Глава 19. Между жизнью и смертью. Возвращение

За последнее время я несколько раз был на грани жизни и смерти, но лишь сейчас понял, насколько хрупка эта грань. Николай крепко сжал меня в своих объятиях, так что аж рёбра затрещали.

— Жив, чертяка! — радостно оскалился он, прекратив свои попытки раздавить меня, — Мы уже надежду всякую потеряли тебя живым увидеть. Заставил ты всех поволноваться. А Таньке сейчас в её положении волнения противопоказаны.

— Кхе… — я откашлялся, — В смысле, в положении? В каком? — я сразу не понял, о чём речь идёт.

— В том самом, — захохотал Николай, — Папашей скоро ты станешь, ну а я дядей.

Да уж, вот так новость. И как Танюшка сейчас там одна одинёшенька в таком состоянии? Видимо мои мысли отпечатались на лице, потому что Николай, хлопнув меня по плечу, сказал; — Не боись, одну её там не оставили. Её Нино Теймуразовна, супруга Лаврентия Павловича, к себе забрала и присматривает за ней. Так что тут можешь не волноваться.

— Извините, товарищ капитан, — раздался откуда-то сбоку довольно приятный голосок, — Нам аппаратуру нужно разворачивать.

Повернув голову я увидел миниатюрную девушку в камуфляже с висящим под мышкой "скорпионом".

— А вот сейчас командир нам и укажет что и как, — Николай кивнул в мою сторону.

— Извините, товарищ командир, — изящная ладошка лихо взлетела к пилотке, — Старшина Панкратьева, радист-шифровальщик. Направлена к вам для установления связи с Москвой. Укажите место для размещения узла связи.

— Геннадий Архипович, — позвал я начальника штаба, майора Пархоменко, — Выделите людей и организуйте всё.

Пока Николай пытался задушить меня в своих медвежьих объятиях, все тактично отошли в сторону. Теперь же я представил всех друг другу.

— Ну а это Гризли, в миру Домнин Вячеслав Александрович, — бывший ротмистр и Николай обменялись крепким рукопожатием. При этом Николай смотрел на Домнина с неподдельным уважением. Как я понимаю, он читал мой рапорт, отправленный самолётом. Кстати, о самолётах.

— Нормально всё, — успокоил меня Сазонов, — Долетели все, хоть и не без приключений. Все живы. Раненых детей отправили в лучший госпиталь в Москве. Твои подарки тоже уже в Москве и их изучают специалисты. Ну а за Гейдриха и оберста тебе отдельное спасибо скажет и Лаврентий Павлович и товарищ Сталин. Кстати, вас с товарищем Домниным, — при этих словах Гризли чуть заметно улыбнулся, — за уничтожение Гиммлера представили к званию Героев Советского Союза.

Спустя некоторое время состоялся сеанс связи с Москвой. Первым отправил свою радиограмму Николай, в которой подтвердил, что я это действительно я. Ха, такая вот игра слов. В ответ пришёл запрос о том, какими силами мы располагаем на данный момент. Я доложил, что сейчас в наличии полнокровный двухдивизионный стрелковый корпус, танковая бригада в составе трёх танковых полков (самоходки распределили равномерно по танковым полкам) и артиллерийский гаубичный полк. Ответа из Москвы ожидали более двух часов.

" Операция по деблокаде гарнизона Брестской крепости одобрена Ставкой. Впоследствии корпусу специального назначения занять оборону и удерживать Кобрин в течении месяца, либо до особого рапоряжения Ставки. Тов. Башкирову сдать командование корпусом и в кратчайшие сроки при первой же возможности прибыть в Москву. Иванов."

Показал полученную радиограмму своему штабу. Подпись под ней вначале вызвала недоумение. Какой такой Иванов? Пришлось Николаю объяснять, что это позывной товарища Сталина. Проняло. Все сидели с обалдевшим видом. О них, вчерашних пленных, знает САМ товарищ Сталин.

