Глава 3. Откровенный разговор. Клад

Солнечный луч пробился через занавеску и упорно мешал мне спать. Вот ведь напасть. Так и придётся вставать. Но как же не хочется подниматься из мягкой и чистой постели. Тут я поймал себя на мысли, что в этом времени я первый раз просыпаюсь в нормальной постели и в нормальной кровати. Эх, хорошо. А то всё либо жёсткий топчан в каморке у Фёдора, либо не менее жёсткие нары в камере НКВД. После нашего спасения пришлось ещё три дня провести в, ставшей уже чуть ли не родной, камере, до установления, так сказать, личности. Правда эти дни провёл даже с некоторым комфортом. Выдали и матрас и пару одеял и медицинскую помощь оказали. Пришедший доктор лишь покачал головой, глядя на мою физиономию, больше похожую на реквизит из фильмов-ужаса, и намазал её какой-то вонючей мазью, посоветовав не обтирать её пока не впитается. Потом уже Ринат Гареев, наш спаситель, принёс какое-то снадобьё, как он сказал, народное, но от этого не менее вонючее. Как бы там ни было, но к моменту выхода на свободу лицо приобрело вполне человеческий вид. Во всяком случае встречные прохожие хоть и оборачивались вслед, но не шарахались в стороны. Так, не спеша, в сопровождении Фёдора и Рината, доковыляли до довольно большого пятистенника с высоким каменным полуподвалом и широкими воротами, за которыми оказался просторный двор с надворными постройками. В моё время на этом месте частных домов уже не было. Где-то примерно на этом месте будет стоять детский сад. Или теперь уже не будет?

Пока не спеша шли до дома Фёдора, где мне выделили для проживания целую комнату, как выразился Николай "чтобы на виду был", я жадно смотрел по сторонам, пытаясь угадать, где и что будет построено в будущем. Помогали оставшиеся в 21ом веке ориентиры. Водонапорная башня, Башкирская гимназия, в этом времени педагогическое училище; ориентируясь по ним более менее смог определиться. Конечно город изменился за этот, почти, век, но оставался вполне узнаваемым. А заводской гудок был таким родным, что, прикрыв вдруг заслезившиеся непонятно из-за чего глаза, я ощутил себя дома. Дом, теперь мой дом здесь. И моя задача сделать так, чтобы этот дом был как можно более крепким.

Откуда-то донёсся умопомрачительный запах чего-то вкусного и домашнего. Бросил взгляд на часы. Почти 8 часов утра. Пора вставать. Судя по звукам из кухни Татьяна уже давно на ногах. Вчера, когда меня привели в этот дом, она первым делом принялась осматривать мои раны и синяки и тоже намазала какой-то мазью. Похоже это уже входит у всех в правило мазать мою физиономию разными вонючими субстанциями. Потом мы с Фёдором были накормлены вкуснейшим ужином и напоены чаем с лепёшками. Чуть погодя пришёл Николай и мы там же на кухне продолжили нашу, начатую ещё в камере, беседу.

— Я так думаю, что пришло время поговорить обстоятельно в спокойной обстановке, — Николай чуть склонив голову внимательно посмотрел мне в глаза. Как же хорошо я помнил этот его взгляд. Ещё там, в моём времени это означало только одно; говорить придётся правду и только её. Да и не было желания у меня врать.

— Я тоже так думаю. Пора поговорить. В первую очередь вам нужно знать, что скоро начнётся война. 22 июня 1941 года Германия без объявления войны нападёт на СССР. Война будет страшная. Немцы дойдут до самой Москвы и только благодаря неимоверным усилиям будут отброшены от столицы. И не надо лапать кобуру, — на всякий случай предупредил я

Николая, рука которого непроизвольно опустилась на оружие, — Пристрелив меня ничего не изменишь.

— А с тобой, стало быть, изменишь? — затянувшись самокруткой спросил Фёдор.

— Со мной больше шансов что-либо изменить. Во всяком случае если в ходе войны мы потеряем не почти 30 миллионов человек, а хоть на чуток меньше, то можно будет сказать, что жизнь прожил не зря.

— Сколько!? — одновременно спросили оба мои собеседника, вставая при этом из-за стола. Почему-то показалось, что сейчас меня будут бить.

— 30! Миллионов! Человек! — с нажимом разделяя слова ответил я, — и большинство из них это мирные жители.

