Глава 4. Родная кровь. Свадьба

Знакомство с директором артели "Металлист" Семавиным Аркадием Филипповичем состоялось на следующий день. Дядька оказался монументальный. Как рассказал Фёдор, в молодости он работал молотобойцем, да и сейчас не гнушался встать к кузнечному горну, когда была такая нужда. Договорились мы с ним быстро. У него нашёлся весь необходимый мне материал, токарные станки, и сварочный аппарат. То ли наличие у меня нужной суммы сыграло роль, то ли сопровождающий нас сержант НКВД Ринат Гареев, но все вопросы порешали буквально в течении часа. Работа закипела. Теперь я сутки напролёт пропадал в мастерских артели. С директором мы быстро подружились. Узнав, что я инженер, он нет-нет, да и подходил с какой-нибуть проблемой. А я с радостью помогал. Да ещё набросал ему эскизов различных садово-огородных приспособлений, благо в своё время пришлось не мало поковыряться в земле в саду. Та же чудо-лопата пошла, буквально, на "ура!". А как я удивился, когда Филиппыч велел мне подойти к кассиру и получить премию за внедрение новой продукции. На мои слова, что я безвозмездно отдал ему чертежи и эскизы, он ответил, что нарушать отчётность и потом отвечать перед Фининспектором (вот так, с большой буквы и с придыханием) не собирается, и раз положено платить премию за рацпредложения, он мне её и выплатит.

А однажды на местном рынке мне на глаза попался маленький бензиновый моторчик. И я бы прошёл мимо, если бы продававщий его мужичок буквально не схватил меня за рукав. Покрутив в руках это чудо техники я выяснил у продавца, что это подвесной моторчик для велосипеда. Просил он за него не мало, но деньги у меня были. Поторговавшись и сбив цену на треть я купил агрегат. Появилась у меня одна мысль. Решил я сделать из него бензопилу. В этом времени бннзопилы уже есть, но это здоровенная и тяжеленная дурень, работать которой можно только держа её вдвоём. Я же собирался сделать что-то похожее на штилевскую пилу, которой частенько там, в своём будущем, пользовался сам. И ведь получилось. Конечно не совсем аутентично, но всё же. Звенья для первой цепи изготовили фактически в ручную и закалили. Филиппыч обещал заказать для этого штамп. Лёгкая и удобная бензопила привела его в полнейший восторг. Тут же в Одессу, на завод "Красный Профинтерн", где делали те самые моторчики, был отправлен снабженец с суровым наказом без сотни этих девайсов не возвращаться. Уж кто-кто, а Филиппыч сразу увидел перспективы такой полезной в хозяйстве механизации. Ну и в очередной раз выписал мне не маленькую премию. А пила перекочевала к нам домой.

Через неделю после начала работ на полуторке привезли двигатель от У-2. Николай смог договориться с руководством аэроклуба и они списали снятый с разбитого самолёта мотор. Вопросов никто не задавал. Раз НКВД надо, значит надо. А ещё Николай выделил мне мотоцикл, чтобы, как он выразился со смехом, сестра его не пилила за то, что её Мише до дома добираться далеко и он голодный весь день работает на благо страны.

Вообще отношения с Татьяной развивались стремительно и это несмотря на мою занятость. Инициатива, как ни странно, исходила от неё. В один из дней, приехав домой, я застал натопленную баню. Фёдора с Николаем дома не было и я решил их не дожидаться и вволю погреться. Поддав пару я разлёгся на полке, прикрыв в приятной истоме глаза. Видимо я задремал, потому что не заметил, как в баню проскользнула девичья фигурка в одной тоненькой сорочке. Очнулся я от того, что кто-то с приятными округлостями пристроился мне под бочок и эти самые округлости упёрлись в плечо. Мягкая нежная рука поползла куда-то вниз живота и тело само, без участия головы, среагировало на эту ласковую агрессию. Буквально с треском сорванная сорочка полетела куда-то в угол, губы нашли друг друга и два тела сплелись в вечном танце любви. Кто сказал что в СССР секса не было? Уверяю, был, да ещё какой. А после мы сидели и пили чай, невпопад говорили какую-то чушь и радостно смеялись. Вернувшийся Фёдор увидел наши счастливые физиономии, довольно хмыкнул и произнёс, — Давно бы так. А то что один, что другая дурью маются. Ну а после ноябрьских праздников свадьбу сыграем, нечего тянуть с этим делом, — и довольный засмеялся, глядя на наши красные лица.

