Глава 21. Покушение

Чего ждали союзники стало понятно весной 1942 года. Произошли сразу несколько событий, едва не приведших к самым трагическим последствиям. С разницей в несколько дней немцы нанесли два мощнейших удара на севере, в направлении на Ленинград и на юге, по обороне крымского перешейка. Одновременно в Крыму, в тылу у наших войск, вспыхнуло антисоветское восстание крымских татар. Полыхнуло и на Кавказе. Ситуация сложилась критическая. В Крым и на Кавказ были переброшены дополнительные силы, которые больше бы пригодились непосредственно на фронте. Так же туда перебросили по несколько эскадрилий ударных вертолётов и транспортных Ми-1. Вертушки в действиях против повстанцев показали себя просто великолепно. Банды уничтожались прямо на переходах в труднодоступных горных ущельях. Высаженные с вертолётов десанты заняли господствующие высоты и оборудовали позиции для пулемётов и миномётов. Транспортные колонны наших войск в обязательном порядке с воздуха прикрывались парой вертушек.

В связи с осложнением ситуации на фронте было собрано экстренное совещание в Генштабе. Меня на него пригласили как специалиста по вертолётам. Все ожидали несколько задержавшегося Сталина. Пока Верховный не приехал, мы с Будённым вышли на улицу к подъезду. Семён Михайлович интересовался, что из новинок вооружения можно применить в бригаде спецназа. А у нас только прошли полигонные испытания ручного однозарядного гранатомёта РОГ-40, стреляющего 40 мм. гранатами конструкции Дьяконова. Точно такие же боеприпасы использовались в автоматическом гранатомёте Таубина, уже стоящем на вооружении.

Так за обсуждением характеристик гранатомёта и дождались приезда Сталина. Выбравшись из своего "Паккарда" он, в сопровождении неотлучно следовавшего за ним Власика, подошёл к нам, поздоровался и перекинулся парой фраз. Именно это задержка на менее чем минуту в конечном итоге спасла ему жизнь. Стоило только Сталину следом за прошмыгнувшим внутрь охранником войти в дверь, как раздался сильный взрыв. Мы с Будённым в этот момент только подходили к входу, когда из двери после взрыва выбросило большое облако пыли и обломков. Внутри, где располагался пост охраны, было кровавое месиво. Из-за висевшей в воздухе пыли было трудно что-либо отчётливо разглядеть. Отовсюду раздавались крики и стоны. Сталина мы нашли придавленным тяжёлым столом. Левая сторона груди у него была вся в крови, но он был всё ещё жив. Мы с Будённым с трудом отодвинули стол и потащили его на улицу. По пути я вытащил из кобуры у лежащего без движения человека в форме НКВД пистолет и засунул его себе за пояс под пиджак. Кто его знает, вдруг те, кто всё это организовал, решат произвести контроль. Как оказалось, пистолет я брал не зря. Пока Будённый пытался определиться с ранением Сталина и хоть как-то остановить кровотечение, я увидел бегущих по тротуару в нашу сторону двух военных. Поначалу я подумал, что это помощь, но эти двое почти одновременно выхватили пистолет-пулемёты "Скорпион" и открыли по нам огонь. Рядом вскрикнул Будённый и на его левом рукаве расплылось кровавое пятно. Ждать, когда нас пристрелят, я не стал и открыл ответный огонь. Благо практики у меня в стрельбе было хоть отбавляй, так что я не промахнулся. Оба нападавших упали замертво.

Только сейчас я смог осмотреться, держа пистолет наготове. Вокруг лежали трупы охранников. Водитель сталинского "Паккарда", выскочивший из-за руля, чтобы помочь нам, получил пулю в голову и лежал рядом с открытой дверью. Ещё трое охранников погибли не успев даже выхватить оружие.

Откуда то сзади раздался топот бегущих людей. Резко повернувшись я присел на колено, вытянув руку с пистолетом в сторону опасности. Ложная тревога. К нам бежали мои охранники, по инструкции проехавшие и припарковавшиеся чуть дальше.

— Помогайте! — скомандовал я, — Один за руль, остальные в свою машину сопровождать! Едем в Центральный госпиталь!

— Михайло, не довезём, — сквозь слёзы, качая головой и зажимая рукой рану на груди Сталина произнёс Будённый. Про свою простреленную руку он, казалось, забыл.

— Здесь рядом районная поликлиника есть, — скороговоркой заговорил один из охранников, — Там точно есть хирург. Соседу там глубокий порез зашивали.

