Глава III. Неужели конец?
Я потеряла сознание. Прихожу в себя в своей постели, а чуть поодаль, на старом, обветшалом кресле, сидит хорошенькая, молчаливая девочка и грустно смотрит на меня.
На девочке надето вытертое, когда-то роскошное синее шелковое платье, украшенное блеклой золотой вышивкой, и моё сердце болезненно сжимается, когда я понимаю, что вижу перед собой свою маленькую сестренку — Армель Лилиану Лекрой. Мы две сироты, затерянные в холодном, разваливающемся замке.
Армель совсем худенькая, бледная, с тенью глубокой печали в глазах, слишком взрослой для ее нежного возраста. Я замечаю странную, завораживающую особенность — гетерохронию. Один глаз Армель глубокий, теплый карий, словно кусочек расплавленного янтаря, а второй — холодный, бледный серо-голубой, как зимнее небо перед бурей. Эта необычная разница, будто отражает две стороны ее хрупкой души, согретой памятью о любви матери и омраченной горем утраты.
Я смотрю на Армель, на эту маленькую, беззащитную девочку в потрепанном шелковом платье, и вдруг меня пронзает воспоминание, вихрь образов и чувств из далекого, едва уловимого прошлого. Что-то в этих глазах, таких разных, но одинаково наполненных грустью, будит во мне щемящую тоску, знакомую до боли. Как будто смотришь в зеркало, отражающее не собственное лицо, а лицо потерянной, забытой сестры.
Сердце болезненно сжимается. Маленькая Вера… неясный призрак девочки из сна или обрывок другой, прожитой жизни. Я могу вспомнить отчетливо, но чувство потери жжёт огнем в груди. Вера… имя, шепнувшее забвением. И теперь, глядя на Армель, я вижу её отражение, её тень, будто время, сложилось в причудливую петлю, даруя второй шанс защитить ту, кого я не смогла уберечь тогда, в прошлой жизни.
Внезапно настигает чувство ответственности, острое и болезненное. Я словно просыпаюсь, осознавая глубину одиночества маленькой Армель. Мне, её старшей сестре, предстоит стать для нее всем: матерью, отцом, защитницей. В голове мелькает мысль о жестокой участи лекаря, о зловещих словах дяди. Страх сковывает сердце, но сквозь пелену отчаяния пробивается искра надежды, маленький лучик решимости защитить свою сестру от надвигающейся тьмы. Я должна выжить, должна выстоять. Ради Армель. Ради себя. Я хочу жить…
Я так мало успела в прошлой жизни, хоть и прожила пятьдесят лет. Ведь не просто так, случайно я попала в этот мир, в это тело? Высшие силы подарили мне новую жизнь не напрасно. Я должна многое сделать, многим помочь.
Вот только кто поможет мне? Кто поможет моей маленькой сестрёнке?
Я протягиваю слабую руку, касаюсь нежной щеки Армель. Под моими пальцами чувствуется легкий холодок, хрупкость, будто девочка сделана из фарфора. Страх волной захлестывает меня — страх потерять и эту маленькую душу, страх оказаться бессильной перед надвигающейся тьмой.
Нет, я не позволю этому случиться. Я стану стеной, щитом, покровом, я смогу защитить Армель от всего зла, что таится в этом проклятом замке. Я сделаю то, чего не смогла сделать тогда, в той, прошлой жизни. Я должна встать на ноги и сбежать из этого проклятого замка. А иначе мы с сестрой станем жертвами жадности и амбиций нашего «дорогого» дядюшки Этьена Лекроя.
Возвращается Софья и тихо всхлипывая, стараясь не потревожить меня, уводит сестрёнку.
В комнату проскальзывает бледный луч предвечернего солнца, выхватив из полумрака фигуры вошедших: пожилого слугу в потертой ливрее и графа Этьена Лекрой. В руках графа покачивается стеклянная мензурка с мутным отваром, и от этого вида я шарахаюсь, словно от змеи.
— Выпей, дитя мое, — зловеще звучит его низкий, вкрадчивый голос, прикрывающий стальной холод за показной заботой, — Это ради твоего же блага.
Я отчаянно мотаю головой. Нет! Я чувствую обман, ложь, смертельную опасность, исходящую от этой жидкости. Отравленный яд лжи и бессилия уже оплетает моё сердце. Я понимаю, если выпью эту гадость, то никогда уже не встану с этой кровати.
Тогда Шадоль, слуга, сгорбленный временем и, казалось, совестью, бросается на меня. Он выкручивает мои тонкие руки, нашептывая искаженные мольбы:
— Послушай дядю, госпожа… просто выпей это. Ты просто уснешь, как и твоя мать. Всем так будет лучше…
Его слова, как плевки, обжигают душу. В них звучит не только покорность, но и глухая, отчаянная надежда на избавление от тягот, на спасение от медленного угасания замка.
И вдруг — хватка, железная, безжалостная. Этьен Лекрой хватает меня за горло, сдавливая, перекрывая дыхание.
— Выпей! — рычит он, в его глазах плещется безумие, одержимость властью и жажда возрождения. — Замок в упадке, ты бедна как церковная мышь! А я… я смогу возродить Лекрой! Замок Лекрой будет процветать! Мои дети должны стать наследниками Лекроима.
Он насильно вливает содержимое мензурки в мое горло. Едкая, горькая жидкость обжигает изнутри, и в моём сознании вспыхивают последние искры отчаяния, страха, и привязанности к маленькой Армель.
Прости малышка, я не смогу тебе помочь….