Николай с Фёдором с минуту молча мерились взглядами, словно решая, что им делать с этим пришельцем из будущего, которое оказалось не таким уж и радостным, а потом всё так же молча уселись обратно. Фёдор мотнул головой куда-то в сторону печки и Николай, перегнувшись через спинку стула, достал откуда-то довольно объёмную бутыль с прозрачной жидкостью и плотно притёртой деревянной пробкой. Тут же на столе появились три гранёных стопки. Разлив в каждую до верха, Фёдор молча расставил стопки перед каждым. Так же молча выпили крепкий и прозрачный как слеза самогон.

Огненная жидкость прокатилась по пищеводу и растеклась пламенем по сосудам. Как по волшебству в руке появился кусок чёрного хлеба со шматом сала сверху. Обведя нас взглядом, Фёдор разлил по второй. Выпили, закусили. Николай выложил на стол коробку с "Казбеком" и кивком предложил угощаться. Фёдор взял папиросу, я воздержался. В том времени я всё никак не мог бросить курить, так что здесь даже начинать не буду. Кухня наполнилась клубами табачного дыма.

— Надо же что-то делать! — Николай с силой раздавил недокуренную папиросу в пепельнице, — Надо предупредить товарища Сталина, правительство.

— Ты серьёзно думаешь, что Сталин не знал о войне там, в моём времени? Ему докладывали об этом многие. Называли различные даты, в том числе и точную, но он до самого начала войны не верил. Он до последнего надеялся, что немцы не посмеют нарушить подписанный ими Пакт о ненападении. Надеялся оттянуть начало войны и успеть провести перевооружение армии, — я вздохнул, — А скольких из тех, кто докладывал о сроках начала войны отправили на лесоповал, а кого-то и расстреляли как паникёров. Так что не поверит товарищ Сталин ни вам, ни мне, пока не убедится в точности моих сведений.

— И что ты предлагаешь? — спросил Николай.

— Я предлагаю для начала выйти на Берию. Он вскоре станет наркомом и правой рукой Сталина. Если мне поверит Берия, то и Сталина убедить будет значительно легче, — я непроизвольно взял из коробки папиросу, покрутил её в пальцах и положил обратно. Раз уж решил, то и не надо начинать, — Я напишу несколько писем с подробным описанием ближайших событий. Первое будет анонимным и от того, какой будет реакция на написанное, будет зависеть дальнейшее сотрудничество. Либо я открою свою личность, либо я и дальше буду отправлять анонимные послания. Нужно только определиться с каналом доставки писем. Глупо все их отправлять отсюда.

— Ну с тем, откуда письма отправлять, мы определимся. В крайнем случае придётся задействовать для этого того же Гареева. Он товарищ не болтливый и лишних вопросов задавать не будет. Оформлю ему командировку в ту же Уфу и оттуда и отправим, — Николай принимал решения как всегда быстро, — Сам то чем думаешь заниматься?

— Есть у меня кое-какие мысли. Хочу построить вертолёт или, как его ещё называют, геликоптер. Сейчас работы над такими машинами ведутся в Германии и Америке, да и у нас что-то подобное пытались сделать не так давно. В будущем они станут основой армейской авиации и будут осуществлять как непосредственную воздушную поддержку войск на поле боя, так и десантные, транспортные и спасательные операции. В общем незаменимая, а в ряде случаев, единственная, способная выполнить задачу винтокрылая машина.

— И ты сможешь это сделать? — разливая по стопкам содержимое бутыля спросил Фёдор.

— Уверен что смогу. Опыт кое-какой в этом есть. Тут главная проблема это двигатель. Может понадобится помощь в выходе на местный аэроклуб. Они должны знать, где можно раздобыть хотя бы не до конца убитый двигатель от У-2. Ну и чертёжные принадлежности понадобятся. А то у меня вообще ничего нет.

— Ну с чертёжными принадлежностями тут я тебе помогу. Есть у нас на службе такие. Конфисковали пару лет назад, да так и лежат, пылятся. А вот с двигателем это да, надо на ОСОАВИАХИМ * выходить, — Николай взял протянутую ему стопку, вторую пододвинул мне, — Ну, за авиацию!

(* ОСОАВИАХИМ- Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годы, предшественник ДОСААФа.)

Я от этой фразы захохотал. Он в этот момент так был похож на генерала из фильма "Особенности национальной охоты",что сдержаться не было сил. На меня уставились две пары недоумённых глаз. Проржавшись я объяснил, что один знакомый генерал любил выдавать такие же ёмкие и короткие тосты и с точно такой же интонацией.