— Так, ты за руль! — мотнул я головой бойцу, — Остальные за ними! И БЫСТРО!!!

Сталина, так и не пришедшего в сознание, быстро загрузили на заднее сиденье и рванули с места. Машина сопровождения тут же пристроилась следом. Всё это заняло буквально пару минут и никто в Генштабе среагировать не успел. А вот Сталин был плох. Когда его перекладывали в машину, Будённому пришлось оторвать свои руки от раны и кровь хлынула с новой силой.

Поликлиника представляла собой небольшое одноэтажное деревянное здание довольно старой постройки. Наверное из-за его более чем скромных размеров тут не разместили какой-нибуть госпиталь. Ворвавшись внутрь я заорал что было сил; — Носилки! Врача! Быстро!

Может и не нужно было так, но я реально испугался. Смерть Сталина в такой ответственный момент вполне могла привести к катастрофе. Вбежавшие следом за мной двое бойцов охраны с автоматами явно не добавили здешнему персоналу спокойствия. Никого не спрашивая они схватили стоящие в углу потрёпанные носилки и выскочили обратно.

— Где хирург? — чуть хриплым голосом спросил я у подошедшей женщины средних лет.

— Я хирург и главврач, — спокойно ответила она, — Не нужно здесь размахивать оружием и наконец объясните, что вообще происходит и что у вас случилось.

— Товарищ Сталин ранен. Нужна срочная операция.

От моих слов врач побледнела и её лицо практически стало не отличимо по цвету от халата.

— Ка-ка-как ранен? — почти шёпотом заикаясь спросила она, — И почему к нам? Его надо в Центральный везти.

— Не довезём. Сильная кровопотеря. Так что вся надежда на вас, доктор.

В этот момент двери резко раскрылись и в них, держа носилки с лежащим на них Сталиным, вбежали бойцы. Будённый так и зажимал раны на его груди рукой.

— Так, бегом за мной, — у докторши включился профессионал, — Катя, срочно в операционную! Готовь инструменты!

Носилки со Сталиным унесли по коридору, а я рукой вытер пот со лба. Рука была вся в крови. Не моей, Сталина.

— Ты, — я ткнул пальцем в оставшегося здесь охранника, — Сидишь здесь и никого не впускаешь и не выпускаешь. Огонь открывать без предупреждения по любому, кроме меня и товарища Берии. Задача ясна? Исполнять! Где здесь телефон? — спросил я у пробегавшей мимо санитарки.

— Так в кабинете у Людмилы Васильевны. Нашего главврача.

В первую очередь связался с Берией. Судя по голосу тот был в состоянии, близком к панике. Ну ещё бы. Покушение на Сталина, взрыв в здании Генштаба, исчезновение Сталина в неизвестном направлении. Тут, пожалуй, запаникуешь.

— Михаил?! Что происходит?! Где Сталин?! Ты же там был?! — в голосе всесильного главы НКВД проскакивали визгливые нотки.

— А ну, ТИХО!! — рявкнул я. Ой, чую не простит мне такого Лаврентий Павлович. Ну и чёрт с ним. Сейчас всё висит буквально на волоске. Нет той фигуры, которая в случае чего, хотя об этом думать не хотелось, смогла бы заменить Сталина, — Товарищ Сталин тяжело ранен. Мы с Будённым вывезли его….,- и тут я осёкся. Блин! А что если всё произошедшее дело рук Берии? Вдруг он решил, что первым ему быть гораздо привлекательнее, чем вечно вторым? Хотя, если это он, то нам в любом случае крышка. Найдут через пару часов, а уехать мы не можем. А, была не была, — Мы сейчас в 13-ой районной поликлинике (прочитал название на табличке на входной двери). Иосифу Виссарионовичу делают операцию. Постараюсь связаться с бригадой и вызвать их сюда. И нужно всеми силами не допустить паники.

— Так!- Берия сделал паузу. Было слышно, как он судорожно вздохнул, словно с его шеи сняли душившую его удавку, — Я сейчас срочно свяжусь с Бурденко и отправлю его к вам. Так же отправлю для охраны комендантский батальон и БТР. А ты связывайся с бригадой. В сложившейся ситуации они тебя быстрее послушают. Передай полковнику Кирсанову, чтобы вскрыл конверт с красной диагональной полосой. Он поймёт.

— Лаврентий Павлович! С комендантскими пришлите Сазонова. По незнакомым мы сразу откроем огонь.

— Ясно, понял! Жди! — Берия отключился.