В один из погожих октябрьских дней мы с Таней сходили в кинотеатр во Дворце культуры металлургов на "Весёлых ребят". И хотя для меня, избалованного кинематографом 20–21 века, всё происходящее на экране было довольно примитивным, я с удовольствием посмеялся над приключениями героев фильма и оценил игру актёров. Больше всего было интересно наблюдать реакцию зрителей. Таких искрених эмоций в оставленном мной веке вы уже не увидите. Когда возвращались домой, Татьяна, шедшая до этого в какой-то молчаливой задумчивости, вдруг спросила.

— Миш, а у тебя там жена была?

— Была. И жена и дочь и даже внучке полтора года, — комок подкатил к горлу. Всё же как бы там ни было у нас с супругой, но я уже никогда не увижу своих родных.

— А ты жену любил? — Татьяна спрашивала, глядя куда-то в сторону.

— Когда-то, наверное, любил. Всё же 25 лет вместе прожили. А потом как-то охладели друг к другу, стали совсем чужими. Куда-то пропали общие интересы, общие темы для разговоров. Нет, мы не ругались, не скандалили. Просто в один момент решили, что больше не стоит жить вместе. Она собрала вещи и уехала к дочери в Питер, то есть в Ленинград, помогать с внучкой. А я продал квартиру, сад, купил себе однокомнатную квартиру, а остальные деньги отослал им. Не жалеешь, что связалась со мной таким?

— Скажешь тоже, — Таня прильнула ко мне, — ты самый замечательный. И ничуть не старый, а совсем даже молодой. Зато умный и опытный. О таком муже можно только мечтать. И мы с тобой никогда-никогда не расстанемся и нам всегда будет хорошо вместе, — столько в её словах было уверенности, что я не нашёл что ей ответить, лишь обнял рукой, вызвав осуждающее покачивание головой у какой-то, сидящей на лавочке у забора, бабули.

В начале октября я выбрал время и написал письмо Чкалову. Не зная точного адреса, но предположив, что раз он работает испытателем в Москве, то и живёт там же, на конверте написал; Москва. Чкалову. Где-то в своё время читал, что так ему отправляли послания со всей страны и все они доходили до адресата. Примет он к сведению написанное или нет, но моя совесть будет чиста. Во всяком случае я попытался спасти этого замечательного человека.

" Уважаемый Валерий Павлович!

Прошу Вас принять серьёзно всё, что будет написано далее. 1 декабря Вас отзовут из отпуск для проведения испытаний новейшего истребителя И-180. Полёт будет готовиться в крайней спешке. Директор завода будет спешить отчитаться о проведённых испытаниях до конца года и заручится поддержкой Кагановича. Выпуск самолёта на аэродром будет назначаться несколько раз и каждый раз откладываться из-за выявленных дефектов. Ко 2-му декабря число дефектов на собранной машине будет 190. При рулёжке по земле мотор будет часто глохнуть. Конструктор Поликарпов будет категорически против ненужной торопливости при испытаниях и будет отстранён. 15 декабря вы вылетите с Центрального аэродрома в первый испытательный полёт. Полётным заданием будет сделать пару кругов над аэродромом и совершить посадку. После первого круга вы увеличите радиус полёта и выйдите за пределы аэродрома. Установленный на самолёт двигатель М-88 крайне ненадёжен и при увеличении оборотов с малых до больших глохнет. Это же произойдёт и в воздухе при заходе на посадку. Вы начнёте планировать в сторону аэродрома, но на удалении полтора километра от него крылом заденете столб линии электропередач. Самолёт развернёт и он врежется в складированные там дровяные отходы. Возгорания не произойдёт, но Вас выбросит из кабины головой на арматуру. Через несколько часов вы скончаетесь в Боткинской больнице. Пожалуйста, примите меры к недопущению подобного. Вы нужны стране, народу, а армии как воздух нужен этот истребитель. После вашей гибели работы по нему будут окончательно свёрнуты.

P.S: Надеюсь на Вашу честность и порядочность, а потому прошу о письме никому не говорить, а само письмо уничтожить. На конверте есть обратный адрес и я буду очень рад узнать, что всё обошлось и Вы остались в живых. С уважением. Михаил Шершнёв."

Интерлюдия. Чкалов.

Чкалов сидел за столом, курил одну за другой папиросы и смотрел невидящим взглядом перед собой. Несколько раз перечитанное письмо лежало перед ним. Первым желанием, когда он его открыл и прочитал, было сразу выбросить куда подальше и забыть, но интуиция буквально взвыла. Никто не мог с такой точностью предсказать события за два месяца до того, как они произошли, да и ещё и с такими деталями. Да и мало кто вообще мог знать об испытаниях новейшего истребителя и о возникших при этом проблемах. А тут некто из какого-то маленького городка в Башкирии, который и на карте то не сразу отыщешь, описывает ещё не случившиеся события, словно они уже произошли. Бред! Или чья-то провокация. А может сообщить о письме в органы? От этой мысли Валерий поморщился. После ареста он НКВД, мягко говоря, недолюбливал. Понимал их необходимость, но ничего с собой поделать не мог. В конце концов он убрал в ящик стола конверт, а само письмо скомкал, положил в пепельницу и поднёс к нему горящую спичку. Огонь жадно вгрызся в бумагу, пожирая ровные строчки. Поживём-увидим. До того, что должно случиться ещё почти полтора месяца.