Мои собутыльники лишь пожали плечами и, опрокинув в себя содержимое, смачно захрустели солёными огурчиками.

Взвесив на руке бутыль с остатками содержимого, Фёдор вздохнул и убрал её обратно за печь.

— А скажи-ка, мил человек, как вы там в будущем живёте-поживаете? Как мы поняли, в войне всё же победили?

— Всяко мы там живём-поживаем. Кто-то лучше, кто-то хуже. Кто как у Христа за пазухой, а кто в нищите. Войну мы, а вернее вы, выиграли, но уже мы проиграли мир, — я опустил глаза. А что тут ещё скажешь?

— Погодь! Это как это? — Фёдор подался вперёд.

— А вот так! — я посмотрел на Николая, — ты пистолет положи куда подальше, а потом я буду рассказывать.

— Это ещё зачем? — удивился он.

— Ты сделай как говорю. Потом поймёшь зачем это.

Николай пожал плечами, но свой ТТ из кобуры вытащил и, встав из-за стола, положил на полку.

— Ну, рассказывай, что там у вас в будущем такого страшного.

— СОВЕТСКОГО СОЮЗА БОЛЬШЕ НЕТ!

— ЧТООО?! — Фёдор с Николаем оба вскочили, — Да я тебя, контру..!- Николай схватил меня одной рукой за грудки, а другой зашарил по пустой кобуре. Всё же правильно я заставил его убрать подальше пистолет. Откуда-то сбоку выскочила

Татьяна и буквально повисла на брате, — Колька! Немедленно прекрати! Сейчас же отпусти Мишу! Ишь, чего удумал!

Я невольно расплылся в улыбке. Мишу. Это из уст Татьяны прозвучало так тепло и по домашнему. А как она храбро бросилась защищать меня от родного брата. В этот момент в себя пришёл Фёдор и бросился между нами, оттесняя красного от бешенства Николая.

— Цыц, Колька! Он то тут при чём?! — ему всё же удалось разжать стальную хватку племянника. Николай как-то даже сдулся и тяжело сел на стул.

— Как же так? Как же так? — бормотал он, глядя в пустоту.

— Подслушивала? — Фёдор строго посмотрел на Татьяну.

— Не хотела, да пришлось, — она даже взгляда не отвела, — вы же громко говорите. Тут не захочешь, так услышишь.

— Всё, что слышала, забудь! — буквально печатая каждое слово сказал Фёдор, — И чтоб ни одна живая душа даже намёком не узнала. Поняла? — Татьяна часто закивала головой, — Ну а ты говори дальше, раз уж начал, — он кивнул мне.

— Таня, может не надо тебе это всё знать? — я искренне посмотрел на девушку, — Пойми, это такие знания, с которыми можно легко очутиться в самом глубоком подвале. Обладать ими опасно для жизни. Они, — я кивнул на Фёдора и Николая, — свой выбор сделали. Я бы не хотел, чтобы с тобой случилось что-либо плохое.

— Я понимаю, какая это ответственность и опасность, — Татьяна расправила плечи, — От меня никто ничего не узнает. Пусть хоть пытают, я никому ничего не скажу.

Николай едва заметно хмыкнул. Уж он то, может и не знал лично, но точно догадывался, как можно заставить человека говорить. Я вздохнул. Ну что ж, каждый сделал свой выбор. И я рассказал о Победе в 1945 году, о том, как новый руководитель государства, пришедший после Сталина, обвинил предшественника во всех мыслимых и не мыслимых грехах, о последующих взлётах и падениях, о перестройке, разрушившей всю экономику, о 91-ом годе, когда несколько предателей, наплевав на волеизъявление народа, буквально разорвали Союз на части, о снятом с флагштока Кремля Красном Знамени и поднятом триколоре, о "лихих" 90-х, когда фактически правили страной бандиты, о том, что на момент моего ухода все наиболее значимые отрасли и предприятия фактически находились в той или иной степени под контролем кучки олигархов. К концу моего монолога мужчины сидели со сжатыми кулаками, а Татьяна платочком утирала слёзы.

— Твою мать! — Фёдор едва не сплюнул на пол, — И бутылку убрал уже. Танька, подай-ка там, за печкой.

Вкуса крепчайшего самогона, по моему, ни Фёдор, ни Николай не почувствовали. Таким было потрясение от услышанного.

— И что теперь, всё за зря? — Николай до бела сжал кулаки.