Следующим через коммутатор вызвал штаб бригады в Подольске и попросил к аппарату командира бригады.

— Олег Геннадьевич, это Шершнёв. Слушай боевой приказ. Вскрыть пакет с красной диагональной полосой. Поднять личный состав бригады по боевой тревоге. Выдвинуться со всей своей техникой в Москву в распоряжение наркома внутренних дел Берии. Один батальон со средствами усиления отправить к поликлинике номер 13 по адресу…,- тут я замолчал. А чёрт его знает, какой здесь адрес, — Короче, она находится неподалёку от здания Генерального штаба на Арбате во дворах, так что найдёте. Боекомплект берите столько, сколько упрёте и ещё столько же сверху. Как поняли, товарищ полковник?

— Всё понял, товарищ Командующий! — чётко ответил Кирсанов. Фишка вся в том, что бригада не подчинялась, как говорится, ни богу, ни чёрту, а лишь исключительно товарищу Сталину. И полковнику Кирсанову были глубоко по барабану любые приказы, если они не исходили от его прямого начальника, то есть от Верховного Главнокомандующего. А учитывая, что это я стоял у истоков создания бригады специального назначения и мне доверял Сам Сталин, плюс ко всему я был его заместителем, то в критической ситуации он мог выполнить и мой приказ, — Пакет вскрою немедленно, поднимаю по боевой тревоге бригаду и в полной боеготовности выдвигаюсь в Москву. А что вообще происходит, Михаил Андреевич?

— На товарища Сталина было покушение. Он тяжело ранен и находится вместе со мной и Будённым в 13-ой поликлинике, где его оперируют. Задача батальона, который прибудет ко мне, обеспечит охрану товарища Сталина. Ещё есть вопросы?

— Вопросов нет. Приступаю к выполнению поставленной задачи, — чётко ответил Кирсанов, включив режим берсерка. Теперь эти сметут всё и всех, кто встанет у них на пути.

Я едва успел положить трубку телефона, как в кабинет ворвался один из моих бойцов.

— Командир, у нас проблема! — выпалил он, — Нужна кровь для переливания, а никто не знает, какая группа у товарища Сталина. И реактивов нужных для определения здесь нет. А проводить операцию сейчас без переливания невозможно.

Хм, кровь. Какая группа у Сталина я прекрасно знаю. Точно такая же, как и у меня. Это я ещё по своей прошлой жизни помню. Вычитал где-то, что у Сталина, Ленина, Гитлера и Путина была вторая группа. Прям как у меня. Так, стоп! Кровь! Такая же группа, как у меня! Моя кровь! А мой организм обладает повышенной регенерацией! Так может и моя кровь сможет в этом вопросе помочь Сталину?

Предупредив всех о прибытии моего шурина, которого все знали лично, с подкреплением, а так же батальона из бригады спецназа и ещё раз напомнив, что внутрь здания могут войти и выйти из него лишь Сазонов, Берия и главный хирург Красной Армии Бурденко, я отправился в операционную.

— Слушайте меня внимательно, Людмила Васильевна, — обратился я к хирургу, — Сейчас вы возьмёте у меня кровь и перельёте её товарищу Сталину. Крови вы возьмёте столько, сколько потребуется. Насколько я знаю вполне можно потерять полтора-два литра и остаться в живых. Вот столько вы и возьмёте. Смешивать кровь ещё с чьей-то я вам категорически запрещаю. Вы хорошо меня поняли?

— Вы можете не выдержать такой кровопотери и умереть, — хирург произнесла это так, словно просто констатировала факт.

— Есть мнение, товарищ доктор, что я не умру. Так что приступайте. Обо мне не думайте. Сейчас главное это спасти товарища Сталина.

Очнулся я через сутки. Перед глазами устроили хоровод чёрные мушки. Штормило так, слово перед этим дня три только и делал, что вливал в себя алкоголь. Чувствовал я себя как высушенная на солнце таранька. Внутри меня была Великая Сушь. По моему такое бывает при большой кровопотере. Интересно, сколько крови из меня выкачали? Хотя если я всё ещё жив, то не так и много. Заметив, что я очнулся, ко мне тут же подскочила пожилая санитарка. По моему та, которую я спрашивал о телефоне.

