Глава 16. Семейные узы на разрыв

Леонида Михайловна с ненавистью смотрела на рюмку кальвадоса, которая стояла перед ней уже полчаса. Кальвадос был тут не при чём, как и рюмка, вся загвоздка была в том, чтобы взять её в руки и не расплескать до того, как донесёшь до рта. Сегодня день рождения Полины, мать всего лишь хотела отметит этот день хотя бы так, пусть и без именинницы. Леонида напрягла все мышцы, собралась и сделала всё как надо — выпила за возвращение дочери. Без неё этот дом стал совсем пустым.

Леонида не боялась одиночества, она и так давно была одна, она боялась абсолютной беспомощности, которая была не за горами. Ей некому было доверять: водитель, горничные, повариха, сиделка — все были потенциальными врагами, которые могли отнять у неё то последнее, что ещё имело смысл и ценность в её жизни. Достаток! И некому было её защитить...

Её приступ отчаяния и наслаждение сигаретой прервали громкие хлопки дверей, топот ног по паркету, дверь чайной комнаты распахнулась и в её обитель проклятой старухи вбежал патлатый кобель.

— Кто тебя впустил?! — проскрипела Леонида, злобно глядя на новый объект своей ненависти.

— Тот же, кто вас из психушки выпустил! — процедил сквозь зубы Роман, закрывая за собой дверь на замок.

Леонида оказалась запертой с мужчиной в комнате, но хуже всего, что она была будто заперта в собственном немощном теле. Серебряков подошёл к ней так близко, как только мог. С их последней встречи Рома сильно изменился — под глазами залегли тени, щёки провалились, даже появилась седина, которая щадила этого красавчика все эти года. Усмешка скользнула по губам с ядовитым презрением — Ромео и правда любил свою Полину. Всего два месяца без неё и он будто выгорел изнутри, опаляя оболочку.

— Чего тебе надо, собака? — надменно спросила Леонида.

— Вы знаете чего! Нужны ДНК ближайших родственников Полины! — выпалил Роман, гневно глядя на тёщу. — Только где их найти? Нужно разрешение на эксгумации тела вашего мужа! Её отца! Или нет? Она и ему не дочь? Говорите, Леонида, или, клянусь, я выбью из вас правду! Почему Полина не ваша дочь? Она об этом знала?

Леонида тяжело вздохнула, всё-таки всё тайное всегда становится явным. Эта тайна пережила её мужа, но всплыла до того, как она сама ушла в небытие.

— Нет, конечно. Моя настоящая дочь родилась раньше срока и умерла, а вам, мужчинам, обязательно надо по всему свету своё ДНК разбросать, пока не сдохли! — раздражённо сказала Леонида. — Этот хрен вонючий, муж мой покойный, всё детей требовал! Разводиться, видите, ли ему по статусу было не положено, а вот детей заводить от любовниц — пожалуйста! Наконец, я забеременела, не уверена, конечно, что от мужа, но всё-таки... Как знала, что несчастье будет, уехала к матери, седьмой месяц, кровотечение, и всё. Девочка была. Я хотела мальчика взять, всё-таки надо кого-то было домой принести, чтоб муж не выгнал. Но взяла девчонку, уж больно крепкая была, уже тогда. Отказница.

— Где рожали? Нужно найти документы!

— Где рожала там нет ни документов, ни роддома, ни деревни, где моя мать похоронена, — вздохнула Леонида. — В советское время с бумажками-то попроще было, была девочка отказница и нет её, была девочка мертворождённая, а вдруг ожила.

— Поэтому вы её так ненавидите?! Потому что она не ваша родная дочь?

— Ненавидела? Я любила Полину, и люблю! Она оказалась умной девочкой, хоть и дворнягой. Воспитание даже из дворовой собаки делает породистую, — усмехнулась Леонида, дрожащей рукой подливая себе кальвадоса.