— Ну почему за зря? Это история того, другого мира. Всё, о чём я рассказывал ещё не произошло и в наших силах всё изменить. Как поётся в нашем, пролетарском Гимне " Мы наш, мы новый мир построим…". Вот мы и будем его строить, — как можно увереннее сказал я. Хотя, если честно, даже не представляю как повернуть эту махину, под названием История, на другие рельсы. И куда эти рельсы, в случае если получится, приведут нас всех.

— Хороши строители, ничего не скажешь, — усмехнулся Фёдор, — Ну вы двое ещё куда ни шло, я увечный, да девчонка. Много мы такой артелью понастроим.

— Главное начать, а там и увидим.

Такой вот разговор состоялся у нас накануне. Засиделись допоздна. Моим собеседникам было интересно услышать о будущей жизни, о технике. Татьяна спросила, знаю ли я сколько они все проживут.

— Знаю, но не скажу. Тем более что про Фёдора мне ничего не известно. Я даже не знал о его существовании.

— Но почему? Ведь мы бы точно знали, что успеем сделать в жизни, а что нет.

— Ну вот представь себе, что тебе сказали, что ты проживёшь сотню лет. Ты, уверовав в это, теряешь всякую осторожность, лезешь в самое пекло и в итоге вскоре погибаешь. Или наоборот. Тебе сказали, что ты через месяц умрёшь. Ты запираешься дома, никуда не выходишь, ни с кем не общаешься и не совершаешь какой-то поступок, совершить который было тебе предначертано. И где-то кто-то, допустим, гибнет и у него не рождается ребёнок, который должен был совершить великое открытие, спасшее всё человечество. В этом вопросе всё очень сложно, так что пусть всё идёт так, как должно, тем более мир теперь будет меняться.

Поняла ли меня Татьяна? Надеюсь что да. Во всяком случае больше таких вопросов не задавала. А с утра что-то вкусное кашеварит на кухне. Пора и мне прекращать изображать из себя приложение к матрасу и вставать навстречу новому дню и новой жизни.

— Ой, Михаил, доброе утро! — улыбка Татьяны осветила кухню не менее ярко, чем утренний солнечный свет, — А я вот картохи свежей подкопнула и драников решила нажарить. Меня их готовить соседка баба Настя научила. Вкусные получаются.

— Доброе утро, хозяюшка, — я невольно улыбнулся в ответ, — что-то заспался я. Все уже по делам разбежались?

— Колька спозаранок на службу убежал, а дядя Федя в огороде картошку копать начал, пока погода стоит хорошая.

Фёдор нашёлся в огороде, где, опираясь на лопату как на костыль, довольно проворно подкапывал густые кусты картофеля.

— Бог в помощь!

— Ага, помогает. Без дела сидеть не даёт, — Фёдор облокотился на лопату и с прищуром посмотрел в мою сторону, — Отоспался чуток?

— Есть такое дело. Сам не ожидал, что столько просплю. Обычно привык рано вставать, а тут вот, — я развёл руками, как бы извиняясь.

— Ну так оно и понятно. После нар выспаться это первое дело, да ещё в баньке попариться. Ты, Миша, как насчёт баньки то?

— Всегда за. Правда там, — я мотнул неопределённо головой, — в последнее время особо не парился, сердечко пошаливать начало, а вот раньше, что называется, от парилки за уши не оттянешь.

— Так сейчас у тебя с сердечком всё в порядке, вон какой молодой лось, так что сегодня к вечеру попаримся. Сейчас Танька выйдет, мы с ней картоху сколь успеем подкопнём, днём на свою работу съезжу и истоплю. А то и сами тут займитесь баней. Где и что тебе Танька объяснит.

— А я на что? Неужто в стороне останусь? Так что давай, определяй мне фронт работ. Тебе самому-то как, копать или собирать удобнее?

— Мне удобнее на заваленке сидеть, да на молодых покрикивать, — Фёдор засмеялся, — но лучше я копать буду, а вы вдвоём собирайте. Да где её черти-то носят? — он слегка прикрикнул, чтоб в доме слыхать было.

— Она драники затеяла пожарить. Говорит, вкусные будут, — я невольно сглотнул слюну, вспомнив аппетитный запах на кухне.

— Нет, ну ты погляди! — усмехнулся Фёдор, — Эка она для тебя расстаралась.

— Это почему для меня? — не понял я, но Фёдор лишь хмыкнул и махнул рукой.