Тем временем Татьяна начала активно готовиться к предстоящей свадьбе. В один из дней она буквально силком вытащила меня в тот самый коопторг, где продавщицей работала Зина. Выбор товара там был явно богаче, чем в обычном магазине. Мне был куплен костюм-тройка, пальто (в это время это один из символов достатка), полушубок, зимняя шапка, осенние ботинки и тёплые бурки на зиму. Татьяне приобрели отрез на платье, туфли, зимние сапожки и красивый тёплый белый полушубок. Зинаида с плохо скрываемой завистью смотрела на наш шопинг. По нынешним временам денег на всё мы потратили просто неприлично много. Татьяна, по началу, стеснялась так тратиться, но постепенно вошла во вкус. Женщина есть женщина всегда и во все времена.

7 ноября в артели прошёл праздничный митинг. Вот интересно, ведь, по сути, артель это частное предприятие. Что-то вроде ИП или ООО в будущем. Или, вернее сказать, субьект малого и среднего бизнеса, а к годовщине Октябрьской революции отнеслись вполне серьёзно. И кумачовые транспаранты, и трибуна, и флаги с огромными портретами Ленина и Сталина. Работники артели одеты празднично. Первым выступил, естественно, директор артели Филиппыч. Говорил он минут 15. Поздравил всех с праздником, рассказал о том, как жилось рабочим до революции и как стали жить сейчас. Пожелал всем новых трудовых достижений. Потом, неожиданно, слово предоставили мне. Пришлось вспоминать неоднократно виденные выступления на ещё тех, советских съездах. Речугу толкнул такую, что хоть на первые полосы центральных газет. Сказал о том, что наше, первое и, пока, единственное в мире государство рабочих и крестьян находится во враждебном окружении и что империалисты не успокоятся, пока не уничтожат нас. Что мы все должны крепить оборону нашей Родины, что наша большевистская партия и правительство под руководством товарища Сталина делают всё, чтобы ни одна капиталистическая гадина не испортила мирную жизнь советского пролетария, что тот образец техники, который мы изготавливаем, станет нашим вкладом в защиту социалистического отечества. Аплодисменты не смолкали минут пять, не меньше. А в глазах людей горел огонь энтузиазма. Тут же была принята резолюция о проведении субботника для быстрейшего выполнения моего заказа.

Через неделю после праздника мы с Фёдором на санях, запряжённых уже знакомой мне лошадкой, отправились в село Ломовка. Надо было прикупить мясца на свадебный стол, а у Фёдора там был знакомец, у которого этим самым мясцом можно было разжиться. Пока ехали, он мне рассказывал про своего знакомого.

— Ломовские вообще хитрованы, но этот переплюнул их всех. У него же и при царе крепкое хозяйство было. От отца ещё досталось. Самого то его с самого начала Империалистической войны в солдаты забрали и попал он к пластунам. Где-то за год до революции его и ранили. Врачи подштопали малёхо, да домой отправили. Демобилизовали, значит. Он и начал здесь хозяйством заниматься, отец его к тому времени помер. Лошадей ещё парочку купил, бычков да птицу разную. Женился, да жена ему каждый год по ребятёнку нарожала. Трое парней у него, да трое девок. Старшая дочь, да старший сын уже своими семьями живут. Когда начали колхозы организовывать, то его хотели, было, в колхоз записать, да только он вывернулся и тут. Пару лошадей отдал в колхоз и, пока там радовались, поехал в райсовет, да оформил семейную сельхозартель. Сунулись к нему, было, а у него уже и документ готов. И есть он теперь единоличник-артельщик*. Долго на него косо смотрели, так он, когда Магнитку начали строить, пришёл к председателю и говорит, дай мне в аренду пару тройку лошадок с подводами. Хочу, мол, обоз продовольственный героям-магнитостроевцам отправить. Тут уж председатель смекнул, что непорядок получится, если какой-то единоличник обоз отправит, а колхоз в стороне останется. Не дал лошадей, сам решил обоз снарядить. Да только не на того напал. Этот ушлый пошёл по дворам, да везде говорил, что председатель лошадей не дал, а там, в Магнитке, герои-строители с голоду загибаются. В общем через неделю с его подворья выехало пять подвод, да все в красных лентах и флагах, а на первой так и транспарант "Героям-магнитостроевцам от сельхоз-артели "Сельский труженник" ". Тут и фотограф откуда ни возьмись и потом фотография в газете. Вот, мол, какие у нас сознательные единоличники-артельщики. А в Магнитке, сказывают, встречали его как героя. Даже грамоту дали с подписью самого Калинина. А сейчас лучше его свиней, бычков, да птицы во всём районе нет. Все к нему едут за мясом.**