— Вы ебанутая, Гнида паршивая! Дворняга?! Полина? А вы тогда кто? Такой же пролетарий как и все и не хер из себя строить! — проорал Роман, теряя терпение. — То, что у вас есть бабло, лучше вас ни хрена не сделало! Только хуже!

— Зато открыло дорогу Полине туда, куда она никогда бы не добралась, если бы не я!

— Её отец знал, что она не от него?

— Нет, конечно, девчонку полюбил всей душой своей поганой! Уж я-то постаралась, чтобы папочка ею гордился! Она всех его ублюдков затмила, хотя, там было несложно выделиться — наркоман, сиделец за грабёж, один мальчик, кажется, пьяный утонул, девочка сгорела от рака. И только Полина — гордость папочкина! Господи, как приятно было наблюдать, за этим придурком, который её просто обожал. Моя плоть и кровь! Ага, щас! Моё воспитание всего лишь!

— Ну, и тварь же вы, Леонида Гнида! Давить вас надо было, теперь понимаю, почему он вас так ненавидел, — покачал головой Роман.

— А вы с ним два сапога пара, похожи, всё вас в какую-то грязь тянет, тебя в Яну, придурка моего на её мать-поломойку. Что, Ромочка, обрюхатил «сестру» жены? Жаль тебя по носу щёлкать, да только Яна, даже если докажет родство ни хрена не получит. Её отец передал Полине бразды правления ещё до смерти. По завещанию лишь были распределены мелочи да распоряжения покойного.

— Мне насрать на Яну и её выродка! Я хочу, чтобы Полина вернулась! — сорвался голос Романа на крик.

— И куда ей возвращаться? К мужу предателю?

— Может, к матери-недоматери? Которая её подставила, да и ещё и Яне приплатила, чтобы она ко мне подкатила? — зарычал Роман, смахнув со столику бутылку. — Зачем вы это сделали? Зачем вы втянули меня в махинацию с детьми? Полина точно не может иметь детей? Или вы решили род дворняги не продолжать?! Пока случку с породистым Арсланом не организуете?

— У неё правда были проблемы. Я не хотела, чтобы она стала такой же как я: всё пыталась, пыталась родить наследника своему горе-мужу... Родила другая баба и ладно. Если бы решила с тобой разводиться, я бы ей сказала, и она ушла бы налегке, без твоего приплода.

— Сука ты, паршивая!

— От кобеля слышу! Эх, Полина, только в одном моя умная девочка облажалась — с тобой! Выбрала, блять, муженька себе! Ни рыба, ни мясо — а фарш бараний! То ли дело Арслан, какой мужчина! Под стать моей Полине! Настоящий лев и львица!

Роман еле сдержался, чтобы не двинуть ей по сморщенной довольной физиономии. Сделанного не воротишь, все поступки, его и тёщи, привели к своему логическому завершению.

Он выдохнул, наступил себе на гордость и сказал то, зачем пришёл:

— Полина говорила, что вы храните её первый зубик. Он нужен, чтобы взять её ДНК. У меня есть её волосы с расчёски, зубная щётка, но это не подходит. Я ведь главный подозреваемый. Если вы отдадите зубик, то, может, подойдёт. Снимков её зубов нет, у неё они были в идеальном состоянии.

— Генетика у её мамаши хорошая, видимо. У Полюшки всегда была красивые и ровные зубки, как у маленькой акулы, — усмехнулась Леонида.

— Вы дадите её зуб или нет?

— Это ни к чему, в нашей клинике всё ещё хранятся её яйцеклетки.

— Как это? Зачем? — вытаращил глаза Роман.

— Затем, что когда бы она всё узнала, у меня были бы доказательства, что я не старая карга и злая ведьма, а всего лишь хотела защитить её от боли.

— Вы и есть причина её боли, сумасшедшая сука! — выпалил Роман, хватая её телефон со стола. — Звоните в клинику! Сейчас дам телефон следователя — позвоните ему!

