Глава XXIII. И снова в путь

Лето, невидимо для нас, ворчало в ярком свете, как наше неумолимое не растревоженное сердце. Мы, с братом и сестрой провели три дня в монастырской гостинице, где размеренность жизни сливалась с тенью тревог. Армель, похудела и осунулась. Девочка плохо спала и потеряла аппетит. Складывалось впечатление, что печали тянули её вниз.

В глазах Агаты отражаются руины, как искореженные сны, оставшиеся в деревне Карповка. Фред, наш семейный реалист, грустно тоскует по сытым временам, жалуясь на убогие блюда монашеской трапезной, где мы расплачиваемся за маленькие порции невкусных блюд. Деньги закончились. Я каждый день наведываюсь в ателье Акслевы Леон в надежде, что удастся продать еще хотя бы нитку жемчуга для платья какой-нибудь невесты. Сегодня нужно забирать инструменты в мастерской, как и оплачивать остаток за работу.

Летнее утро не радует. В общей женской келье жарко и душно. Наши соседки не особо любили посещать баню, поэтому и запах стоит соответствующий.

В трапезной Армель отказалась есть опостылевшую овсяную кашу на воде. Фред отругал девочку, а та расплакалась. Сестренка по-прежнему молчит. Она не говорит, чтобы я ни делала. Я пристыдила брата и успокоила сестру. Фред ворчит, что это расточительство выбрасывать еду, когда у нас нет денег.

После завтрака я отправляюсь в ателье госпожи Леон. Мне повезло. Одна из невест захотела, чтобы лиф платья был расшит жемчугом. Поторговавшись немного, мы сходимся на цене в двенадцать серебряных сольдов. Я должна отдать Акслеве Леон один сольд, но она отказалась, заявив, что мне деньги нужнее. Я благодарю и отправляюсь выкупать инструменты.

Расплатившись с кузнецом и его помощником, слышу дельный совет. Нужно официально запатентовать мои новые инструменты. А он готов изготавливать и продавать их лекарям и повитухам, если сойдемся в цене. Кузнец готов предложить мне десять процентов от продажи каждого инструмента. Я не стала долго раздумывать и велела Фреду везти нас в Городскую Управу Гарланда.

В течение часа мы ходим из одного кабинета в другой. Секретарь оформил заявление, я заплатила налог. Затем приказчик проверил мой диплом и патент на работу. Стряпчий составляет соглашение между мной и кузнецом. Мне приходится оплатить услуги стряпчего. Поставив подписи на договоре, я с радостью осознаю, что могу прекрасно и бегло читать, и писать.

Проблем с письменной речью у Надин Лекрой не было. А через пару минут приходит осознание острой финансовой нужды.

Десять сольдов я заплатила за инструменты. Один сольд ушел на оплату налога. Еще один на оплату услуг стряпчего. Все деньги вырученные от продажи жемчуга снова разошлись. Каждый сольд, каждый шаг к мечте, уходит, как песок сквозь пальцы.

Кузнец, схватив свой экземпляр договора, радуется как ребенок. Оплатив услуги писаря звонкой монетой, он поворачивается ко мне, глаза его горят, как раскалённый горн:

— Через десять дней, госпожа Верона, в городской больнице, этом храме исцеления, соберутся лекари и повитухи. Приедет сам арай Дариус Лотарь, сын легендарной Кристины Лотарь, чьи трактаты — как золотые нити, сплетённые в паутину медицинской мудрости. Он привезёт двух лекарей из Арконы, и они явят новые запатентованные лекарства.

— Было бы славно, — продолжает он, — Если б ты явилась и разобьёшь умы демонстрацией своих повивальных инструментов. Объясни, как ими владеют, как они танцуют в руках, вырывая жизнь из объятий тьмы. Тебе — слава, признание, что разожжёт заказы, а мне — поток молотов и наковален. Вместе мы пожнём прибыль, словно урожай с плодородной нивы.