(* Ответ либерастам на миф о повальной принудительной коллективизации. Накануне войны в СССР насчитывалось более 3,5 млн. хозяйств единоличников. Торговля сельхозпроизводителей облагалась налогом в 3 % с оборота. Свою продукцию сельскохозяйственные артели и единоличники могли свободно продавать на колхозных рынках и часто с них даже не брали сборы за торговлю (устанавливались местными Советами). К слову сказать, при Сталине приусадебные участки колхозников были площадью до 1 гектара.)

(** Реальная история.)

— Постой-ка, — пронзила меня догадка, — а ты, часом, не про Безумнова Павла Афанасьевича рассказываешь?

— Про него, — Фёдор обернулся ко мне, — Слыхал про него там, у себя? — он мотнул головой куда-то в сторону.

— Ещё бы не слыхал. Родня это моя. Бабушка моя в девичестве Безумнова была. Сейчас уже замужем за моим дедом. Это тот, который рядом с артелью Филиппыча живёт. Павел Афанасьевич мне прадедом приходится. А историю эту я от отца слышал.

— Во, дела, — удивился Фёдор, — Это, получается, мы к родне твоей едем? Эх, и не скажешь ведь им об этом. Ещё, чего доброго, за сумасшедших примут.

Интерлюдия. Павел Безумнов.

Павел Афанасьевич вышел за ворота и принялся откидывать снег. И не сказать, что в том была какая-то необходимость, тем более, что сыновья с утра уже вычистили едва ли не пол улицы, просто сил уже не было находиться в доме. Ещё вчера с утра бабка Ефросинья, его тёща, будто не с той ноги встала. Заставила всю женскую часть семьи наводить в доме чистоту, а ему велела заколоть кабанчика, да по пятку кур, гусей, да кроликов. И хоть лет бабе Фросе было уже столько, что и она сама не помнила, но голову имела светлую и в разных странностях до сего дня замечена не была. Гостей, вроде, не ждали, а редкие страждущие, приходящие к бабушке-целительнице со своими недугами, сами несли гостинцы. Посмотрев на царящий в доме бедлам, Павел обмолвился супруге Анне, что, видать, бабка к своим похоронам решила готовиться. Эх, бабы, бабы. Язык, что помело. Анна взяла, да и высказала это бабке, но та, на удивление, скандалить не начала, а с какой-то светлой улыбкой сказала.

— Нет, мои хорошие, помирать я не собралась. Гость к нам завтра приедет. Издалеча приедет. Так издалеча, что туда ни пешему, ни конному не дойти, ни на паровозе, ни на ероплане не добраться. Родич то наш. Помочь ему надо будет. Ты, Павел, ему продай всё, что потребуется, да цену не ломи. Забесплатно он не возьмёт, но и задорого переплачивать не станет. Да гостинцев ему богатых не забуть положить. Хороший он человек, да путь у него трудный. А помру я не завтра, а когда лихая година в России настанет. Так что уж потерпите меня пока.

А сегодня с самого утра начали готовить угощения на стол, да наряжаться как в праздник какой. Все трое сыновей побыстрее из дома сбежали во двор да в сараюшки скотину обихаживать, а вот бабам досталось. И жена Павла, и двое дочерей и невестка, жена старшего сына, метались по дому, выполняя поручения спятившей бабки. Какой-такой родич, да ещё издалека? Вся родня здесь, в Ломовке, да ещё в Авзяне и Узяне есть, но те всё больше у себя, да и не встречали их в редкие приезды так. Чудит старая.

Павел скребанул лопатой по и без того безупречно вычищенной дорожке и, сплюнув в пока ещё не большой сугроб (снег в этом году выпал рано), направился к сидевшему на скамье соседу.

— Как жив-здоров, Фрол? Чего это ты на холодок решил выбраться?

— Жив пока, Пал Афанисич. И тебе тоже не хворать. Вышел вот дух перевести. А то рученьки болят, ноженьки болят, спина не разгибаца. Роботашь, роботашь, всё здоровье кончашь и никакога почёту. Ты вон тоже себя не бережёшь. Сядь вот, перекури.