— Куда торопишься, Ромочка? Наследство получать? Не бойся, Полина к твоим щенкам привыкла, любила, дурочка. На улице не останутся, Полина им элитные конуры купила перед пропажей. В её завещании, кстати, тебя нет, она его сразу поменяла, как про Янку твою узнала. Так что давай, гуляй Вася. Всё имущество Полины переходит твоим детям без права продажи до двадцати пяти лет. Вот все эти годы будешь детишкам врать, куда мама делась и при каких обстоятельствах пропала. Или расскажешь им, что мама им чужая тётя с улицы? Умерла так умерла? Зато обобрали до нитки, да?

Гнида разразилась скрипучим смехом, как будто забыли смазать дверные петли в доме и начали мучать бедных домочадцев, открывая эту дверь без конца и края, а надо было запереть её на ключ и выбросить его в море.

— Какая же вы паскуда, — покачал головой Роман. — Лучше бы вы меня убили, если так ненавидели! Да и ее бы лучше убили, чем издеваться своей любовью материнской!

— Да кому нужна эта любовь? — вздохнула Леонида. — Никто её никогда не оценит. Деньги — вот, что можно оценить! Ты сожрал себя подозрениями, но Полину не бросил, побоялся потерять её капиталы и насиженное место.

— Я её любил!

— Иди в жопу со своей любовью сраной! — брызнула слюной Леонида. — Это страсть! Она как пятно от красного вина — въедается слишком сильно! Вашу «любовь» надо было вытравить от обратного — загрязнить до черноты, чтобы старого пятна видно не было! Ты свою любовь Полине показал, когда год на Яне бараном скакал! Где была твоя любовь, Кобелейн? То то же — нет её! И у Поли её не осталось, грязь твоя всю любовь смыла! Что теперь скажешь, кобель? Лаять будешь про любовь? Где она была, когда ты выбросил её как собаку на мороз? Ну? Где?

Рома пристыженно молчал, понимая, что старуха права как никогда. Где была эта любовь, когда она была им обоим так нужна?

— Вы, как раковая опухоль в жизни людей, которые живут рядом с вами. Жаль я не хирург, вырезал бы вас подчистую и выбросил в утиль.

— Зато ты гонщик, надо было меня заживо переехать.

— Надо было... Позвоните следователю, я просто хочу, чтобы те неопознанные тела, не оказались Полиной.

Рома всё ещё не верил, что она никогда не вернется, хотя с каждым днём надежда таяла, устремляясь к небесам дымком от погасшей свечи. Он верил, он ждал...

***

Весна не принесла ни хороших новостей, ни плохих, только жужжание помойных мух, которые начали смаковать подробности личной жизни Серебряковых и исчезновение Полины. Грязь полилась из всех щелей и ртов, как спланированная чёрная пиар акция.

Романа то и дело приглашали на беседы со следователем, который не проявлял особого рвения в поиске пропавшей, но усиленно пытался выведать у него, как же он её убил. Сухой весной по предполагаемому месту пропажи прошлись опера с собаками — ничего. Как и Рома будто перестал чувствовать хоть что-то. Словно весна наступила для всех остальных, а он так и остался в той зимней ночи, застыл в своих чувствах и эмоциях, двигаясь по инерции. Но не вперед, а к какому-то неизбежному концу, который пока затягивается.

Роман всё также исправно выполнял свои рабочие обязанности, Леонида не имела к бизнесу дочери никакого отношения, не могла на него повлиять, как и на Романа. Она лишь получала фиксированную сумму с определенных арендных площадей. Роман выплачивал их без задержек. С их последнего разговора они больше не виделись. Леонида схоронилась у себя в особняке. Куда Рома проник один с помощью Глаши, которая в подробностях передала ему разговор тещи с Яной, пусть она и была зла на него за поступок с Полиной, сиделка поступила по совести. Она помогла ему попасть в поместье Леониды, через людей, которые её обслуживают и ненавидят, но готовы были быть уволены за проникновение постороннего на территорию. Хотя, Роман думал, что все они втайне надеялись, что он её грохнет, с особой жестокостью.