Командование корпусом передал генерал-майору Архипову. Операция "Брестский гамбит" должна была начаться ранним утром. Подразделения уже выдвинулись на рубежи атаки. А мы, посоветовавшись с лётчиками прилетевшего "Дугласа", решили вылетать сразу после начала операции. Жаль, конечно, что я не увижу лично окончания операции, но приказ есть приказ, да и каждый должен заниматься своим делом.

Николай, пока я занимался передачей дел, куда-то запропастился. Нашёл я его в радиоузле, устроенном в подвале школы, которую мы заняли под штаб. Он сидел напротив прилетевшей радистки и нежно, явно не как начальник подчинённую, держал её ладони в своих.

— Оль, может всё же полетишь с нами? — в голосе Николая слышались просящие нотки.

— Коль, ну что ты такое говоришь? — старшина Панкратьева даже не делала попыток забрать свои ладони из лап Николая. Было видно, что этих двоих связывают далеко не служебные взаимоотношения, — Как же я всё брошу? Это же дезертирство получится. И не беспокойся так за меня. У меня, между прочим, кроме этой уже четыре заброски было и тогда было гораздо опаснее. А тут все свои.

— Кхм..! — я кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Ладошки моментально исчезли из рук Николая, а радистка вскочила по стойке смирно, — Да не тянитесь вы так, Ольга. Вы ведь позволите вас называть по имени? Тем более, что я в некотором роде родственник вот этого человека, — я кивнул на Николая, — Он ведь в чём-то прав и вам действительно лучше улететь. Здесь найдётся кому поддерживать связь с Большой землёй. Если хотите, я вам просто прикажу и это уже не будет дезертирством, — Ох, лучше бы я этого не говорил.

Старшина Панкратьева окатила меня холодным взглядом.

— Извините, товарищ командир, у меня скоро сеанс связи, — она резко повернулась и уселась перед рацией, напялив на голову наушники. Казалось даже её спина излучала негодование. Я лишь пожал плечами и ушёл, оставив этих двоих наедине.

Самолёт стоял, готовый в любую минуту сорваться в небо. Двигатели были уже прогреты и мерно гудели. Я за руку попрощался со своими, теперь уже бывшими, однополчанами. С Гризли крепко обнялись. Бывший ротмистр расчувствовался и отвернувшись быстро смахнул слезу с глаза. Чуть в стороне Николай нежно прощался с Ольгой. Я показал комиссару в их сторону глазами и в ответ он коротко кивнул, мол, позаботимся. Я сделал шаг к самолёту, когда яркая вспышка ослепила меня и раздался грохот взрыва. Неведомая могучая сила вдруг подхватила меня и понесла по воздуху

— Обстрел, — подумал я. В спину что-то ударило со страшной силой и сознание померкло.

Интерлюдия. Татьяна.

Она сидела за столом и штудировала очередной учебник по хирургии, когда в груди вдруг резко кольнуло и показалось, что сердце сжали в холодных тисках. На лбу выступил холодный пот и Таня без чувств сползла со стула на пол. Домработница Берии, проходившая в тот момент мимо её комнаты, увидела её, лежащую на полу, и начала громко звать на помощь. Совместно с подбежавшим охранником и Нино Теймуразовной Таню бережно уложили на кровать. В этот момент она очнулась и прошептала непослушными губами;- С Мишей что-то случилось.

Татьяна уже знала, что её муж жив и воюет в тылу у немцев. Лаврентий Павлович сказал, что он совершил какой-то подвиг и что его представили к званию Героя Советского Союза. А ещё Берия сказал, что скоро Миша вернётся в Москву и они, наконец-то увидятся. И вот сейчас она ясно почувствовала, что её любимый находится буквально между жизнью и смертью.

Пришедший доктор осмотрел её и, покачав головой, сказал; — Ну что же вы, голубушка, так разнервничались. Вам в вашем положении нервничать не положено. Тем более вы, как будущий врач, должны это и сами прекрасно знать. Вам о ребёнке надо думать. Так что оставьте все свои тревоги и дурные мысли и поспите. Сейчас для вас сон это лучшее лекарство.