— Очнулся, милок? — как-то ласково, заметно окая, спросила она, — Ну и слава богу, — она быстро оглянулась вокруг и быстро перекрестилась, — На-ко вот, попей. Тебе сейчас пить больше надо. Это же столько кровушки-то у тебя взяли, — она поднесла мне к губам поилку в виде небольшого чайничка. Боже! Это не вода! Это нектар, амброзия. Я пил и не мог напиться. Когда жажда совсем на чуть-чуть поутихла и горло перестало драть, словно наждачной бумагой, я оглядевшись, с тревогой спросил; — Где товарищ Сталин?

— Здесь он, здесь. Ему в соседнем кабинете палату организовали. Слава тебе, господи, успели спасти его, родимого, — санитарка смахнула с глаз слезу, — Сам Николай Нилыч Бурденко вместе с нашей Людмилой Васильевной оперировал. Сказал, ещё бы чуть-чуть и…,- пожилая женщина не выдержала и, закрыв лицо руками, зарыдала.

— Так что же вы плачете то? — я попробовал сесть в кровати и у меня это, как ни странно, получилось, — Как вас по имени отчеству?

— Екатерина Даниловна, — санитарка достала из кармашка платочек и вытерла слёзы, — Как тут не заплакать, ежели спужались все? Это ж не кого-то там, а самого нашего товарища Сталина изверги, чтоб им пусто было гадам, поранили так. Ой, чего это я, старая, заболталась то? — она спохватилась, — Мне же велено было как вы очнётесь, сразу об том доложить, а я и забыла, — она, прихватив с собой поилку, опрометью выскочила за дверь.

Через минуту дверь вновь открылась и вошла здешний главврач Людмила Васильевна. Я как раз, преодолевая слабость и головокружение, смог нормально сесть, опустив ноги на пол. Хорошо хоть брюки не сняли, а то неудобно было бы предстать перед женщиной, хоть и врачом, без штанов. Хотя я за последнее время столько в госпитале провалялся, что особо и не стеснялся.

— Михаил Андреевич, вам нельзя вставать! — доктор подскочила ко мне и попыталась вновь уложить меня в кровать, — Вы ещё слишком слабы. У вас взяли слишком много крови.

— Есть мнение, товарищ доктор, — я слегка улыбнулся. Частенько я стал употреблять это сталинское выражение, — что вставать мне уже можно. Как состояние товарища Сталина и почему он всё ещё здесь, а не в Центральном госпитале?

— Состояние товарища Сталина стабильное. Но…,- она замялась, — я даже не знаю как такое возможно. Заживление ран и послеоперационного шва идёт прямо на глазах. Это просто чудо какое-то. Конечно помогло переливание крови, но я такого никогда ещё не видела. А перевозить отсюда больного я запретила и товарищ Бурденко со мной полностью согласился. Ранение слишком тяжёлое и перевозка может только ухудшить состояние товарищ Сталина.

— Никаких чудес, Людмила Васильевна. Такие люди, как товарищ Сталин, рождаются раз в тысячу лет. Но всё же вам лучше забыть обо всём, что вы здесь видели. Для вашего же блага, — я посмотрел в глаза доктора.

— Да-да, конечно, — заторопилась она, — товарищ Берия сказал то же самое.

— Ну вот видите. Всё верно. Кстати, сколько крови у меня взяли? А то чувствую себя как высушенная вобла.

— Первый раз почти литр и повторно ещё 0,7 литра. Я вообще удивляюсь, что вы так быстро пришли в себя.

В этот момент вошёл Будённый. Левая рука у него была забинтована выше локтя и лежала на перевязи. Доктор только кивнула и молча вышла в коридор.

— Очухался? — спросил Семён Михайлович, садясь на стоящий рядом табурет, — Ну и то дело. Ох и испугался я, Михайло. В Гражданскую под пули ходил и не боялся, а тут аж поджилки тряслись, — он огладил свои знаменитые усы, — А ты молодцом. Я тебе теперь по гроб должник. За него, — он кивнул куда-то в сторону, но я прекрасно понял, о ком он.

— Как он? — спросил я.

— Бурденко говорит, что самое страшное позади. Сейчас с ним Бурденко постоянно находится. Один раз пришёл в сознание на несколько минут. Ему сказали, что сделали операцию и что ты дал свою кровь. Он только улыбнулся и что-то по грузински сказал. А потом опять…,- Будённый тяжело вздохнул, — И, это, Михайло, ты дай команду этим своим абрекам кобринским, чтобы меня выпустили отсюда. Делами надо заниматься, а они говорят, что ты приказал никого не впускать и не выпускать. Берия их кое-как упросил пропустить сюда медиков, приехавших с Бурденко. Так их теперь не выпускают. Говорят, что стрелять будут.

