Нервное море

Мы поженились в восемнадцать, развелись в двадцать и можно было бы давно забыть ту глупую историю, если бы я не была… ну…

Собой.

– Привет.

Меня трясет. Я задыхаюсь. Мне не хватает воздуха, словно у меня самая стремительно развившаяся ковидная пневмония в мире. Но верхняя доля легких, горло, голосовые связки, губы – под жестким контролем.

– О, ну наконец-то! – радуется Дэн в трубке. – Я даже испугался, что ты сменила номер.

– Нет, зачем.

Мой голос абсолютно ровный, даже немного скучающий. Какой и должен быть у женщины на карантине, которой уже несколько недель совершенно нечего делать вечерами. Разве что смотреть сериалы. И где-то между сорок четвертой и сорок пятой серией можно поболтать с бывшим.

– Ну мало ли. Неважно. Просто рад тебя слышать.

– Давай к делу.

Мой голос не сух, не раздражен, он не дрожит и не напрягается. Он все такой же равнодушно-скучноватый. Бывший позвонил, но не развлек. Бывает.

– Ну какому делу, Ириш! – смешок Дэна продирает мою кожу крупным наждаком. Мне кажется, я начинаю истекать кровью, она просачивается сквозь мой мягкий флисовый худик и капает на плитку террасы. – Просто так позвонил. В мире такое творится, хочется пообщаться с родными людьми.

– Ты развелся, что ли? – я подпускаю в голос капельку интереса.

Я знаю, что нет. Мы с его женой приятельствовали в те времена и до сих пор остаемся друзьями в Фейсбуке. Она нечасто что-то пишет, но на Восьмое марта исправно постит фото цветочков, на день рождения – очередного комплекта дорогого белья, а на годовщину свадьбы – золотых цацек. Все у них хорошо.

– Ну… – мнется Дэн. – Не то чтобы развелся, но подумываю… Слыхала же, что в Китае после карантина волна разводов? Вот и у нас будет.

– А…

Я очень аккуратно говорю все эти слова. Очень выверенным тоном. Контролируя дыхание, хотя сейчас как никогда мне хочется маску и такой огромный кислородный баллон, которые в фильмах таскают за собой очень больные миллионеры. Мне кажется, кислорода в крови у меня уже меньше 50%

Но я не подаю вида.

– А у тебя как дела? Где самоизолируешься?

Но почему тогда Марк почти с самого начала разговора странно на меня поглядывает, а ручка его черкает по листу все медленнее.

Он же не может слышать как безумно колотится мое сердце. Где-то у гланд.

А вдруг он видит его трепыхание?

Я даже прижимаю руку к горлу, и именно этот жест срывает его с места.

Одним текучим движением он оказывается на полу у моих коленей, смотрит на меня снизу вверх, и в янтарных глазах чернильными пятнами расползаются зрачки.

– На Кипре… – произношу я в трубку рассеянно.

Марк стягивает толстые носки с моих ног, и его горячие пальцы обжигают мою ледяную кожу. Меня трясет. Мелко-мелко. Совершенно незаметно.

Я ведь нормально выгляжу?

Просто очень холодно и во рту плещется кислота, которую все время хочется куда-нибудь сплюнуть, но страшно испортить пол или диван, или уморить цветок в горшке – поэтому в землю я тоже не сплевываю.

– Ого! Повезло тебе! – восторженно отзывается Дэн.

Спокойная беседа.

Но в дверях вдруг появляется нахмуренный Димка, Марк одними губами что-то ему говорит, и он снова пропадает, чтобы вернуться с двумя пушистыми пледами.

Марк начинает меня в них кутать, пока я продолжаю свой безумный смолл-ток.

– Да, просто застряла.

Димка появляется в дверях опять, но на этот раз у него в руках чашка с горячим чаем. Он передает ее Марку, а сам смотрит на меня и все больше хмурится.

Марк подносит чай к моим губам.

Я отхлебываю один маленький глоточек, и мне кажется, он тут же вливается в мою ледяную кровь.

– Ириш, ты вообще молодец, – внезапно говорит Дэн. – И всегда была. Такая сильная. Даже не знаю, почему мы перестали с тобой общаться?

Потому что ты говорил, что будешь любить меня вечно, а если в сорок лет мы никого больше не найдем, то опять поженимся? Что мы всегда будем родными людьми, а потом просто выкинул из своей жизни?

– Не знаю, – вроде бы нормально смеюсь я, и вот тут уже Димка не выдерживает.

Он просто подходит, плечом отодвигая Марка, вынимает трубку из моей руки и говорит своим низким, хрипловатым голосом:

– Еще раз ей позвонишь – прокатишься в Битцевский парк в десяти разных черных пакетах.

Нажимает кнопку отбоя. И только потом уточняет:

– Я географию правильно понял? А то мало ли он в каком-нибудь Гомеле, через границу будет сложно везти.

Мне нечем ответить.