— Да вы поэт, господин Фишман, — смеясь отвечаю я, — Зачем в кузнецы пошли, могли бы стихи и вирши писать.

— Стихами сыт не будешь, госпожа Верона, — отвечает Мартин Фишман, — А твои навыки надо показать, тогда и другие придут заказывать твои крючки кровоостанавливающие.

Я киваю, сердце колотится, как молот в кузнице, понимая: он прав, как пророк в пустыне. Без показа навыков инструменты мои — лишь пыль на полках, мёртвые реликвии. Никто не купит то, что не увидел в действии, не почувствовал пульс чуда.

— Обещаю, господин Фишман, — отвечаю я, голос дрожит, как струна арфы, — Через десять дней я приеду. Буду участвовать, клянусь!

Кузнец улыбается, морщины его — как борозды на вспаханной земле.

— Моя жена Гретель, экономка в той больнице, шепнула: для встречи лекарей подай заявку на разрешение, оформи демонстрацию запатентованных чудес. И не медли, время — как река, руками не поймаешь. Нам с тобой прибыль нужна.

Я выхожу, ветер лета ласкает лицо, а в душе разгорается костёр амбиций, обещающий тепло в холоде бедности.

Я решаю отправиться в городскую больницу и подать заявку на участие во встрече лекарей и повитух города. Привратник направляет меня к экономке больницы. Так я и знакомлюсь с Гретель Фишман. Она и подсказывает, где найти секретаря и подать заявку участника.

Мужчина, услышав, что я, простая повитуха с маленьким опытом, желаю продемонстрировать другим лекарям и повитухам недавно запатентованные инструменты, страшно удивился. Затем высокомерно задрав нос, сообщает, что вряд ли мои «железячки» воспримут всерьез. Его слова ранят, но я не намерена сдаваться.

Я чувствую, как краска стыда заливает лицо. В груди всё сжалось от обиды и унижения. В прошлой жизни я посвятила изучению профессии несколько лет. Я приняла более двух тысяч младенцев. Я, каждой бессонной ночью, каждой крупице опыта обязана своим пациентам. И здесь, в этой жизни, в Большой Гардарике я хочу использовать свои знания и навыки. Хочу и с другими поделиться плодами моих трудов. Я искренне хочу попытаться облегчить бремя материнства, и родов. А сейчас мои старания презрительно отвергнуты с порога. Хочется закричать и заплакать.

Но где-то в глубине души вспыхивает искра сопротивления. Неужели этот высокомерный чиновник имеет право судить о ценности моих изобретений, даже не взглянув на них? Нет! Я найду способ донести свои идеи до тех, кто действительно готов слушать и оценивать по достоинству! Эта встреча станет лишь временным препятствием, а не концом моего пути. Я докажу, что даже у “простой повитухи” может быть голос, который стоит услышать.

Собрав остатки самообладания, я стараюсь не выдать бушующей внутри бури, благодарю секретаря за "помощь". А затем требую оформить заявку участника.

Через десять минут, получив расписку, разворачиваюсь и выхожу из приемной, чувствуя, как презрительный взгляд секретаря преследует меня до самой двери.

Я докажу, что мои инструменты могут облегчить страдания рожениц, что мой опыт — это не просто "железячки", а плод труда и любви к профессии.

Пусть этот высокомерный индюк и дальше купается в своей важности и самоуверенности.

* * * * * * * * * * * * * * *

Вернувшись в обитель, мы с Фредом застаём грустную картину.

Монахиня громко ругается, Армель тихо плачет в углу, а Агата извиняется и просит простить её. Оказалось, что Агата поставила котелок на печь, желая приготовить гречневую кашу с молоком. В это время Армель упала и расплакалась. Сестра занозила руку. Пока Агата заставила девочку вымыть руки с мылом, нашла и обработала иглу, вытащила занозу и смазала ранку мазью, молоко убежало, а котелок с кашей пригорел. Агата пыталась спасти котелок, но не рассчитала силы и обожгла ладонь, уронила кувшин с водой и разбила его.