— Блин, извините Семён Михайлович, забыл я о вас в суматохе. Сейчас дам распоряжение. И это, — я смутился, — а пожрать у нас что-нибуть есть?

— Ты давай-ка, Михайло, мне не выкай. Нас с тобой, считай, вместе окрестили. Так что теперь, вроде как, не чужие друг другу. А насчёт пожрать это ты прав, — Будённый усмехнулся, — Сейчас это первейшее дело. Да мясца побольше. Пойду распоряжусь, чтоб принесли.

Я успел съесть здоровенный кусман отварного мяса и запить его бокалом красного вина, когда меня позвали в палату к Сталину. Чуть пошатываясь, слабость давала о себе знать, я подошёл к кровати. Сталин был в сознании и лежал с открытыми глазами. Лицо его было бледным с заострёнными чертами. Под глазами было черно, но взгляд уже обрёл былую ясность.

— Сядь, — чуть слышно прошептал он, показав глазами на рядом стоящий стул. Когда я сел и наклонился, чтобы Сталин мог говорить не напрягаясь, он продолжил, — Я знаю что ты сделал и что тебе я обязан жизнью. Я этого никогда не забуду. Ты дал мне свою кровь и теперь ты мне кровный брат. Знай это. А теперь иди.

Сталина перевезли на Ближнюю дачу через сутки. За это время Берия приезжал дважды и постоянно запрашивал по телефону о состоянии Хозяина. Толком нам с ним поговорить не удалось, но было видно, что он сильно встревожен. И дело было не только в обстановке на фронте, которая стала критической, но и во внутренних делах.

— Работаем. Всё потом, — раздражённо бросил он, когда я попытался расспросить его.

Сталина увезли на Ближнюю дачу, а я смог выбраться домой, где перепугал своим видом Татьяну. Известие о покушении на Сталина и о его ранении итак наделало шума, едва не приведшего к панике, а тут ещё я пропадал неизвестно где и заявился домой в таком виде. Пришлось долго успокаивать её. Вроде получилось. Информацию о произошедших событиях решили не скрывать, тем более что союзнички об этом растрезвонили едва не раньше, чем всё произошло, что наводило на определённые мысли. Во всяком случае немцы и англичане сообщали о покушении почти одновременно. И те и другие заявили о смерти руководителя СССР, но уже через несколько часов, когда СовИнформБюро сообщило о том, что товарищ Сталин жив, а Молотов выступил по радио с призывом отомстить фашистской сволочи за ранение любимого Сталина, из Лондона пришла телеграмма за подписью премьер-министра Уинстона Черчилля с пожеланиями советскому лидеру скорейшего выздоровления. Часом позже аналогичная телеграмма поступила от президента США Рузвельта.

Ближняя дача Сталина превратилась в нечто среднее между госпиталем и укрепрайоном. Внутренняя охрана была усилена бойцами спецназа, внешнее кольцо, включая размещённые в ключевых местах блок-посты с БТР и БМП, обеспечивали кобринцы. Временно исполняющим обязанности начальника охраны, вместо получившего тяжёлые ранения Власика, Берия назначил капитана госбезопасности Николая Сазонова. Внутри работала бригада медиков, во главе с Бурденко и, что меня удивило, доктором Станкевич Людмилой Васильевной, которая оперировала Сталина. К ней я и обратился с вопросом, нет ли необходимости в дополнительном переливании крови, но меня заверили, что всё идёт нормально, состояние товарища Сталина стабильное и постепенно улучшается. То и дело проскакивало слово феномен.

В малой столовой проходило совещание ГКО. Так как удобный для проведения подобных мероприятий Большой зал примыкал к спальне Сталина, сейчас превращённую в больничную палату, то решили потесниться, чтобы не доставлять неудобства Хозяину и медикам. Председательствовал Молотов. Обсуждали положение на фронтах. А положение было откровенно аховым.

На Лениградском направлении группа армии "Север", имея на острие атаки 4-ю танковую группу генерал-полковника Эриха Гёпнера, смогла прорвать оборону наших войск и стремительно продвинулась на рубеж Копорье-Волосово-Луга- Дно. Тут сказалась и внезапность удара, и то, что разведка откровенно прошляпила сосредоточение войск противника перед наступлением, и растерянность в командовании от известия о гибели Сталина. Ценой неимоверных усилий и потерь удалось остановить танки Гёпнера. Прорвав оборону кадровых частей Красной армии, намотав на свои гусеницы тыловые подразделения немцы упёрлись в стоящие в третьих эшелонах дивизии ленинградского народного ополчения. Имея на вооружении только лёгкое стрелковое оружие да бутылки с горючей смесью, ополченцы грудью встали на защиту своего родного города. В живых из ополченцев остались единицы, но танки через них не прошли. Немцы умылись кровью и откатились для подготовки нового удара, который должен был смести остатки сопротивления и открыть прямую дорогу к Ленинграду, но не успели. На ликвидацию прорыва были брошены резервы, в том числе и танковые. Немцев смогли остановить, но отбросить назад уже не получилось.