Перенапряженные связки просто отказываются работать. А губы давно онемели.

Да и легкие решили взять отпуск. Я пытаюсь вдохнуть, но выходит только хрип.

– Дыши! – приказывает Марк, не отрывая от меня взгляда. Его пальцы массируют мои ступни, но не похоже, что это помогает. – Дыши. Давай. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Вроде бы что-то делаю. Но это как улыбаться под анестезией. Вроде бы что-то делаешь, а результат можно увидеть только в зеркале. Ну по крайней мере я еще не валяюсь в судорогах, значит – дышу.

– Поехали! – вдруг говорит Дима и подхватывает меня за руки, поднимая с дивана.

Марк отодвигается, пристально смотрит на него, но кивает.

Я дышу. Мне все еще тяжело это делать, но я дышу. Правда для того, чтобы спуститься по ступенькам, мне приходится два раза останавливаться. Но Димка ждет. Стоит в распахнутой спортивной ветровке, под которой ничего нет – что успел накинуть – и ждет. А потом распахивает дверцу машины и делает приглашающий жест.

– А… – я вдруг прихожу в себя. – Пропуск? Комендантский час?

– Херня! – отзывается Димка. – Садись. Поймают – я угощаю.

И он отвозит меня к берегу моря. Но не туда, где мы и так пасемся, не к тихим пляжам, вдоль которых выстроены отели и на каждом шагу понатыканы понтоны с пришвартованными катерами для водных развлечений. Нет.

Мы приезжаем на мыс, к маяку.

По дороге мне все еще приходится дышать в «ручном режиме», делать каждый вдох осознанно. Если забыть, тело перестает нагнетать воздух в легкие, и я снова начинаю задыхаться.

Но когда Димка вытаскивает меня из машины и помогает пробраться среди камней к самому краю живого, холодного, свободно дышащего моря, я вдруг чувствую, что спазм в горле тает.

За спиной нет ни фонарей, ни огней города, только холодный свет маяка, который несется по волнам – и передо мной распахивается огромный простор, бесконечная темная глубина и широта, в которых я мгновенно растворяюсь.

Низкие тучи с фосфоресцирующими краями раскиданы по горизонту от края и до края и кажется, что пределов у мира нет. Он бесконечен – плеск темных волн, едва заметная светлая полоска на горизонте, широченное небо, в котором умещается тысяча оттенков ночи. Она черная, она серая, она синяя – и все возможные переходы между ними.

Ветер рвет мои волосы, забивает выдохи обратно в легкие, но именно благодаря ему я наполняю их воздухом свободы, воздухом со вкусом простора, воздухом, в котором есть только я одна.

Или меня нет.

Есть только море, небо и живой ветер между ними.

И что-то темное и страшное, скручивающее мои внутренности, тает под этим ветром, разлетается в клочья как морская пена.

Я распахиваю руки, словно хочу обнять это бурное ночное море, ветер, тучи, бесконечность горизонта… сама превращаюсь в ветер и не могу перестать дышать – свободно.

И тут же в одно мгновение далекий распахнутый мир собирается в одну точку.

Пронзительно-ясную, близкую, очень-очень четкую.

В этой точке сначала взгляд, потом прикосновение – к шее, сзади, где волоски встают дыбом от интенсивности ощущений, а потом тепло.

Тепло тела, прижимающегося ко мне. В распахнутом вороте – загорелая грудь с жетоном на шее. Вспышкой четкой реальности – кажется, никогда в жизни я не чувствовала мир таким настоящим как сейчас, когда мою ладонь кладут на твердую грудь прямо напротив сердца.

Я чувствую гладкость кожи, упругость мышц под ней.

Дыхание обжигает меня – оно пахнет ментолом и перцем, резче, чем морской ветер, иначе.

Теплее.

Я больше не одна на этом берегу. Я больше не ветер. Не ночь, не морской прибой. Кончики моих пальцев скользят по горячей щеке, спотыкаются о щетину. Но трогать ее тоже приятно. Мне сейчас все приятно. Я словно ветер, превратившийся в человека и все мне внове – и то, как тесно прижимается чужое твердое тело к моему, и то, как щекочет ухо дыхание, и то, как упруго пружинят губы, касаясь моих губ. Я трогаю их языком – соленые. Присасываюсь к нижней, облизываю ее, царапаю зубами.

Встречаю сопротивление чужого языка, не пускающего меня внутрь и требовательно хнычу. Хриплый смешок щекочет что-то внутри, и руки стискивают меня, прижимают к себе плотно-плотно, сразу согревая и успокаивая дрожь.

Мой рот накрывают горячим, влажным, требовательным, вынуждающим открыться до предела. Мое тело слушается крепких рук, изгибается, подставляется под их властные прикосновения. Мое дыхание украдено и возвращено напоенным ментолом, перцем и еще чем-то, что свежее ментола и острее перца.

Я здесь и сейчас – и я возвращаюсь к себе из слишком далекого путешествия.