Уснуть кое-как получилось, а вечером в её комнату зашёл Лаврентий Павлович.

— Татьяна, Михаил жив, но тяжело ранен. Перед самым вылетом начался артобстрел и ему осколком повредило позвоночник. Его уже доставили в Москву и сейчас оперируют в Центральном госпитале. Сам Николай Нилович Бурденко оперирует, а это человек с золотыми руками. По словам врачей состояние Михаила тяжёлое, но стабильное. Так что всё будет хорошо. А вы берегите себя. Как только разрешат врачи, думаю, мы с вами, Таня, вместе навестим вашего мужа в госпитале.

Сквозь серое вязкое ничто я чувствовал тряску, откуда-то из непомерно далёкого далека доносились непонятные голоса. Иногда накатывало забытьё и тогда даже те крохи сознания, что ещё теплились во мне, отключались. Боли я не чувствовал, было лишь ощущение, что тела у меня вообще нет. А может так оно и было и я просто умер? И вообще, сколько я уже здесь, в этой серой мгле? Минуту? Час? День? Вечность? Иногда серая пелена в сознании немного развеивалась и я вдруг ощущал, что мне в рот льётся какая-то жидкость. В такие мгновенья я вдруг понимал, что раз ощущаю это, то значит всё ещё жив. Я судорожно глотал, не чувствуя вкуса, и вновь погружался в серость. Порой меня куда-то несли и я словно плыл по волнам, иногда переворачивали и я краем сознания ощущал прикосновения. Иногда эти прикосновения приносили боль, но чаще от них становилось легче. Мыслей не было вообще никаких, лишь звенящая вязкая пустота.

Первое, что я увидел, когда пришёл в себя, была…темнота. В первое мгновение я даже испугался, что ослеп. Я даже ощутил волну адреналина, прокатившуюся по телу от осознания этого печального факта. Однако постепенно, когда глаза немного адаптировались, я начал различать отдельные предметы интерьера, которые попали мне в поле зрения.

Например абажур, свисающий с потолка. Всё же свет немного пробивался откуда-то у меня из-за изголовья. Я попытался вздохнуть с облегчением и. не мог. Всё тело было словно заковано в броню. Блин, да я даже пошевелиться не могу. Лишь спустя некоторое время я понял, что весь, от шеи до пояса, упакован в гипс. Это что же со мной такое приключилось? Я смог вспомнить только вспышку взрыва на аэродроме в Кобрине и сильный удар в спину и больше ничего. Боли я, как ни странно, не чувствовал. Впрочем я вообще своего тела ниже шеи не чувствовал. Это что, я теперь так и останусь на всю жизнь парализованный? Да ну её нафиг, такую жизнь!

Утром проснулся от звука шагов. Кто-то подошёл к изголовью и что-то там делал. Я слегка кашлянул, привлекая к себе внимание. Казалось бы такой пустяк, кашлянуть, а сил у меня это отняло столько, словно я вагон угля лопатой перекидал.

Тут же в поле зрения появилось женское лица. По видимому медсестра, о чём говорили белая шапочка на голове и белый же халат. Увидев, что мои глаза открыты и смотрят вполне осмысленно, она отпрянула и только звук быстрых шагов, почти бега, показали, что обладательница белого халата побежала докладывать о моём пробуждении.

Вскоре у моей кровати стоял довольно пожилой доктор и внимательно смотрел на меня через стёкла круглых очков.

— Да, батенька, напугали вы нас. Мы уж и не чаяли, что вы очнётесь. Вы, можно сказать, уникальный случай; четыре месяца пролежали без сознания.

Во, блин, делаю успехи. Что-то я с каждым разом всё дольше и дольше в отключке нахожусь. Пора прекращать эту порочную практику. Хотел в таком духе ответить доктору и не смог. Из горла вылетел лишь чуть слышимый хрип.

— А вот этого, молодой человек, не надо, — заметил мою попытку доктор, — Вы ещё слишком слабы, чтобы разговаривать.