Молодая монашка ругается, говоря, что такие старые бездельницы сидят на шее обители, да еще и портят имущество. Я разозлилась и ответила, что ей не пристало поучать женщину, которая втрое старше ее. И моя мать испортила мое имущество и наши продукты. Потому, как и кувшин и котелок являлись нашими вещами.

Монашка сбавила тон, но и не подумала извиниться. Велела только навести порядок и ушла. Агата обессиленно села на лавку и промолвила:

— Я всё только порчу, какая из меня помощница?

В ее голосе сквозит горечь, а по лицу текут слезы. Я понимаю, что мои родные устали от безысходности. Вот уже месяц, как мы сбежали из замка Лекрой. Месяц как мы кочуем. У нас нет своего дома, ни у одного из нас нет личного пространства.

Моя сестренка потеряла интерес к жизни, а ведь ей всего восемь лет. У нее нет своей кровати, нет своих книг и игрушек. Она чувствует себя одинокой и бездомной. И обстановка в келье лучшее тому доказательство. И Агата потеряла вкус к жизни. Она до сих пор не оправилась от потрясения пережитого в Корсуни. Она устала и измучилась неопределенностью. Ей нужен дом и постоянство, и конечно же покой.

Я опускаюсь рядом с Агатой на лавку и крепко обнимаю её.

— Тише, милая, тише, — шепчу я, чувствуя, как ее плечи вздрагивают от рыданий, — Ты ни в чем не виновата. Все мы совершаем ошибки. А ты хотела всего лишь помочь. И ты не старая бездельница, Агата. Ты — мое сокровище, моя опора, моя мама.

Я поднимаю ее лицо и внимательно смотрю в заплаканные глаза.

— Посмотри на меня, мама. Мы выберемся из этого. Я обещаю. Мы найдем свой дом. Место, где мы сможем снова смеяться, беззаботно радоваться, готовить вкусные блюда, где у нас будут свои книги. А у Армель будут игрушки, и где никто не посмеет обидеть или унизить нас.

Я чувствую, как внутри меня закипает ярость на весь мир, на тех, кто отнял у моих брата и сестры дом, покой и безопасность. Но эту ярость я направлю в решимость, в непоколебимую веру в то, что мы справимся.

Дядя Этьен, надеюсь ты и твоя жена сгорите в аду за вашу жестокость и жадность!

Кален Ормс зачем ты только женился на мне? Неужели тебе мало аксельбанта генерала, денег и наград? Зачем Империи потребовался забытый полуостров Лекроим?

Я смотрю на Армель, все еще тихо всхлипывающую в углу. Подхожу к ней и приседаю на корточки.

— Идем ко мне, звездочка, — шепчу я.

Девочка неуверенно подходит ко мне, и я обнимает обеими руками.

— Я знаю, тебе тяжело, милая. Но ты должна быть сильной. Ради нас всех. Ты моя маленькая воительница, моя надежда.

Мы обнялись втроем, словно стремясь создать свой собственный маленький мир, мир любви и поддержки, посреди всеобщего хаоса и несправедливости. Я клянусь себе, что сделаю все возможное, чтобы вернуть им радость и ощущение дома. Наша семья — это все, что у нас осталось, и я буду бороться за нее до последнего вздоха.

— Фред напои лошадь, и запрягай. Мы уезжаем, — резко говорю я, — Здесь нам ловить больше нечего. Пора ехать дальше.

— Прямо сейчас? — с сомнением спрашивает брат, — Может завтра утром? И куда мы поедем?

— В Малые Лисички. Мы будем жить там, — твердо отвечаю я, — Время близится к полудню. Если через полчаса выедем, то вечером будем на месте. Собирайтесь, невозможно уже здесь находиться. Воистину тут только потерянные души могут обитать.