Картошку копать начали вдвоём. Где-то через пол часа нас позвали в дом завтракать. Драники были чудо как хороши. Фёдор ел, нахваливал и бросал насмешливые взгляды то на меня, то на племянницу, от которых она краснела. Только успели поесть и выпить по кружке чая, как под окнами остановилась телега, в которую была запряжена лошадка меланхоличного вида.

— Дядя Федя! — с телеги спрыгнул парнишка лет 15 и заорал на всю улицу.

— Чего тебе, оглашенный? Я же велел в обед приехать, — Фёдор высунулся по пояс в открытое окно.

— Мне батя велел после обеда в леспромхоз ехать за срезками, так что давай сейчас тебя отвезу, а то потом никак не смогу.

— Эх, ладно, иду, — Фёдор подхватил костыль и кряхтя встал с лавки, — А вы, молодёжь, тут уж сами хозяйствуйте. Я до вечера задержусь. Картоху копайте, да про баню не забудьте.

После ухода Фёдора Татьяна быстро помыла посуду и мы вдвоём вышли в огород. За шутками и рассказом Татьяны о жизни в городе время летело незаметно и работа спорилась. Примерно часа через полтора от изгороди раздался довольно красивый певучий голос.

— Ой, Танька, а хто это у вас? Никак постоялец какой, али ещё хто? — у забора стояла красивая статная девица с внушительным бюстом, который всячески старалась подчеркнуть, и с глазами, как это говорят, с блядинкой, — Здрасти, — увидев, что я обратил на неё внимание, девица расплылась в улыбке до ушей.

— День добрый, — только и успел произнести я, как в разговор вступила Татьяна, при этом едва не шипя как кошка.

— Чего тебе, Зинка? Иди куда шла и не мешай людям работать.

— Так я, может, до вас и шла. Вот с постояльцем вашим познакомиться, да за покупками в наш коопторг пригласить. Может ему папиросы надо, а у нас только завоз был. Да и другого чего для мужчин есть, — при этих словах бюст заметно колыхнулся.

— Благодарствую, но папиросы мне без надобности, — поспешил я ответить, так как видел, что Татьяна готова буквально взорваться, — не курю я. Ну а насчёт остального, то там видно будет. Может и зайду что прикупить.

— Так вы заходьте. Любого спросите, где наш магазин находится, так вам скажут. Меня Зинаида зовут. А вас?

— Михаил, — я слегка кивнул головой.

— Так вы заходьте, Михаил. Я вас буду ждать, — Зина победно улыбнулась и пошла вдоль улицы, выписывая бёдрами так, что едва не снесла ими пробегавшего мимо пацанёнка.

— Зинка-шалава, — зло прошипела Татьяна.

— Да не обращай на неё внимания, — махнул я рукой, — Любопытная она только очень.

— Ага, любопытная. Ни одного более менее стоящего мужика мимо себя пропустить не может. Говорю же, шалава, — моя напарница по сельхозработам просто пылала от праведного гнева.

— Ну вот видишь. Сама же говоришь, что стоящего, а я то побитый весь, будто забулдыга какой. Глянешь, так чистый вурдалак

— Да ты…ты… ты такой…вот… — Татьяна не нашла слов и замолчала, покраснев при этом.

— Да брось ты. Обычный я. Давай лучше ещё парочку рядков выкопаем и баней займёмся. А то Фёдор вернётся, а мы ничего не сделали.

Фёдор вернулся ближе к вечеру, когда уже во всю смеркалось, с какой-то весёлой злостью. С подводы, на которой он приехал, к воротам полетели пара объёмных тюков и свёрнутый матрас.

— Ты чего это разбушевался? — я как раз вышел из бани, которую пропаривал перед помывкой.

— А всё, уволили меня. Как только нас арестовали, так завхоз, вражина, своего родственника пристроил на моё место. Не ждал, что я вернусь. Думал всё, в Сибирь меня упекут. Да вот хрен вот ему, — Фёдор, похоже, слегка принял на грудь, — Хотел было рожу ему раскатать в блин да потребовать своё место назад, да больно родственника его жалко. Нормальный, вроде, мужик, семейный. Плюнул я на них, да расчёт взял. Так что принимайте постояльца. Пару-тройку дней отдохну, по дому дела кое-какие переделаю и пойду в артель к Филиппычу устраиваться. Давно он меня уже к себе зовёт.

— Да какой же ты постоялец, дядя Фёдя, — Татьяна выскочила на шум из дома, — твой же дом, так что живи на здоровье. Я сейчас тебе в комнате постелю, а завтра сам выберешь где тебе удобнее.