Так что давайте так; я буду задавать вам вопросы, а вы мне глазами отвечайте. Если да, то один раз моргните, если нет, то дважды.

Во второй половине дня ко мне в палату пришли посетители. Кровать мне развернули и переставили и теперь я прекрасно видел дверь в палату. Кстати, палата по нынешним временам просто шикарная. Одно то, что она одноместная говорит о многом. И вот дверь открылась и в палату уверенным шагом вошла…Таня. Из-под накинутого на плечи белого халата отчётливо был виден уже довольно большой животик. Даже у меня, у старого циника, от увиденного защипало в глазах от счастья.

— Мишааа! — Таня, увидев, что глаза мои открыты, бросилась ко мне и заплакала, роняя слёзы мне на гипс. Увидев, что я силюсь что-то произнести, она склонилась ко мне, — Что, мой хороший?

— Я…те-бя…лю-б-лю…,- с огромным трудом смог чуть слышно прошептать я.

Буквально через пару минут в палату, в сопровождении уже знакомого мне доктора, вошёл Берия.

— Ну здравствуй, герой, — Берия сел на стул рядом с кроватью, — Перепугал ты тут всех и не один раз. Мы уж не чаяли тебя в живых увидеть и только вот Татьяна до последнего верила, что ты жив и вернёшься. Замечательная у тебя, Михаил Андреевич, супруга. Каждый день сюда приходила и ладно бы только рядом с тобой сидела, так она ещё и здешним врачам помогала. Твой доктор сказал, что если всё будет нормально, то через месяц-другой тебя выпишут долечиваться домой, так что придётся тебе тут ещё немного поскучать. Хотя скучать тебе точно не дадут. Как только все узнали, что ты хоть и раненый, но живой вернулся, так из посетителей целая очередь образовалась. Если доктор разрешит, то будут тебя навещать. Ты у нас теперь личность знаменитая. Тебе присвоено звания Героя Советского Союза, ну и ещё кое-какие награды полагаются, так что готовься, скоро тебя награждать приедут.

Пока Берия говорил, Танюшка сидела с краю кровати, держа мою руку в своей. В первое мгновение, когда она взяла мою ладонь, я вообще ничего не почувствовал, но потом словно иголки прошлись от кончиков пальцев и я смог чуть заметно шевельнуть ими.

— Доктор, Миша пальцами шевельнул, — почти шёпотом произнесла Таня.

— Ну вот видите, голубушка, значит, как я и говорил, динамика хорошая и ваш супруг скоро встает на ноги, — доктор взял мою вторую руку, — Ну-ка, попробуйте пошевелить пальцами на этой руке.

Я напряг все свои силы и смог слегка шевельнуть указательным пальцем.

— Да вы просто молодец, — доктор был доволен не меньше Татьяны, — так мы с вами скоро вполне сможем работать руками.

Ну а теперь, уважаемые, — он обратился к Тане и Берии, — я вас попрошу. Больному нужен покой. Теперь всё будет хорошо.

Руки нормально заработали у меня через полторы недели. Все эти дни Танюшка буквально сутками сидела возле меня. Брала какие-то свои медицинские учебники и читала, удобно расположившись на принесённом специально для неё кресле. Иногда о чём-то о своём, медицинском, спорила с моим лечащим доктором. Несколько за это время в палату во время обхода заходил человек-легенда, Врач с большой буквы Николай Нилович Бурденко. Это он провёл сложнейшую операцию, когда меня привезли ему на стол прямо с аэродрома. Пообщавшись с Татьяной, он отметил её хорошую теоретическую подготовку и дал несколько дельных советов. А ведь, если мне не изменяет память, в той моей истории он в это время лежал в больнице после инсульта. А здесь вполне бодро бегает. Видимо моё вмешательство в ход Истории изменило и его судьбу.