На Крымском направлении 1-я танковая армия Клейста безрезультатно билась об оборону Перекопа. Надежда на восстание крымских татар не оправдалась. Да ещё как заноза в интересном месте в тылу у группы армий "Юг" была Одесса. Блокированный со всех сторон город держался. Уже начал сказываться недостаток продовольствия, медикаментов и боеприпасов, но все атаки немцев отбивались. Похоже в этом варианте истории вместо блокады Ленинграда будет блокада Одессы. Из Севастополя и Новороссийска несколько раз удалось провести небольшие морские караваны к осаждённым. Каждый раз это сопровождалось ожесточённым воздушным сражением. В основном доставкой грузов и вывозом раненых занимались подводники. Узнав о покушении на Сталина, моряки-одесситы в отместку произвели ночную вылазку и буквально вырезали полк попавших им под горячую руку румын.

Попытка командующего группой армий "Юг" Рундштедта ударить в направлении на Киев тоже провалилась. Жуков смог разгадать замысел противника и встретил немцев массированным огнём артиллерией и ударами штурмовой авиации.

Увы, но это наступление на Киев было обманкой. Немцам удалось скрытно перебросить танки с юга на центральный участок фронта. И вот когда основные силы были заняты на севере и юге, отбивая удары немецких войск, Уже, казалось бы, понесшая тяжёлые потери группа армий "Центр" неожиданно нанесла сокрушительный удар. Эрих Манштейен, принявший командование остатками 2-ой и 3-ей танковых групп, сведённых в одну танковую армию, пополненную танками с юга, ударил под основание минского выступа и полностью отрезал Минскую группировку от основных сил. Затем он развернул танковые клинья в направлении на Москву. Смоленск пал. С огромным трудом остановить его смогли только у Ельни.

Хотя мы и смогли сохранить кадровую армию и не позволили сжечь её в приграничном сражении, но боевого опыта было все равно маловато и каждая крупица этого самого опыта оплачивалась большой кровью. Под Ельню было брошено всё, что было. Ополченцы, курсанты военных училищ, подходящие к фронту отдельные части. Красная армия разменивала время на жизни, ожидая подхода резервов. С Дальнего Востока, как и в моей истории, были сняты дивизии и перебрасывались под Ельню. Но время, время.

В бригаде спецназа все ходили злые как черти. Их, несмотря ни на что, на фронт не отправляли, а чтобы дурных мыслей в голове не заводилось, усилили тренировки. Даже устроили что-то вроде соревнования по уровню подготовке и победителей в качестве награды отправляли в тыл к немцам развеяться и отдохнуть. Бойцы из таких командировок возвращались довольные, хотя возвращались не все. Немцы, прочувствовав на себе, что такое русский спецназ, в плен кобринцев не брали. Хотя и сами бойцы с атакующей коброй на шевроне в плен никогда не сдавались.

Я при любом удобном случае старался выбраться в бригаду и однажды захватил с собой Константина Симонова. Тому было интересно послушать бойцов-ветеранов, которые били немцев в Кобрине и Бресте. Там, в бригаде, он стал свидетелем одной очень не красивой истории. Одному бойцу из дома пришло письмо от жены. Она сообщала, что уходит к другому. Возмущению его товарищей не было предела. И все горестно вздыхали; боец не вернулся из боевого выхода, подорвав себя и окруживших его фашистов. Может и хорошо, что он не увидел и не прочёл этого письма и умер с верой, что его любят и ждут. Через неделю в газетах было опубликовано стихотворение Симонова.

Жeнщине из г. Вичуга

Я вaс обязан известить,

Чтo не дошло до адpeсатa

Пиcьмо, что в ящик oпуcтить

Не пoстыдились вы когда-то.

Вaш муж не пoлучил письма,

Oн не был рaнен cловом пошлым,

Не вздрогнул, не сoшел с ума,

Не проклял все, чтo было в прoшлом.

Когда он поднимал бойцов

В атаку у руин вокзала,

Тупая грубость ваших слов

Его, по счастью, не терзала.