Баня удалась на славу. Фёдор, совместно с пришедшим со службы Николаем, в четыре руки исхлестали меня вениками так, что ноги не держали. Зато после, когда сидели, остывая, в предбаннике и пили ядрёный квас, почувствовал себя заново родившемся. Как говорил (или только ещё скажет?) товарищ Сталин, жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи.

Со службы Николай принёс обещанные чертёжные инструменты, логарифмическую линейку, пользоваться которой в своё время нас, оболтусов-студентов, научил старый преподаватель сопромата в университете, и десяток листов белой бумаги примерно нулевого формата. Качество бумаги, конечно, не очень, но на безрыбье сойдёт и такая. На следующий день я с утра попытался, было, помочь докопать картошку, но был изгнан с огорода со словами, что и так почти всю накануне выкопали, а мне надо заниматься серьёзными делами, а не в земле ковыряться. Тем я и занялся. И тут меня ждало первое и достаточно приятное открытие. Оказывается я прекрасно помнил все расчёты, что мы делали, когда строили вертолёты в моём будущем, все чертежи были будто бы перед глазами и вся документация времён работы в Кумертау на вертолётном заводе тоже будто вчера прочитана. Нет, память не стала абсолютной, как у большинства попаданцев из книг, она стала ярче, что ли. Стоило слегка поднапрячь извилины и в голове всплывало, казалось бы, давно забытое. И вот на лист ватмана (буду так называть) легла первая линия, а на отдельном листе появились первые строчки расчётов.

Я так увлёкся, что пришёл в себя, когда кто-то чуть заметно тронул меня за плечо. За моей спиной стояла Татьяна и с каким-то благоговением смотрела на не совсем ей понятные линии и столбики цифр. За окнами смеркалось. Это что же, я весь день проработал? Только тут я почувствовал, что настолько проголодался, что слона бы съел.

— Миша, идёмте ужинать, — Татьяна с некоторой тревогой посмотрела на меня, — Вы так заработались, что обедать не смогли до вас достучаться.

— Так, Таня, во первых давай на ты, хорошо, — и дождавшись кивка от девушки, сопровождавшегося радостной улыбкой, продолжил, — а во вторых, в следующий раз не бойся меня отвлечь, а то я человек увлекающийся и могу так и сутки напролёт сидеть.

На то, чтобы восстановить в памяти и перенести на бумагу расчёты и чертежи "Птаха" ушло пять дней. В качестве силовой установки я собирался использовать двигатель М-11, какие устанавливали на самолёты У-2. По весу и мощности он практически не отличался от двигателя, снятого нами в своё время со старой "восьмёрки" и приспособленного на нашу вертушку. Да и освоен хорошо этот авиамотор промышленностью. Расположение пилота и пассажира оставил тандемным. В отличии от вертолёта из будущего на проектируемом мной было сдвоенное управление, что позволяло проводить обучение пилотированию и предусмотрена установка пары пулемётов. Заодно набросал эскизы следующей модификации, больше похожей внешне на вертолёт Сикорского R-4, только с возможностью принять на борт кроме пилота ещё и пять пассажиров или груз соответствующей массы. Если первый был прототипом боевого ударного вертолёта, то второй должен был стать прообразом транспортных и десантных машин. И вот когда чертежи были закончены я вдруг осознал, что в этом времени купить те же трубы и раздобыть сварочный аппарат практически невозможно. Во всяком случае мне, как частному лицу. Да и покупать, собственно, не на что. Живу здесь на полном пансионе совершенно бесплатно. И тут меня буквально пронзила мысль, а на какие средства, собственно, мы живём? Если только на денежное довольствие Николая, но не думаю, что оно настолько большое, чтобы содержать, помимо себя, ещё троих взрослых людей. Фёдор ещё не вышел на работу в артель, а у Татьяны возникли проблемы с трудоустройством в больницу. Пока она пряталась, спасаясь от ареста, на обещанное ей место взяли другого работника. Конечно главврач пообещал взять её на работу сверх штата, но пока ничего не получалось. Так что вопрос денег встал очень серьёзно. Пришлось даже поговорить на эту тему с Таней.

— Маловато денег, конечно, осталось, но ничего, до Колиной получки дотянем, — с оптимизмом ответила она, — Правда маслица постного надо бы купить, но ещё есть немного. Да и картошку выкопали, так что проживём. А не хватит, так у меня есть немного. Я себе на отрез на платье откладывала, так что при нужде возьму оттуда, а платье к весне сошью.