Не скажу что мне было скучно лежать. Танюшка, отучившись на своих лекциях в мединституте, приходила ко мне в госпиталь и сидела рядом со мной, штудируя свои конспекты. По моей просьбе она раздобыла подшивку газет начиная с начала войны. И вот в одном из номеров газеты "Красная звезда" от 6 сентября 1941 года на первой же полосе я увидел фотографии, от которых аж заскрежетал зубами. Это были снимки, сделанные ефрейтором Левичевым на лесном хуторе, где мы казнили карателей. На газетной бумаге, без какой-либо ретуши, были опубликованы страшные свидетельства зверств фашистов и их приспешников на оккупированной территории. Яма, полная расстрелянных и зарезанных мирных жителей и маленькая девочка, растерзанная нелюдями. Без статьи, без подписей под фото, без слов. Лишь ниже было напечатано стихотворение.

Если дорог тебе твой дом,

Где ты русским выкормлен был,

Под бревенчатым потолком,

Где ты, в люльке качаясь, плыл;

Если дороги в доме том

Тебе стены, печь и углы,

Дедом, прадедом и отцом

В нем исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад

С майским цветом, с жужжаньем пчёл

И под липой сто лет назад

В землю вкопанный дедом стол;

Если ты не хочешь, чтоб пол

В твоем доме фашист топтал,

Чтоб он сел за дедовский стол

И деревья в саду сломал…

Если мать тебе дорога —

Тебя выкормившая грудь,

Где давно уже нет молока,

Только можно щекой прильнуть;

Если вынести нету сил,

Чтоб фашист, к ней постоем став,

По щекам морщинистым бил,

Косы на руку намотав;

Чтобы те же руки ее,

Что несли тебя в колыбель,

Мыли гаду его белье

И стелили ему постель…

Если ты отца не забыл,

Что качал тебя на руках,

Что хорошим солдатом был

И пропал в карпатских снегах,

Что погиб за Волгу, за Дон,

За отчизны твоей судьбу;

Если ты не хочешь, чтоб он

Перевертывался в гробу,

Чтоб солдатский портрет в крестах

Взял фашист и на пол сорвал

И у матери на глазах

На лицо ему наступал…

Если ты не хочешь отдать

Ту, с которой вдвоем ходил,

Ту, что долго поцеловать

Ты не смел, — так ее любил,—

Чтоб фашисты ее живьем

Взяли силой, зажав в углу,

И распяли ее втроем,

Обнаженную, на полу;

Чтоб досталось трем этим псам

В стонах, в ненависти, в крови

Все, что свято берег ты сам

Всею силой мужской любви…

Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем,—

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Ты молчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат,

Пусть фашиста убил сосед,—

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят.

Раз фашиста убил твой брат,—

Это он, а не ты солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина,—

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей! (Константин Симонов) *

(* В РИ стихотворение Константина Симонова "Убей его!" (Если дорог тебе твой дом) было написано в июле 1942 года и опубликовано в газете «Красная звезда» 18 июля 1942 года — на следующий день после начала Сталинградской битвы.)

А ещё ниже стихотворения было фото с посажеными на кол карателями и на переднем плане крупным планом унтерштурмфюрер Вайгль с торчащим сбоку из шей остриём кола и хорошо читаемой табличкой на груди "и Аз воздам".

Не завидую я тем фрицам, которые попались под руку нашим бойцам, прочитавшим и увидевшим это. Про наши подвиги тоже были заметки, но только в сводках Совинформбюро. И про освобождение отрядом специального назначения под командованием тов. Ш. населённого пункта Посёлок, и про город и станцию Берёза, про спасённых из гетто евреев и вывезенных из-за линии фронта детях. Про освобождение от захватчиков города Кобрин писали как о крупной победе, а перечисление захваченных трофеев даже меня впечатлило, хотя я сам лично эти самые трофеи, что называется, руками щупал. Так же написали о том, что нами захвачен и доставлен в Москву ближайший сподвижник Гитлера, начальник Главного управления имперской безопасности, группенфюрер СС Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих. В одном из следующих номеров писалось об уничтожении отрядом специального назначения (без указания фамилии командира) окруживших Брестскую крепость фашистских войсках и выводе из окружения остатков героического гарнизона. Все защитники крепости, и живые и павшие, были представлены к орденам. Помимо наград всем защитникам были вручены отличительные знаки на грудь в виде щита и надписи "Брест" на нём. Семьям погибших награды и знаки вручили по месту жительства. Я отложил газету и с облегчением вздохнул. Значит задуманная нами операция "Брестский гамбит" прошла успешно.