Агата и Армель начинают собирать вещи, а я подхватываю свой саквояж и направляюсь к кровати, которую занимала. Вытаскиваю баул, запихиваю в него две металлических коробки с инструментами. Вещей у нас немного, уложились быстро.

Фред вернулся через полчаса и сообщает, что всё готово к отъезду. Я благодарю помощницу настоятельницы за гостеприимство и мы усаживаемся в карету, трогаемся в путь.

Через несколько минут Фред останавливает карету и слезает с облучка. Брат открывает дверцу кареты и просит меня выйти.

— Надин, у нас нет припасов. Как мы поедем в Малые Лисички? — с тревогой в голосе спрашивает брат, — Армелька через час проголодается. А у нас только два кувшина воды с собой. И денег у тебя нет. Как нам ехать?

— Ты прав, без припасов ехать неразумно. Езжай дальше, держи путь к сапожной лавке, где мы покупали обувь. Там рядом скобяная лавка есть, и продуктовая, и хлебная.

— А где ты деньги возьмешь?

— Деньги дело наживное брат, — весело отвечаю я, — Не бойся, не пропадем.

* * * * * * * * * * * * * * *

Есть у меня одна задумка. Когда мы с братом покупали обувь в сапожной мастерской, я слышала, как дочь хозяина скобяной и продуктовой лавки хвасталась, что выходит замуж через три недели. А её папаша вздыхал о расходах. В мастерской она примеряла бежевые туфли, жалуясь, что свадебное платье так и не купила.

Фред останавливает карету у скобяной лавки, и мы с братом заходим внутрь.

Чего здесь толь нет. Дочь хозяина лавки торгует в продуктовом отделе, а ее отец в скобяном. Я несу с собой саквояж.

От обилия запахов и блеска жестянок в глазах зарябило. Тусклый свет лампы едва пробивается сквозь пыльные стекла, отбрасывая причудливые тени на полки с гвоздями и мотками веревки. В воздухе витает густой аромат копченой колбасы, смешанный с резким запахом меди и свежей древесины — странная, но по-своему уютная симфония, знакомая с детства.

Дочь хозяина, худенькая девушка с печальными глазами, вяло перебирает какие-то бумаги за прилавком. В её взгляде читается усталость и какая-то глубокая, затаенная печаль. Она не заметила нашего прихода, погруженная в свои мысли.

Поздоровавшись, я обращаюсь к хозяину с вопросом, не желает ли он приобрести красивое свадебное платье?

Хозяин хмыкнул и отвечает, что не покупает платья, у него скобяные изделия и продукты. Я соглашаюсь поменять платье на продукты и несколько товаров.

— Что ж, посмотрим, что у вас есть в саквояже, кроме слов, — ворчит хозяин, но в его голосе появилась мягкость, предвещающая уступку.

Я разворачиваю платье во всей его красе. Луч солнца, пробивавшиеся сквозь пыльное окно, заиграл на серебряной вышивке, оживляя ее, словно россыпь волшебных звезд. Дора, так зовут девушку ахает, прикрыв рот ладошкой.

Отец Доры, прищурившись, рассматривает платье поверх своих очков. В его взгляде читается сомнение, смешанное с осторожным интересом.

Я говорю, что это настоящий шелк, и платье надевали всего два раза. По размеру платье должно подойти. Фред начинает нахваливать платье. Брат говорит Доре, что во всем Гарланде не будет невесты наряднее её.

— Примерьте, Дора, — шепчу я, вкладывая платье в ее руки, — Оно словно создано для вас.

Она с робкой надеждой глядит на отца, и тот, сдавшись под напором ее мольбы, кивает. Дора, как бабочка, упорхнула за занавеску, и я замираю в ожидании. Она даже не догадывается, что платье — это не просто кусок ткани, это прошлое графини Надин Лекрой. Может для этой девушки это платье станет символом нового начала?