Когда шагал он тяжело,

Стянув кровавой тряпкой рану,

Письмо от вас еще все шло,

Еще, по счастью, было рано.

Когда на камни он упал

И смерть оборвала дыханье,

Он все еще не получал,

По счастью, вашего посланья.

Могу вам сообщить о том,

Что, завернувши в плащ-палатки,

Мы ночью в сквере городском

Его зарыли после схватки.

Стоит звезда из жести там

И рядом тополь — для приметы…

А впрочем, я забыл, что вам,

Наверно, безразлично это.

Письмо нам утром принесли…

Его, за смертью адресата,

Между собой мы вслух прочли —

Уж вы простите нам, солдатам.

Быть может, память коротка

У вас. По общему желанью,

От имени всего полка

Я вам напомню содержанье.

Вы написали, что уж год,

Как вы знакомы с новым мужем.

А старый, если и придет,

Вам будет все равно ненужен.

Что вы не знаете беды,

Живете хорошо. И кстати,

Теперь вам никакой нужды

Нет в лейтенантском аттестате.

Чтоб писем он от вас не ждал

И вас не утруждал бы снова…

Вот именно: «не утруждал»…

Вы побольней искали слова.

И все. И больше ничего.

Мы перечли их терпеливо,

Все те слова, что для него

В разлуки час в душе нашли вы.

«Не утруждай». «Муж». «Аттестат»…

Да где ж вы душу потеряли?

Ведь он же был солдат, солдат!

Ведь мы за вас с ним умирали.

Я не хочу судьею быть,

Не все разлуку побеждают,

Не все способны век любить, —

К несчастью, в жизни все бывает.

Ну хорошо, пусть не любим,

Пускай он больше вам не нужен,

Пусть жить вы будете с другим,

Бог с ним, там с мужем ли, не с мужем.

Но ведь солдат не виноват

В том, что он отпуска не знает,

Что второй год себя подряд,

Вас защищая, утруждает.

Что ж, написать вы не смогли

Пусть горьких слов, но благородных.

В своей душе их не нашли —

Так заняли бы где угодно.

В отчизне нашей, к счастью, есть

Немало женских душ высоких,

Они б вам оказали честь —

Вам написали б эти строки;

Они б за вас слова нашли,

Чтоб облегчить тоску чужую.

От нас поклон им до земли,

Поклон за душу их большую.

Не вам, а женщинам другим,

От нас отторженным войною,

О вас мы написать хотим,

Пусть знают — вы тому виною,

Что их мужья на фронте, тут,

Подчас в душе борясь с собою,

С невольною тревогой ждут

Из дома писем перед боем.

Мы ваше не к добру прочли,

Теперь нас втайне горечь мучит:

А вдруг не вы одна смогли,

Вдруг кто-нибудь еще получит?

На суд далеких жен своих

Мы вас пошлем. Вы клеветали

На них. Вы усомниться в них

Нам на минуту повод дали.

Пускай поставят вам в вину,

Что душу птичью вы скрывали,

Что вы за женщину, жену,

Себя так долго выдавали.

А бывший муж ваш — он убит.

Все хорошо. Живите с новым.

Уж мертвый вас не оскорбит

В письме давно ненужным словом.

Живите, не боясь вины,

Он не напишет, не ответит

И, в город возвратясь с войны,

С другим вас под руку не встретит.

Лишь за одно еще простить

Придется вам его — за то, что,

Наверно, с месяц приносить

Еще вам будет письма почта.

Уж ничего не сделать тут —

Письмо медлительнее пули.

К вам письма в сентябре придут,

А он убит еще в июле.

О вас там каждая строка,

Вам это, верно, неприятно —

Так я от имени полка

Беру его слова обратно.

Примите же в конце от нас

Презренье наше на прощанье.

Не уважающие вас

Покойного однополчане.

По поручению бойцов полка

К. Симонов*

(* Стихотворение К. Симонова в РИ было написано в 1943 году. Автор просит прощения у ВЕЛИКОГО советского поэта, прозаика, военного корреспондента, драматурга Константина Симонова за то, что посмел изменить в стихотворении ОДНО слово.)

В самый разгар боёв по радио выступил Сталин. Говорил он тихо, не вставая с кресла-каталки. Сказывались последствия ранения, но слушали его затаив дыхание. Главное было не то, что он сказал, а то, что ОН был жив и на своём посту. Народ ликовал. Армия ликовала. Бойцы в окопах под Ельней клялись отомстить врагу за раны Сталина. Речь, продолжительностью менее 10-ти минут сделала больше, чем десять свежих дивизий. Я ещё раз поразился тому, КАК люди относились к Сталину. Культ личности? Да, культ, но ведь и ЛИЧНОСТЬ.