После этих слов я вышел во двор с пылающим от стыда лицом. Хорошо устроился, дармоед, сытно! На всём готовеньком! Люди в этом времени и так живут, мягко говоря, не богато, а тут ещё и я нарисовался. Захотелось, буквально, завыть от отчаяния. Прям хоть иди и клад ищи срочно. Клад? КЛАД!!! Чёрт, как же я мог забыть? Ведь когда-то давно, ещё в годы моей юности, моя тётка, одна из старших сестёр моей матери, а их в семье было 11 детей, рассказывала, как буквально сразу после войны она, восьми-летняя девчонка, с подружкой ходила в лес за грибами и в распадке между камней, нашла закопанный большой чугунок, доверху набитый золотыми монетами. Буквально за неделю до этого был сильный ветер, который повалил растущее рядом дерево и корни выворотили из земли сокровища. Ну да им, детям, было невдомёк, какую ценность они нашли, тем более что лукошки уже были полны грибов, а это куда более нужная вещь, чем какие-то жёлтые кругляшки. Ведь грибы можно съесть, а кругляшки не вкусные. Взяли с собой по паре монет, чтобы похвастаться перед другими своей находкой и поиграть, да пошли домой. Уже на следующий день монеты увидел отец и начал расспрашивать о том, где она их взяла. Со старшими сыновьями, прихватив соседа, с чьей дочерью она ходила по грибы, они перерыл в том распадке всё, но ничего больше не нашли. Видно было, что кто-то побывал там раньше их. Как потом рассказывала тётя Валя, она променяла полный чугунок золота на лукошко грибов. А те две монеты, что она прихватила, очень даже им помогли. Времена были голодные и каждая копейка была на счету*.

(* Реальный случай)

И ведь я знаю, где тот распадок. Тётя Валя, когда была ещё в силах, любила ходить в лес и вот однажды и показала мне то самое место и рассказала эту историю. Осталось как-то выбраться в лес и выкопать спрятанное там. Надеюсь, что клад был зарыт задолго до войны, иначе всё будет напрасно. Но если не сходишь, то и не проверишь. Решено, прямо завтра с утра и отправлюсь на прогулку в лес. Может что и накопаю.

Во дворе что-то мастерил Фёдор, мурлыча себе под нос немудрёный мотивчик. Наверное надо его с собой взять, вот только озаботиться лошадью с телегой.

— Федь, ты как насчёт по грибы сходить? — я присел на стоящий рядом чурбак.

— Тебя чего это в лес потянуло? — не отрываясь от своей работы спросил он, — Или грибов так захотелось? Так это тебе надо не со мной, а вон с Танькой идти. Она и места грибные знает. А из меня ходок, сам понимаешь, никакой. Да и веселей вам будет, — он хитро улыбнулся, — а то девка по нём сохнет, а он и ухом не ведёт.

— В каком смысле, сохнет? — наверное мои глаза стали размером с блюдца от удивления.

— Да в том самом, — уже откровенно заржал Фёдор, — она же нас с Колькой такими разносолами отродясь не потчевала, а тут что ни день, то чего-нибуть стряпает. И смотрит на тебя, что тот телятя на мамку. А ты всё не замечаешь. Но смотри у меня, обидишь племянницу, так не посмотрю кто ты и откуда.

— Ладно, с этим позже разберёмся. Ты мне скажи лучше, сможешь лошадь с телегой раздобыть?

— Подводу то? Это можно. У Пашки соседа попрошу. А ты это сколь грибов надумал набрать, что для них подвода нужна?

— А тебя до леса и обратно что, за спине тащить? — я деланно удивился, — подвода нужна, чтобы ты с комфортом ехал, да обратно может что привести нужно будет.

— Хм. Загадками говоришь, — Фёдор внимательно посмотрел на меня, — Ладно, на утро с подводой договорюсь.

С утра пораньше, закинув в телегу, на всякий случай, лопату, выехали в сторону леса. Путь пролегал вдоль заводского пруда в сторону местечка Крутой Дол. Именно там и был тот самый заветный распадок. По пути начал распрашивать Фёдора об артели*, в которую он собрался идти работать.