Предложение перекурить в изложении Фрола означало, что курить будут табачок Павла. Ну да то не беда, чай всё не скурит.

— Чего енто ты с утра всполошилси? — Фрол с удовольствием затянулся крепким табачком, — Никак аменины чьи, аль сваты к девкам твоим собрались?

— А! — Павел махнул рукой, — Гостей ждём. Родич, вроде как, издалеча приехать должон. Ладно. Ты кури, а я пойду. Дел полно ещё.

Подворье, к которому мы подъехали, встретило нас распахнутыми настежь воротами*, да небольшой группой людей перед ними.

(* Распахивали настежь воротины перед особо почётными гостями. Обычные же гости проходили через калитку.)

— Чего это они? — удивился Фёдор, — Ждут, что-ли, кого?

Спрыгнув с саней, пошли навстречу хозяевам. Чуть впереди стоял высокий крепкий мужчина в добротном полушубке лет 50-ти на вид. По правую руку от него стояла статная женщина, а по левую древняя старушка в нарядном шерстяном платке. Молодёжь кучковалась позади.

— Здравы будьте, Павел Афанасьевич и Анна Яковлевна. Долгих лет тебе, Ефросинья Николаевна, — Фёдор, опираясь на костыль вышел чуть вперёд и почтительно поздоровался с хозяевами, — Вижу мы не вовремя. Вы, видать, гостей поджидаете.

— И тебе здравствовать, Фёдор Тимофеевич. Вот, ждём, — на этих словах Павел скосил глаза на стоящую рядом бабу Фросю. А та буквально вперила свой взгляд в приехавшего молодого человека. Остановив движением руки собиравшегося что-то сказать Павла, она поклонилась парню и произнесла.

— Здравствуй, гость дорогой. Милости просим в дом. Не побрезгуй угощеньем, чай не чужие люди, а родня.

За богато накрытым столом меня познакомили со всем многочисленным семейством Безумновых. А я сидел и память услужливо открывала страницы давно уже услышанной истории этой семьи. В хрущёвские времена всё их хозяйство отберут в доход государства абсолютно безвозмездно. Когда Павел Афанасьевич оформлял артель, он записал в артельную собственность и дом с постройками и земельный участок. Всего этого его лишили. Он умрёт в год моего рождения, в 1970ом. Мне рассказывали, что меня он успел увидеть. Анна Яковлевна на десять лет пережила мужа. Я хорошо её помню. Оставшись одна она перебралась к дочери, моей бабушке. Мы тогда все жили в одном доме и она, перебирая руками по стеночке, приходила в нашу половину навестить меня. У неё всегда в кармашке старенькой утеплённой жилетки, которую она называла душегрейкой, лежала для меня конфета. Она садилась рядом, переводила дух, гладила меня по голове и рассказывала какие-нибуть сказки или вспоминала свою жизнь. Мне, непоседливому пацану, это всё было мало интересно, но за конфету я сидел и терпел. Ох, как я корил себя потом, став взрослым, что не уделял своей Старенькой, как я её называл, больше времени и не внимательно слушал её рассказы.

Андрей Павлович, старший из детей. Уже женат. Его молодая супруга Настя сидит рядом с ним, изредка чуть заметно поглаживая начинающий выпирать животик. Сейчас живут в доме отца в большом пристрое. Их судьба очень печальна. Сразу после рождения ребёнка Андрей завербуется работать куда-то в Минск и заберёт с собой жену и ребёнка. С началом войны их следы теряются. Уже после Победы удастся узнать, что они пытались выбраться из захваченного города и в июле 1941 года попали под молох карательной операции "Припятские болота", которую проводил немецкий полицейский полк "Центр". В одной из деревень их заживо сожгли вместе с местными жителями. Каким-то чудом Настя успела передать коротенькую записочку со своими именами с двумя мальчишками, которым удалось сбежать. Так было установлено место их страшной гибели.

Старшая из дочерей, Елизавета, моя бабушка, сейчас живёт с мужем. Надо бы как-то навестить на правах родственника, раз уж признали меня таковым. У неё будет трое сыновей, один из которых мой отец, и одна дочь. Моего отца она назвала в честь старшего брата Андреем. Скончается в 88ом, через неделю после того, как меня призовут в армию.

Третий из детей Павла, Николай. Сейчас ему 18 лет и он основная опора и главный помощник отца. С началом войны попадёт на курсы бортстрелков бомбардировщиков. В 1943ем году в одном из вылетов у него заклинит пулемёт и он вернётся на аэродром с полным боекомплектом, хотя самолёт активно атаковали немецкие истребители. Его обвинят в трусости и отправят в штрафную штурмовую эскадрилью бортстрелком. В первом же вылете их подобьют и они совершат огненный таран, направив объятый пламенем ИЛ-2 на склад горючего.

