалось, что от этих слов Анна не испытывала ни капли смущения.

— Ну уж нет, — я даже засмеялся, — такие дела я предпочитаю делать в специально отведённом месте, а не в ведро.

Вот с того самого момента я и начал ходить самостоятельно и получалось это всё лучше и лучше. И куда бы я ни шёл всегда рядом оказывалась Анна. Я вообще заметил одну интересную особенность. Попав в это время я никогда не болел. И организм приходил в норму после подобных встрясок достаточно быстро. Исключение, пожалуй, последний раз, да и то, стоило включится сознанию, как процесс исцеления заработал в полную силу. Помню ещё в Белорецке в артели, когда собирали первый вертолёт, я довольно сильно пропорол ладонь какой-то железякой. Кровищи было как на скотобойне. Перебинтовал ладонь и даже как-то забыл про неё. Не болит и ладно. Каково же было моё удивление, когда на следующий день, сняв повязку, я обнаружил вместо неприятной раны полоску розовой кожи, затянувшей порез. Таня тогда ещё хмыкнула, мол думала там не знай что, а там царапина. Эх, Танюшка моя любимая. Как ты там сейчас?

То, что Анна буквально увивается вокруг меня заметил и Войцех. У него даже об этом состоялся разговор с дочерью.

— Ты что творишь, Анна? — Войцех хоть и старался говорить как можно тише, но его голосище всё равно было слышно, — У него в Москве жена, а ты прям прилипла к нему, что телок к мамке.

— Да не собираюсь я его у жены забирать. Просто тянет к нему, прям сил нет. Он такой… — Анна закрыла ладонями лицо и тихонько заплакала, — Папа, ну почему я такая несчастная?

— Эх, дочка, дочка, — Войцех с нежностью погладил дочь по голове, — Встретишь ты ещё своё счастье.

— Ну а почему, тогда, не его, папа? — Анна упрямо вскинула голову.

— Так ведь жена у него есть. К ней он вернётся всё равно. С тобой не останется.

— Ну и пусть возвращается, — она аж топнула ногой, — А пока он здесь, то будет весь мой.

— А ну как понесёшь от него? — привёл Войцех последний аргумент, — Что тогда?

— Тогда со мной останется маленький кусочек счастья, — улыбнулась Анна.

На следующий день Войцех рано утром поехал в Большие Ключищи определиться с обстановкой и узнать последние новости. Меня что-то откровенно штормило и я решил отлежаться. Так и лежал в полудрёме, размышляя о планах на ближайшее время, когда ко мне под одеяло юркнула Анна. Одежды на ней не было. Нежные сладкие губы буквально запечатали мои, не дав сказать ни слова, руки обвили шею и упругая девичья грудь прижалась к моей груди. А я ведь тоже не железный.

Войцех вернулся мрачный. Мельком глянув на порхающую по хозяйству словно бабочка довольную дочь он лишь буркнул; " Пся, крев! Не доглядел всё таки".

— Хреновое дело, — он сел рядом со мной на лавочке во дворе, — В селе теперь новая власть. Немцы поставили бургомистра, а бывшего председателя колхоза со всем его семейством повесили на воротах его же дома. А бургомистром стал Михась Зареба. Сволочь ещё та. Сидел в тюрьме при поляках, попал за решётку и при советах. Теперь вот вернулся в родные места. Хуже всего то, что он глаз на Анну положил перед тем как в последний раз попал в тюрьму. Хороший знакомый сказал, что он со своими прихлебателями собрался к нам на хутор наведаться.

— Когда? — известие было, мягко говоря, не самым приятным. Уж я то помню из истории, что творили на оккупированной территории каратели и полицаи.

— Скорее всего завтра или послезавтра. Сегодня они пьянствуют.

— Значит будем готовиться, — я встал с лавочки, — Оружие серьёзное имеется?

— Найду, — ротмистр тяжело вздохнул, — А может обойдётся? Припугну я их, они и уедут.

— Вот ты, Вячеслав Александрович, жизнь прожил, а ума, видать, не нажил. Они же думают, что так теперь будет всегда и считают себя хозяевами жизни. Так что либо мы их, либо они нас. Сказать, что они с твоей дочерью сделают, попади она им в руки? Вот, вижу понял. Так что кончать с ними надо и уходить. Иначе позже немцы начнут их искать и выйдут на вас. А у немцев разговор короткий; либо петля, либо пуля.

Вот вы видели когда-нибуть, как от здоровенной дубовой доски рукой отрывают кусок? А я видел. Зрелище, скажу я вам, страшноватое. Особенно если при этом видеть лицо бывшего ротмистра.

Мы ошиблись. Оба. Две подводы с вооружёнными людьми с белыми повязками на рукавах вкатили во двор под вечер. С первой подводы соскочил, по видимому, главный среди этой шайки и, поправив на плече довольно потёртый немецкий автомат (то ли МР-38, то ли МР-40, я их особо не различаю), заорал во всё горло;

— Домновский!! Курва польская, выходи, встречай новую власть! Да поклониться не забудь, свинья! — его спутники заржали над словами своего главаря.

Ротмистр аж сплюнул от досады. Если бы полицаи приехали хотя бы завтра утром, то мы бы встретили их ещё на подъезде. Теперь придётся импровизировать.

— Ну что, пойду я, — он как-то вопросительно посмотрел на меня.