(* К 1953 году в СССР было 114 000 (сто четырнадцать тысяч!) артельных мастерских и предприятий самых разных направлений — от пищепрома до металлообработки и от ювелирного дела до химической промышленности. На них работало около двух миллионов человек, которые производили почти 6 % валовой продукции промышленности СССР, артелями и промкооперацией производилось 40 % мебели, 70 % металлической посуды, более трети всего трикотажа, почти все детские игрушки. В предпринимательском секторе работало около сотни конструкторских бюро, 22 экспериментальных лаборатории и даже два научно-исследовательских института. Более того, в рамках этого сектора действовала своя, негосударственная, пенсионная система! Не говоря уже о том, что артели предоставляли своим членам ссуды на приобретение скота, инструмента и оборудования, строительство жилья. Первые советские ламповые приемники (1930 г.), первые в СССР радиолы (1935 г.), первые телевизоры с электронно-лучевой трубкой (1939 г.) выпустила ленинградская артель «Прогресс-Радио». Единственным и обязательным условием было то, что розничные цены не должны были превышать государственные на аналогичную продукцию больше, чем на 10–13 %.)

— Артель то? — Фёдор затянулся самокруткой, — Называется "Металлист". Директором там Аркадий Филлипович Семавин, мой хороший знакомый. Делают гвозди, вёдра да корыта жестяные и всякое другое по металлу. Своя кузня есть, так что и подковы куют.

— Познакомишь с директором? — на артель у меня были кое-какие планы, особенно если получится с кладом.

— Отчего не познакомить? Познакомлю, — Фёдор задумчиво посмотрел на меня, — Ты мне вот что скажи, на кой мы попёрлись в лес, да ещё лопату взяли? Про грибы даже не заикайся, не поверю.

— А если скажу, что клад откапывать, то поверишь? — Про клад быстрее поверю. Знаешь что-то?

— Знаю, — и я рассказал Фёдору услышанную когда-то историю.

— Всё может быть, — он задумался, — Тут и в гражданскую и после, да и в последнее время что только не творилось. Так что может кто и сделал себе захоронку. А твоя родня, значит, здесь живёт? Навестить не хочешь?

— По материнской линии пока ещё живут в деревне Лапышта, Инзерского сельсовета. Сюда переедут буквально за пару месяцев до войны, а вот отцова живёт здесь. Мой дед буквально пару лет назад должен был построить дом по улице Узянской возле станции Нура*.

— Так это же рядом с артелью, — встрепенулся Фёдор, — поедем знакомиться с Филиппычем, так и заехать можем.

— Там видно будет, — я вздохнул, — Я то для них чужой. Ещё даже родители мои не родились.

(* Станция Нура Белорецкой узкоколейной железной дороги была центральной станцией. Знаменита тем, что в фильме "Вечный Зов" именно она была станцией Шантара)

Получилось проехать почти до самого распадка. Здоровенная сосна росла между двух огромных валунов. Видимо она и упадёт от ветра, открыв взору скрытый клад. Клад тоже оказался на месте. Буквально сразу штык лопаты лязгнул обо что-то металлическое. Да и грунт был мягкий, словно кто-то что-то закапывал совсем недавно. Из земли извлекли два больших чугунка, один из которых был доверху набит золотыми монетами с изображением сеятеля на одной стороне и гербом РСФСР на другой. Золотые Советские червонцы. В другом чугунке, туго перетянутые бечёвкой, лежали купюры с портретом Ленина номиналом в десять червонцев каждая. И как вишенка на торте револьвер с пачкой патронов сверху.

Перебирая купюры Фёдор задумчиво произнёс, — А захоронка то свежая. Того или этого года. Вот, глянь-ка, — он протянул мне одну купюру. Я повертел её в руках, разглядывая со всех сторон и пожал плечами. Купюра как купюра.

— Вот бестолочь, — Фёдор сплюнул, — на год взгляни.

На купюре стоял 1937 год. Захоронка действительно оказалась свеженькая. Странно, что тётя Валя не увидела второй чугунок с бумажными деньгами и револьвером. Хотя, если учесть, что он находился под тем, что с золотом, то всё возможно. Загрузившись в телегу тронулись в обратный путь. Надеюсь теперь денег хватит.

Дома вечером пришлось выдержать целое сражение с Николаем. Он всё порывался сдать найденный нами клад в госбанк. Пришлось его урезонивать тем, что найденные деньги мы собираемся пустить в нужное государству дело, а не прокутить в кабаке. В конце концов он сдался. Ещё и добавил, что в последнее время никаких ограблений не было и непонятно, у кого могла появиться такая сумма денег и золота.