Так же из газет я узнал, что Америка вступила в войну после нападения японских сил на американский флот в Пёрл-Харборе 7 декабря 1941 года. Тут всё было без изменений. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль, после получения достоверной информации от СССР о подготовке Германией химического удара по Советскому Союзу выступил с радиообращением, в котором публично пообещал залить германские города ипритом, если немцы применят химическое оружие на Восточном фронте. В Великобритании имеется большое количество химических бомб, которые англичане не преминут сбросить на Германию при необходимости.

Ну а потом медики разрешили посещения. И первыми, кто пришёл ко мне, были Николай и. Гризли-Домнин. На груди у последнего красовалась звезда Героя Советского Союза, орден Ленина и орден Красной звезды. Я вначале не обратил внимания на то, что он чуть-чуть как бы прячет левую руку, но присмотревшись понял, что кисти левой руки у бывшего ротмиста нет, а вместо неё протез.

— Вот оно видишь как получилось, — даже с каким-то смущением произнёс ротмистр, — Получается нас с тобой, Михаил, одним снарядом обоих приголубило. Мне вот осколком руку срезало, я даже и не понял сначала. Только увидел, как тебя отбросило и хотел тебя подхватить, а никак, подхватывать-то и нечем. Так вместе с тобой самолётом в Москву и отправили. А тут уже зашили, подлечили, да вот, видишь, наградили. Наталья с Оксаной тебе кланяться велели. Да вот дочка тебе передала, — с этими словами Домнин протянул мне сложенный вдвое лист бумаги. Развернув его я увидел детский рисунок, на котором цветными карандашами была нарисовано яркое летнее Солнце, разноцветная радуга и развивающееся Красное знамя на самом её верху.

— Вот спасибо, Вячеслав Александрович, и тебе и Оксаночке. Поцелуй её за меня. Скажи, что рисунок очень понравился, — если честно, то я даже прослезился. Настолько это было трогательно.

— На родину я решил с семьёй податься, в Златоуст, — Домнин как-то виновато опустил голову, — Брат мой младший так там и живёт. Уважаемый человек, старший мастер на заводе. Написал я ему письмо, как из госпиталя вышел, да ответ получил. Ждёт он меня с семьёй к себе. Так что уеду я скоро.

— Ну да даст Бог, свидимся, — жалко, конечно, было расставаться, — Я если буду в Белорецке, так непременно и к вам заеду, а кто из вас в Москву выберется, так адрес мой знаете. Ну и пишите, если что. Вдруг проблемы какие или ещё что. Всегда помогу чем смогу. Да и просто пишите, как вы там устроились, как живёте-поживаете.

От Николая узнал о том, как развивались события после моего ранения. 45-ю пехотную дивизию вермахта, окружившую Брестскую крепость, уничтожили почти полностью. Им и так не слабо досталось от нескольких дней почти непрерывной бомбёжки, а тут ещё и, вроде бы их собственные, немецкие танки и самоходки, проутюжили занимаемые позиции. Из всего гарнизона крепости, на 22 июня насчитывающего более 7 тысяч личного состава, в живых осталось 926 человек.

Измученные, измождённые, почти все раненые, но не побеждённые. В корпусе даже сама собой сложилась традиция первыми отдавать им воинское приветствие, не взирая на звания. Часто командир первым козырял идущему навстречу рядовому. (Эта традиция впоследствии распространилась на всю армию после того, как генерал-армии Жуков первым откозырял сержанту со знаком щита на груди). Из Бреста в качестве трофеев вывезли четыре 210-мм мортиры с запасом снарядов по 30 выстрелов на каждую. Обе сверхтяжёлые 600-мм самоходные мортиры "Карл" были разбиты нашей авиацией. Брестский железнодорожный узел был полностью уничтожен.