Больше с Леонидой им было говорить не о чем, как и со Шлюхояной, которая закидывала его сообщениями, в которых были только цифры — на содержание ее и ребенка. Роман удалял их и блокировал всё новые и новые номера. Она угрожала, что расскажет про них общественности, ему было всё равно. В её глазах он уже убийца, год измен с подругой жены, как мертвому искусственное дыхание.

Роман съехал из их с Полиной дома, распустил прислугу и переехал в одну из квартир сыновей, которую купила жена, перевел детей в новый детский сад, где не было знакомых, которые шептались про Романа прямо в раздевалке группы. Сыновья спрашивали про маму всё реже, с детской тоской в больших глазах, глядя на него, когда он иногда забирал их из садика. Они будто надеялись, что к ним придет мама, а не папа. С детьми помогали родители, которые никак не поддерживали сына, а только внуков. Роман потерял уважение отца и матери, а старшая сестра с ним даже не разговаривала.

В начале лета Роман попросил родителей, которые были уже на пенсии, провести лето с внуками подальше от Москвы. Выбор пал на Черногорию, Роман оплатил все расходы, собрал свои вещи и поселился в старой квартире Полины, будто в ожидании, что она вернется хотя бы туда. Верный пёс по кличке Бунтарь, ждал возвращения хозяйки. По вечерам он часами сидел на террасе, слушая шум ночного города, терзая себя воспоминаниями, виной и бессонницей. Спать было нельзя — там была Полина...

В его снах она стояла на обочине зимней дороги, кутаясь в красный шарф, и бледными синюшными губами шептала только одну фразу: «Я замёрзла...». Ветер расшвыривал её волосы, выбивающиеся из-под шарфа, и они змеями копошились вокруг её лица, а губы всё шептали и шептали, пока Рома стоял столбом в сонном параличе. Не уйти, не обернуться, не согреть.

Он не мог спать, плохо ел, ходил к психологу и пил антидепрессанты, которые помогали ему не сойти с ума. Психолог объяснял его сны через логику — они отражают его полную беспомощность в его ситуации, и груз вины, который не дает сделать шаг навстречу принятию. Рома кивал, уходил домой, дожидался ночи на террасе, изводя себя воспоминаниями о такой живой и яркой Полине, а потом проваливался в сон, где в ней не было ни капли тепла и жизни.

Лето не принесло ничего нового, только темную надежду от Игоря на грибников и палаточников, которые по статистике чаще всего и находят в лесу потеряшек. Ничего...

Последние две недели августа Роман решил провести с детьми на море. За время разлуки они подросли и загорели, стали серьезнее, как-то взрослее.

— А мама где? — робко спросил младший Даниил, когда отец подхватил обоих сыновей на руки.

Старший с надеждой взглянул на отца, но тот покачал головой.

— А когда она вернется?

— Я не знаю, Даня.

— А давай мы ей позвоним?

Одни и те же вопросы, по новому кругу ада, за лето Рома от них отвык. Яна начертила для него новый адовый кружок плюсом ко всем остальным. Как-то вечером, Рома по привычке сидел на террасе виллы, которую снял для родителей и детей, смотрел на море.

Ему пришло сообщение: «У тебя родилась дочь. Я назвала её Полина. Жди повестку в суд».

Трижды отец захохотал нервным смехом, сгибаясь пополам он ввалился в номер, чтобы взять из мини-бара что покрепче и напиться до беспамятства. Он споткнулся на полдороги и упал, понимая, что уже не подняться — без своего штурмана он потерял всякие ориентиры. Роман рассмеялся и решил, что тут его место — на полу, скорченному от смеха, потом от боли, затем от слёз, которые брызнули из глаз не от счастья отцовства. Ему не нужна была никакая другая Полина, кроме его собственной — лучшей женщины на свете...