Дора умоляюще смотрит на отца и просит купить это платье. Хозяин хмурится, а потом спрашивает сколько стоит наряд?

Я делаю грустные глаза и говорю, что ткань стоила двадцать серебряных сольдов. А услуги вышивальщиц и серебряные шелковые нитки стоили еще пятнадцать. Платье не новое, я согласна уступить его за двадцать сольдов.

Хозяин качает головой и говорит, что это грабеж. Не стоит эта шелковая тряпка этих денег. Дора готова зарыдать и умоляет отца оставить платье ей.

Я тяжело вздыхаю и говорю, что согласна обменять платье на товары. Мужчина соглашается. Мы с Фредом ловко и быстро расходимся по разным сторонам лавки. Фред выбирает продукты. Я посуду.

Фред как опытный покупатель мастерски наполнил полную корзину. Брат взял три фунта гречневой крупы, три фунта пшенной. Два мешочка ниса, три фунта сахара, десять луковиц, два кольца колбасы, несколько огурцов, большую головку сыра, четыре красных яблока.

Я выбрала кастрюльку, новый котелок с крышкой, заварочный чайник, тёрку, две разделочных доски, два кухонных ножа, две медные миски и большую сковороду. Увидев сколько товаров, я набрала, хозяин краснеет от негодования.

Думаю, он хотел отказаться от сделки, но умоляющий взгляд дочери его останавливает. Он лишь говорит, что мы с братом своего не упустим, а он после свадьбы дочери разорится.

Забирая товары, я не могу избавиться от странного чувства. С одной стороны, меня радует, что нам с Фредом удалось совершить выгодную сделку. С другой — я чувствую щемящую тоску по потере этого платья. Это был последний наряд из жизни араи Надин Лекрой. В этом платье она вышла замуж. Возможно, нужно было сохранить это платье?

Я одёргиваю себя. Хватит сантиментов. Платье не накормит моих брата и сестру. Надин Лекрой умерла. Я Верона Краузе, дочь старой травницы Агаты, повитуха. Такое платье подошло бы жене Калена Ормс. А крестьянке по происхождению не положено иметь такое платье. Нечего вздыхать по прошлому.

Я желаю Доре счастья, и мы с братом торопливо выходим из лавки.

Агата увидев, сколько мы всего принесли, удивилась и спрашивает откуда столько денег? Я лишь отвечаю, что избавилась от последнего атрибута из жизни графини Лекрой.

Фред сбегал в хлебную лавку и на последние медяки купил буханку хлеба.

Как только мы выехали за пределы города, то устраиваем небольшой пикник. Разжигаем костер, завариваем нис, нарезаем бутерброды, огурцы и яблоки.Через час затушив костер, напоив лошадь, продолжаем путь.

Фред то и дело останавливает карету, чтобы показать мне и Армель гнездо малиновки, спрятанное в кустах шиповника, или след лисы на песчаной тропинке.

Я киваю, не в силах оторвать взгляд от этой красоты. А Восток Большой Гардарики мне всё больше нравится. В этот момент я чувствую, как что-то меняется внутри меня. Я понимаю, что начинаю осознавать себя частью этого мира, частью семьи, частью этой жизни.

Вечером, когда солнце начинает садиться, карета поднимается на холм, и перед нами открывается захватывающий вид. Внизу раскинулась долина, усеянная маленькими домиками, будто игрушечными. Река, извиваясь, блестит на солнце, как серебряная лента.

— Красиво, правда? — спрашивает Фред, глядя на меня с лукавой улыбкой.

— Да, красивое место, — соглашаюсь я, — Деревня больше, чем я думала. И здесь очень красиво.

— Это Малые Лисички, — с гордостью произносит Агата, и впервые за долгое время по-настоящему улыбается.

Это место и станет нашим домом, думаю я. Здесь мы и останемся. Наконец — то наши мытарства закончатся.