Кобрин корпус удерживал до середины октября. Взбешённые немцы непрерывно штурмовали город. Оборона Кобрина сорвала планы противника по захвату Минска и наступлению на Москву. Передовые части гитлеровцев испытывали постоянную нехватку боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Да и с пополнением было всё печально. Естественно Рокоссовский не мог не воспользоваться передышкой и кое-где отбросил противника подальше от города, заняв более выгодные позиции, а кое-где ещё больше укрепил оборону.

Однако и немцы далеко не дураки. 2-я танковая группа под командованием Гудериана прорвала оборону советских войск в районе Витебска и ударила на Смоленск. Одновременно с южного фаса Минского выступа на Смоленск через Бобруйск и Могилёв ударила 3-я танковая группа под командованием Германа Гота. На какое-то время минская группа войск Западного фронта оказалась в полном окружении.

Там, у стен древнего русского города разыгралось крупнейшее танковое сражение. Стоящие во вторых и третьих эшелонах танковые корпуса, оснащённые в основном новейшими танками и САУ и сведённые в две танковые армии лоб в лоб столкнулись с немецкими Панцерваффе. Три недели непрерывно и днём и ночью шли ожесточённые бои. Потери с обеих сторон были страшные. И всё же наши новые танки показали себя блестяще, а САУ вообще были королевами поля боя, практически неуязвимыми для немецких танковых пушек и противотанковых орудий.

Здесь же под Смоленском произошло первое массовое применение ударных вертолётов непосредственно над полем боя. Немцы были шокированы. Прямо во время танковой атаки на их боевые порядки с воздуха обрушился смертоносный удар неизвестных им летательных аппаратов. Ну а "шершни", как их повсеместно стали называть в войсках, прикрытые сверху истребителями, отлично справились со своей задачей. И хотя потерь, и не маленьких, избежать не удалось, дело своё они сделали. Залпы НУРСов и пулемётно-пушечные очереди уничтожали танки и бронетехнику, выкашивали целые подразделения пехоты, наводили ужас на тыловые подразделения и штабы. Плюс ко всему работала и привычная авиация. Так что жарко было не только на земле, но и в небе.

В самый разгар сражения, когда даже один брошенный в бой батальон мог изменить ход битвы, в тыл наступающей 3-ей танковой группы Гота в направлении на Бобруйск ударил, державший до сих пор оборону в Кобрине, корпус специального назначения, как его именовали во всех документах. Итогом сражения стал полный разгром Гота, сам он был тяжело ранен и вывезен в Берлин самолётом. Гудериан, из-за понесённых потерь не в силах не только продвигаться дальше, но и просто удерживать занятые рубежи, вынужден был откатиться назад под непрерывными ударами с воздуха. Во время одного из таких ударов он пропал без вести.

В целом конфигурация линии фронта не изменилась. Немцы смогли удержать позиции, а у наших сил на развитие наступления уже не было. Да и, что греха таить, опыта тоже ещё не было.

— Корпус потерял две третьих личного состава и почти все танки, — с горечью произнёс Николай, — Погибли командир корпуса генерал-майор Архипов и комиссар Богданов. Сейчас они на переформировании и переподготовке здесь, неподалёку от Москвы в Подольске. Теперь это будет бригада специального назначения.

Долго пообщаться нам не дали. Пришедшая санитарка выпроводила Николая и Домнина из палаты. Хотя долго побыть в одиночестве мне не дали. Спустя часа два вместе с приехавшей с учёбы Татьяной в палату ворвался человек-вихрь, ураган под названием Чкалов.

— Мда, красавец, — констатировал он, — Ну, здорово, что ли, дружище. Эх, и обнять тебя никак. Мы же тебя чуть было не похоронили. Никто же не чаял тебя живым увидеть. Одна Татьяна верила и ждала.