— Вместе пойдём, — я проверил магазин "Скорпиона", дослал патрон в патронник и рассовал по карманам немецкого лётного комбинезона, прихваченного Домниным из разбитого самолёта (клялся, что взял отдельно лежащий, видимо запасной, а не с убитого снял), в котором я ходил все эти дни, ещё два магазина. Сам ПП я засунул за ремень сзади, — Как дам команду, сразу падай на землю и не мешай мне. Ясно?

Видимо в последней фразе было что-то такое, что заставило бывшего ротмистра вытянуться по стойке смирно и ответить "так точно".

А приехавший всё не унимался;

— Эй, Домновский! Выходь давай, пока красного петуха тебе не подпустили. Да пусть дочка твоя нас хлебом-солью встретит. А мы уж её не обидим, приголубим всем обчеством, — новый взрыв хохота и сальных шуточек донеслись в хату. Видно было как у Домнина сжались кулаки, а лицо стало багровым. Чёрт! И стоят эти ухари крайне не удобно. Из восьми приехавших четверо прикрыты лошадьми, так что придётся подойти к ним вплотную.

— Спокойно, ротмистр. Без нервов. Анна, укройся за печкой и не высовывайся оттуда, пока не позову. Ну что же, наш выход Вячеслав Александрович, — Он набрал побольше воздуха и, словно ныряя в омут, сделал шаг к двери.

— Чего орёшь, Михась?! — голос Домнина едва не оглушил, — Иду я, иду.

Он вышел во двор в встал в нескольких шагах от Михася.

— Чего разорался? Глухих тут нет. Если надо чего, так и говори.

— Не, ты поглянь на него, — главарь полицаев вплотную подошёл к Домнину, — Новую власть не уважает, на учёт в управе не встал, так ещё и, наверное, краснопузых бандитов укрываешь?!- он упёр ствол автомата в живот ротмистра, — Я тя щас здесь шлёпну, а дочку твою с собой заберу. Пусть прислуживает, да грехи твои замаливает. Вы как, братва, отпустите евойной дочке грехи? — Михась, ощерившись, полуобернулся к своим подельникам.

Ну всё, Домнин сейчас взорвётся. Теперь мой выход. Я поправил висящую на ремне на немецкий манер, спереди слева, кабуру с пистолетом и вышел на крыльцо.

— Пан Домновский, — не обращая внимания на выпучивших глаза полицаев громко обратился я по-немецки, — Вы обещали, что здесь нам никто не помешает и что посторонних здесь не бывает. Герр оберст будет крайне недоволен. Кто эти люди и почему они здесь?

Михась аж весь подобрался и попытался изобразить что-то вроде строевой стойки. Ну а как иначе? Перед собой они увидели человека в немецком комбинезоне, о чём говорил нашитый на груди орёл со свастикой, говорившего на немецком языке, который вёл себя с уверенностью хозяина. Да и слово "оберст" явно поняли все. Специально вставил его в речь, так как не был уверен, что приехавшие знают язык своих хозяев. Хотя, похоже, тот же Михась вполне понял о чём речь.

— Не извольте беспокоиться, господин гауптман, — Домнин быстро повернулся ко мне и заискивающе начал кланяться. Нет, ну какой актёр пропадает, даже я поверил. А сколько угодливой покорности в глазах, — Господин оберст будет доволен. А эти люди представляют новую власть и заехали проверить, всё ли в порядке, — и тут же, будто бы спохватившись, — Ох, Матка Боска, вы же, наверное, не понимаете по нашему.

— Я есть всё понимайт, — я попытался изобразить немца, говорящего на русском языке, — германский официер должен знайт язык свой враг. Кто ви есть такой? Папирен! Аусвайс! — это уже к приехавшим полицаям.

— Йа, йа, герр афицир! — зелепетал Михась, отходя от Домнина на пару шагов. Он достал откуда-то из-за отворота кожанной куртки, в которую вырядился, удостоверение и с полупоклоном протянул его мне. Я чуть сместился в сторону. Блин, двое всё равно в мёртвой зоне. А удостоверение интересное. На каждом развороте бордовых "корочек" наклеено по фотографии и на одном по-русски, а на другом по-немецки написано, что "предъявитель настоящего удостоверения Зареба Михась является начальником вспомогательной полиции села Большие Ключищи и имеет право ношения оружия и нахождения на улице в любое время суток".

— Гут! — я отдал документ владельцу и сделал шаг в сторону остальных, так же застывших в некоем подобии строевой стойки, — Аусвайс! Шнелле!

Всё, теперь все они для меня открыты, кроме стоящего чуть сбоку Заребы. Полицаи дружно полезли за пазуху за своими документами, забыв об оружии. Лучшего момента и не придумаешь. Я выхватил сзади из-за ремня "скорпиона" и, чуть присев, открыл огонь. Зареба, в последний момент что-то почуяв своим звериным чутьём, вскинул автомат и тут же упал, сбитый могучим ударом бывшего ротмистра. Однако на спуск нажать всё же успел. Веер пуль ушёл куда-то в сторону. Я поменял магазин и прошёлся по лежащим полицаям, делая контрольные выстрелы в голову. Мельком взглянув на Домнина я резко остановился. Он стоял в полном ступоре, глядя в сторону дома. Посмотрев в ту же сторону я увидел ничком лежащую на крыльце, раскинув в стороны руки, мою рыжеволосую лисичку. Домнин взвыл раненым зверем и бросился к дочери.