Ельня выстояла. Манштейн бился об оборону теряя свои танки и живую силу. Ему пришлось снимать часть сил, блокировавших Минскую группировку Рокоссовского, чтобы всё же пробиться через последний рубеж обороны русских. Казалось, что ещё одно усилие и дорога на Москву будет открыта. Как оказалось, это ему лишь показалось. Рокоссовский, нарушив все приказы и директивы, оставил Минск, и, пока Геббельс захлёбываясь от восторга вопил о величайшей победе немецкого оружия и захвате столицы Белоруссии, от которой остались одни руины, собрал все свои силы в кулак и нанёс сокрушительный удар в спину наступающим танкам Манштейна. Одновременно удар в лоб нанесли подошедшие резервы. Повторилась та же картина, когда корпус специального назначения выходил из окружения, только в более крупном масштабе. Основная часть войск группы армий "Центр" была разгромлена. Вот только в отличии от прошлого раза, силы для контрнаступления у нас нашлись. Две танковые армии, оснащённые новейшей техникой, которые Сталин категорически запретил трогать без его прямого указания и которые стояли за Москвой, при поддержке сибирских и дельневосточных дивизий, надёжно прикрытые с воздуха, ударили по деморализованному противнику.

Манштейн, не взирая на гневные окрики из Берлина, попытался отойти, но угодил в гигантский Смоленский котёл, в котором его принялись методично утюжить с воздуха и дальнобойной артиллерией. А фронт тем временем продвинулся обратно до Минска. В итоге Манштейну не осталось никаких возможностей, кроме капитуляции. Танков у него уже не было, воздушный мост, который ему пообещал Гитлер, рухнул, так и не начавшись. В плен сдалось свыше 90 тысяч солдат и офицеров противника, включая самого Эриха фон Манштейна.

По покушению тоже появилась кое-какая ясность. Ещё до начала войны в число служащих Генерального штаба был внедрён некто капитан Соломин. Службу он нёс в хозяйственном отделе, отличаясь необычайной дотошностью и точностью. Был на хорошем счету у начальства и часто получал поощрения. Душой компании не был, но поддерживал ровные отношения со всеми, с кем пересекался по службе.

В тот день он явился на службу с увесистым портфелем и какое-то время просто стоял в фойе, словно кого-то ожидая. Увидев подъезжающую машину Сталина, он засунул руку в портфель и, видимо, привёл в действие механизм замедлителя взрывного устройства. После этого попросил у дежурного покараулить пару минут портфель, в котором, как он сказал, был подарок, а сам быстрым шагом поднялся на один пролёт по лестнице. Из окна, выходящего к подъезду, Соломин увидел, что Сталин стоит и разговаривает со мной и Будённым и понял, что взрыв произойдёт раньше, чем тот войдёт в дверь. Тогда Соломин бегом бросился обратно и, схватив портфель, попытался выбежать на улицу, но был задержан схватившим его за рукав дежурным. Взрыв прогремел в тот момент, когда Сталин только-только вошёл в помещение. Поражающими элементами, которыми было нашпиговано взрывное устройство, изрешетило всех находившихся в тот момент в фойе. Чудом уцелел сержант-связист, проверявший линию связи в коридоре. Он и рассказал, как всё было.

Кроме этого всплыло и ещё кое что Маленков, Микоян и Булганин попытались перехватить управление ГКО, а значит и власть в стране, воспользовавшись, как они думали, смертью Сталина. Они даже собрали что-то вроде своего заседания ГКО и попытались перетянуть на свою сторону Ворошилова и Председателя Госплана Вознесенского, но последним были посланы в далёкие дали, а первый сказался больным и отказался принимать участие в заседании. Лазарь Каганович, узнав о таких делах, тут же бросился к Молотову, как заместителю Сталина по ГКО и Берии и, тем самым, спас себя от гнева Хозяина. Нет, Сталин не стал никого отправлять в лагеря или расстреливать. Он просто вывел из состава ГКО Маленкова и Микояна и что-то мне подсказывало, что у последнего не получится как в моей истории "от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича". Ворошилов, дискредитировавший себя своим бездействием, сидел тише воды и ниже травы. Ему предстояла дальняя дорога на должность командующего Уральским военным округом.