Четвёртый и пятый ребёнок в семье это двойняшки Семён и Ольга. Лёд и пламень. Спокойный и не по годам рассудительный Семён и мгновенно вспыхивающая и импульсивная Ольга. Обоим по 15 лет. Семён попадёт в школу снайперов. В 1942ом году от него придёт последнее письмо. Я помню этот потёртый солдатский треугольник, хранимый у бабушки как реликвия, с вымаранной цензурой строчкой и крохотными буковками по углам листка " я….нах…в г… Гр..". " Я нахожусь в городе Грозном". Пропал без вести в горах Кавказа* (*РИ). Ольга сразу после войны умудрится выйти замуж и уедет с мужем куда-то в Сибирь. Бабушка не любила о ней вспоминать и контактов не поддерживала.

Ну и самая младшая 13-ти летняя дочь Светлана. О ней вообще мало что знаю. Вроде сразу после войны её по комсомольской путёвке направят в Магнитогорск, где она и проработает на комбинате много лет. Знаю, что она приезжала на похороны своей сестры, моей бабушки, но я её, по понятным причинам, не видел. А так свидеться не пришлось.

За столом, тем временем разлили по стопкам кристально чистый деревенский самогон. Выпили за встречу и за знакомство. Потекла неспешная беседа. Пригласил всё семейство Безумновых, как своих родственников, на нашу с Татьяной свадьбу. Сговорились о приобретении у них мяса и всего прочего. Павел хотел было отдать всё задаром, но бабка Ефросинья на него шикнула.

— Ладно, сговоримся по родственному, — он огладил свои пышные усы, кашлянул и розлил ещё по одной, — давайте, мужики, ещё по одной, да перекурим пойдем.

Во дворе расположились на широкой лавочке. Павел с Фёдором затянулись крепчайшим самосадом, от которого, если бы не морозец, точно замертво падали бы мухи. Я не знал как начать разговор, но, видимо это было заметно, потому что Безумнов произнёс.

— Ты, Михаил, ежели чего сказать хочешь, так говори. Чай не чужие люди, хотя вот убей меня, но не могу понять чьих ты будешь. Но раз тёща моя тебя признала, значит так оно и есть. В таких делах она не ошибается.

— Сказать то хочу, Павел Афанасьевич, да вот не знаю, поверишь ли ты мне.

— Ты, для начала, зови меня просто дядя Паша. Ну а поверю, али нет, так как узнашь, ежели ты не скажешь?

— Ну, так тому и быть. Если что, то вот Фёдор подтвердит, что все слова мои правда, — и я рассказал дяде Паше всё, что знал о будущем его семьи.

— Вон оно как, — Безумнов вздохнул, — Мда. А ты, стало быть, как и бабка Ефросинья можешь будущее видеть? Не брешет? — спросил он у Фёдора, на что тот отрицательно покачал головой.

— Не как она. По другому, — не стал я говорить всю правду.

— И ничего нельзя поделать? — с тоской в голосе спросил Павел, — Как господь положил, так и будет?

— Нет, дядя Паша, не будет. Теперь можно всё изменить. Не дай Андрею уехать в Минск. Пусть здесь остаётся с женой. Насчёт остальных не знаю. Тут думать надо. Но и их судьбу изменить можно.

— Стало быть война будет? — Безумнов повернул ко мне лицо.

— Будет, только ты об этом помалкивай, не то живо в паникёры и провокаторы запишут. Если хочешь доброго совета, то к началу лета 1941го года постарайся сделать кое-какие запасы. Соль, спички, мыло, керосин, крупы. Со скотиной думай сам, тут я тебе не советчик. Оставь сколько сможешь прокормить. Война будет долгой и кровавой. Будешь закупаться, сразу по многу в одном месте не бери, иначе подозрения возникнут.

— Поучи меня ещё, — Павел хмыкнул, — Разберёмси, чай не дурные. За совет спасибо. Со скотиной тоже к тому времени решу что делать.

Мы уезжали с подворья Безумновых на тяжело гружёных санях. Кое-где в горку приходилось идти рядом, чтобы лошадь могла осилить подъём. Помимо купленного, как сказал Фёдор, за треть обычной цены, мяса, нам навалили целую гору гостинцев к свадебному столу. Тут и колбасы, и копчёный окорок, и сало солёное и копчёное, домашний сыр, наподобие адыгейского, большущий "кирпич" завёрнутого в чистую тряпицу сливочного масла, ну и, конечно, здоровенная бутыль с крепчайшим и чистейшим самогоном. На мою попытку всучить за всё это деньги, дядя Паша лишь отмахнулся рукой.