Глядя на смахнувшую слезу Таню я вдруг вспомнил строки, которыми всю свою жизнь восхищался. Не знаю только, написал ли уже их автор или нет, но здесь были те, кто знал кто я и откуда, так что у них вопросов не возникнет. И я, глядя на мою любимую, прочёл;

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой,-

Просто ты умела ждать,

Как никто другой. (Константин Симонов)

(Автор преклоняется перед этими Великими строками)

Ну а после Валера рассказал, как идут дела в Центре боевого применения армейской авиации.

— Представляешь, — Чкалов аж вскочил от переполнявших его эмоций, — приказали организовать переподготовку личного состава целого полка. Ну ладно, думаю, подготовим. Тем более что инструкторов сейчас хватает. Выхожу на построение, а там сотня девок стоят в строю и на меня пялятся. Вот ей богу сбежать хотелось. А Маринка Раскова*, зараза такая, стоит и лыбится. И ведь не предупредила меня о том, что за курсанты у нас будут. Так что теперь у нас не Центр боевого применения, а бабий цветник. У меня даже инструктора перестали на фронт проситься. Даже Сёмка твой перестал каждый день нудеть и просить отправить его в действующую армию. Зазноба у него теперь появилась среди курсанток. В общем решили сформировать один штурмовой полк и один транспортный.

(* Марина Михайловна Раскова- советская лётчица-штурман, майор Военно-воздушных сил Красной армии, одна из первых женщин, удостоенная звания Герой Советского Союза. Когда началась Великая Отечественная война, Раскова использовала своё положение и личные контакты со Сталиным, чтобы добиться разрешения на формирование женских боевых авиационных частей. Были сформирована авиагруппа из трёх женских авиаполков: 586-го истребительного (Як-1), 587-го бомбардировочного (Пе-2) и 588-го ночного бомбардировочного (По-2), последний носил неофициальное название — «Ночные ведьмы».)

А через два дня дверь палаты открылась и в неё вошла целая делегация, во главе со Сталиным. Если честно я не помню из истории, награждал ли кого Сталин лично, да ещё в госпитале. А я вот удостоился, так сказать. После почти 15-ти минутной речи Сталина на меня буквально посыпался дождь из наград. За уничтожение Гиммлера мне присвоили звание Героя Советского Союза и вручили медаль Золотая Звезда и орден Ленина, за организацию боя при нахождении в окружении численно превосходящих сил противника, за совершённый бронетанковым соединением глубокий рейд в тыл противника, в результате которого противнику нанесён чувствительный удар, обеспечивающий успешное выполнение армейской операции Михаил Иванович Калинин вручил мне орден Суворова II степени, за добытые сведения о подготовке немцами применения химического оружия и за образцы этого оружия я получил орден Красного Знамени, ну и за Гейдриха мне вручили ещё один орден Ленина. Мда, иконостас получился, я бы сказал, солидный. Самое интересное, что все больше поздравляли присутствующую здесь же Татьяну, чем меня.

Я уже много раз замечал, что когда я в сознании, процесс заживления и выздоровления идёт очень быстро. Вот и сейчас уже через месяц я вполне нормально шевелил ногами, не чувствуя ни боли ни дискомфорта. После долгих споров с меня всё-таки сняли уже осточертевший гипс. Блииин! Первое впечатление было; " оденьте гипс обратно". Было такое чувство, что я сейчас просто переломлюсь как тростинка. Однако не переломился и к вечеру чувствовал себя вполне нормально, а с утра начал потихоньку пытаться сесть, что, как ни странно, у меня получилось. Правда вспотел при этом так, словно пробежал километров десять по жаре. Отдохнув повторил попытку. Получилось лучше. И с каждым разом я чувствовал, что движения становятся всё увереннее и увереннее. Надо будет попробовать встать на ноги. Тем более что стимул у меня есть просто огромный. Танюшку положили в больницу. По времени уже скоро на свет должен появиться маленький человечек и я очень хотел встретить мою любимую на своих ногах.