— Ежели я с тебя хоть копейку за эти гостинцы возьму, то меня тёща со свету сживёт, а она это может, — хохотнул он, — ты бери и не стесняйся. По родственному всё, по свойски.

Интерлюдия. Дом Безумновых.

— Ну, сказывай, чего тебе Михаил сказал, — Бабка Ефросинья, казалось, едва не подпрыгивала от нетерпения.

Павел Афанасьевич неторопливо уселся на табурет, охлопал себя, будто бы в поисках кисета с табаком, потом, зачем то, достал из кармашка расчёску и провёл ею по своим усам, которыми очень гордился. Возможностью слегка по нервировать тёщу следовало насладиться.

— Пашка! — прикрикнула баба Фрося на зятя, — ой, дождёшьси сейчас.

Безумнов решил дальше не рисковать и почти дословно пересказал то, что узнал от внезапно появившегося родственника. Ефросинья Николаевна надолго задумалась.

— Вон оно как, значица, — она тяжко вздохнула, — Видела я, что зло какое-то будет над нашей семьёй, да не ведала, какое именно. А теперь следов того зла нет более, — она резко обернулась к зятю, — В ноги ты должен кланяться Михаилу кажный раз. От смерти лютой спас он детей твоих. Вижу, как изменились их судьбы. А теперь ступай, да подарок богатый к их свадьбе выбери.

— Да кто же он такой? С чьей стороны родич, никак не пойму?

— То, Павел, тебе знать не следоват. Знай только, что он нам родня по крови.

Свадьба была весёлая и шумная. Приехало многочисленное семейство Безумновых, включая мою будущую (вот, блин, парадокс) бабушку Елизавету с мужем, моим, тоже будущим, дедом, Ринат Гареев и его родственница Алия с дочерьми, у которой пряталась Татьяна, продавщица из коопторга Зинаида, которая, на удивление, приняла очень активное участие в подготовке к свадьбе, помогала с несколькими женщинами готовить угощения на стол и убираться в доме, директор промартели "Металлист" Семавин Аркадий Филиппович с супругой и ещё много незнакомого мне народа.

Фёдор, как родственник невесты и Павел Афанасьевич, как родственник со стороны жениха затеяли шуточный торг, один продавая, а другой выкупая невесту. Без смеха на это действо смотреть было невозможно. Наконец, достигнув согласия, они скрепили его крепким рукопожатием.

— Ну что, жених, — обратился ко мне Павел, — а не уступишь ли свою невесту? Вон у меня два жениха готовых есть. Сколько хочешь казны за неё?

— Не уступлю, Павел Афанасьевич, — я приобнял Татьяну, — нет во всём мире таких сокровищ, чтобы были дороже моей любимой. Ну а ты поищи своим орлам других невест. Вон сколько красавиц здесь, — я кивнул в сторону молодых девиц.

— Охо-хонюшки, — Безумнов картинно обхватил голову руками, изображая огорчение и разочарование, — горько то мне как. ГОРЬКО!!! Его неожиданный тост подхватили все гости. Дальше свадьба покатилась как по накатанной колее. Пили, закусывали разнообразными разносолами и вкусностями, дарили подарки, произносили тосты. Ни мне, ни Татьяне спиртное не наливали. Не положено. Вскоре столы сдвинули к стене, освобождая место для танцев. Тут же появился патефон, место возле которого прочно оккупировал Семён Безумнов, и гармонист. Народ отплясывал так, что казалось, дом раскатится по брёвнышку. И под пластинки, и под гармошку. Особенно старалась Зинаида, выделывая замысловатые коленца. Её внушительный бюст при этом так заманчиво колыхался, что мужчины невольно не сводили с него глаз. Даже Павел сглотнул слюну, а Фёдор глядел так, словно кот, увидевший полную миску сметаны. Только что не облизывался. Ну а Зина, довольная произведённым эффектом, старалась ещё больше.

Бабка Ефросинья смогла улучить момент и отвела в сторонку Татьяну. Долго вглядывалась ей в глаза, а потом произнесла. — Знай, что твой муж тебя от смерти спас. Была на тебе печать смерти, но больше её нет. Теперь ничего не бойся. Пока вы вместе с тобой ничего плохого не случится.

Отгуляли свадьбу и начались трудовые будни. Я с раннего утра и до позднего вечера пропадал в мастерской, Татьяна вышла на работу в больницу и тоже целыми днями была в делах. Работа над винтокрылой машиной двигалась вперёд. Привезённый двигатель М-11 был полностью перебран. В этом мне активно помогал Семён Безумнов, который выпросился у отца и теперь каждое утро пробегал на лыжах несколько километров, чтобы поучаствовать, так сказать, в процессе. Парень оказался буквально болен техникой и всё схватывал на лету. Подучить и отличный механик получится. Меня он звал дядькой Михаилом и наотрез отказался обращаться просто по имени. Сказал, что батька так велел.

Много времени заняло изготовление лопастей несущего винта. Я взял за основу, как и в "Птахе" из будущего, лопасти по типу вертолёта Ми-1, то есть смешанной конструкции со стальным трубчатым лонжероном и деревянными нервюрами и стрингерами. Обшивка предусматривалась из фанеры и полотна, пропитанного лаком. Рулевой тёхлопастной деревянный винт взялся изготовить Фёдор. А уж как намучались с редуктором, это просто не описать, однако справились.

15 декабря я весь день буквально места себе не находил. Получилось ли убедить Чкалова быть осторожнее во время испытательного полёта или нет? Всю последующую неделю я буквально терроризировал Николая, пытаясь через его ведомство получить хоть какие известия. Но газеты молчали, вестей о гибели легендарного лётчика не было и я понемногу успокоился.

Перед самым Новым годом вертолёт Шер-1 впервые оторвался от земли. И тут же вернулся обратно. Хорошо, что машина была на привязных тросах. На больших оборотах началась сильная тряска. Похоже был дисбаланс в несущих лопастях. Их сняли, взвесили и точно, одна из трёх оказалась несколько тяжелее. Пришлось её разбирать и переделывать. За всеми этими хлопотами Новый год прошёл незаметно. Да и не принято здесь его праздновать так широко, как в будущем. 10 января 1939 года наш аппарат смог полноценно подняться в небо. Взлетев с пустыря позади артельной мастерской и набрав сотню метров высоты, я повёл машину в сторону аэродрома Осоавиахима. С ними заранее договорились (спасибо Николаю) о площадке и об месте в ангаре. Там и будут проходить основные лётные испытания. А в мастерской артели доделывали вторую модификацию вертолёта, пока без двигателя. М-11ый был для него откровенно слабым.

Надо сказать Шер-1 получился довольно удачным. Вертолёт разгонялся до 110 км/ч, что для столь слабого двигателя было очень даже не плохо и был очень манёвренным. Он мог лететь боком, хвостом вперёд, получилось даже исполнить на нём фигуру "воронка", когда нос машины нацелен на одну точку на земле, а сам вертолёт облетает цель по кругу. С пассажиром, в качестве которого вызвался Семён, удалось подняться на высоту в 1000 метров. Холодина в открытой кабине была страшная, но приземлились мы оба довольные. Испытывать приземление в режиме авторотации, когда двигатель не работает, а лопасти крутятся от набегающего воздуха, я не стал, хотя такая возможность и была предусмотрена. После такой посадки вертолёт потребовал бы капитального ремонта.

Семён буквально заболел небом. Он практически сразу освоил управление винтокрылой машиной. Было у него то, что наш инструктор в аэроклубе в том, оставленном мной, времени, называл "чувством винта". Парень был прирождённым пилотом. В конце января начали испытания вертолёта с установленным вооружением. В закромах НКВД нашлись пара пулемётов Максим без станка, неведомо как там оказавшихся. Похоже бывший начальник Николая у кого-то их конфисковал, но по непонятным причинам ни в каких документах о них не упомянул. Ну а мы этим воспользовались. Изготовили лафеты в носовой части вертолёта, вывели к месту пилота тяги перезарядки пулемётов и спусковую скобу. В таком виде машина становилась одноместной. Мощности двигателя уже не хватало и на второго члена экипажа и на вооружение с боеприпасами.

На поле в стороне от аэродрома установили крестовины с натянутыми на них мешками, по которым и отрабатывали ведение огня. Семён и тут сумел удивить. Хоть он и летал, как говорится, "тихэнько и низэнько", но стрелял просто виртуозно. Практически вся очередь шла в мишени. Не даром в прошлом (или будущем?), он стал (или станет?) снайпером. Тьфу, совсем запутался со временем. Только кажется мне, что если Семён и станет теперь снайпером, то снайпером воздушным. К концу февраля задуманная мной программа испытаний была полностью завершена. Налетались и настрелялись, что называется, всласть и я засел за написание "Наставления по пилотированию и боевому применению вертолётов". Да ещё была задумка о проведении, как сказали бы в моём времени, презентации винтокрылой машины. Для этого мне нужен был хороший фотограф, а лучше и кинооператор с кинокамерой. И если с фотографом ещё можно было решить вопрос, то кинооператоры сейчас большая редкость. В ближайшее время Николай собирался в Уфу и там постарается разузнать по поводу, хотя бы, кинокамеры с плёнкой.